|
|||
Татьяна Алюшина 1 страницаСтр 1 из 14Следующая ⇒
Татьяна Алюшина На грани счастья
– Ну нет, дорогая! – заявил Гришка и, ухватив Дарью за руку, выдернул ее с начальственного места. – Раз уж я пропустил все самое интересное, сядешь со мной, учиню тебе допрос с пристрастием! – И кто виноват, что ты всегда «норовишь прийти, когда разгар событий кончен»? – посмеиваясь, процитировала она его же любимую фразу и включила начальницу: – А кстати, почему мы тебя все ждали? Ты где задержался‑ то, конь наш вороной? Не по амурным ли делам? – Об этом позже! – подражая актеру Буркову из известного фильма наклоном головы, выражением лица и отсекающим жестом руки, отложил вопрос Гришка. И, не выпуская ее руки, двинулся по проходу, но был остановлен молниеносным движением Эллочки, ухватившей начальницу за свободную руку. – Нам тоже интересно! – возмутилась Эллочка. – Пусть она здесь сидит и всем рассказывает! – А я буду громко ее пытать! – пообещал Гришка, состроив инквизиторскую мину, чмокнул Эллочку в нос, высвобождая из ее цепких лапок «подследственную». Эллочка поборолась для виду, но сдалась, как и следовало ожидать. Одержав викторию в баталии за эксклюзивное внимание начальницы, Гришка двинулся далее по проходу, таща Дарью за собой, к месту своей обычной дислокации в автобусе, на последнее двойное сиденье. Закинул почти небрежным жестом свой ноутбук на задний, четырехместный ряд сидений. На аккуратно сложенный, мягкий – заметьте! – мягкий реквизит, позволявший расчетливую демонстрацию такого небрежения к любимому предмету производства и, собственно, всей жизни. Чуть оттеснив Дарью, Комаров лихо скакнул на облюбованное место у окна, картинным, нарочитым жестом указав ей на сиденье рядом. Дарья с сомнением посмотрела на предложенный «пыточный стул», повернулась к салону и с тем же сомнением посмотрела на свою команду. Народ замер в последней стадии разбираемого любопытства, готовый внимать «чистосердечке». Аж повыворачивались все на своих местах, Ленка с Оксаной так вообще встали на своих сиденьях на колени, высунув любопытные головушки над спинками кресел. – Ладно, Малюта! – сдалась с театральным вздохом смирения Дарья. – Чини свой допрос, изувер! Гришка в предчувствии интриги развернулся спиной к окну, дождался, когда Дарья сядет, и с улыбкой кота, интересующегося у пойманной мышки: «Жить хочешь? », нежненько так спросил: – Ну что, Дарь Васильна, согрешила? И Дашка, собравшаяся было подыграть, сценически вздохнула и принялась каяться, глядя в этот момент почему‑ то не на Гришку, а дальше, поверх его плеча в окно. Вот почему?! То ли щелкнуло что‑ то в уме, то ли боковым зрением уловила некое странное, нелогичное движение – бог знает! Она единственная в эти последние четыре секунды смотрела за окно на перекресток, который они проезжали! Все смотрели на них с Гришкой! Даже водитель Михалыч, хоть и не сводил взгляда с дороги, внимательно слушал, что происходит в салоне, периодически многозначительно хмыкая и качая головой из стороны в сторону, не отставая от коллектива, – веселился! А Дашка смотрела в окно! Единственная смотрела и видела летящую на них смерть! И что‑ то случилось в этот момент с ее сознанием, оно словно включило какие‑ то резервные механизмы, вытворяя немыслимые штуки… Движение вокруг нее как бы замедлилось, растянувшись во времени, как муха, залипшая в меду, еле барахтающаяся в тщетной последней надежде спастись. И окружающее пространство стало ярким, четким до самой миллиметровой детали, как выхваченное мощным прожектором. Находившиеся в автобусе люди, выражение их лиц, детали одежды, даже обивка кресел казались насыщенней, как на проявившейся картинке, и грузовик за окном, несущийся наперерез их автобусу, его цвет, номер и лежащая на руле голова водителя, поблескивающая вспотевшей лысиной в обрамлении коротких седых волос, мотыляющаяся от движения в разные стороны. И пляшущие в солнечном луче пылинки рядом с улыбающимся лицом Гришки… И только мысли не попали в эту тягучую медовость, проносясь в голове с обычной скоростью, но тоже как‑ то странно – пучком, по нескольку сразу – осознаваемые, ощущаемые. «Мы не успеем! » – констатировало Дашкино сознание. И чей‑ то незнакомый металлический голос, как метроном в ее голове, отсчитывал секунды: «Раз…» «Нет, господи, нет! » «Два…» «Я не хочу!!! » «Три…» В последний момент отсчитываемого междусекундья Дашка успела рвануть на себя Гришку от стекла, от смерти, и обхватить его голову рукой! «Четыре!!! » Их отбросило к правой стороне автобуса, и в дробленые мгновения этого полета она слышала жуткий грохот корежащегося металла, звон бьющегося стекла и успела подумать: «Ты ошибся, не судьба! » И почувствовала чудовищную, какую‑ то нечеловеческую боль сразу в нескольких местах тела, сопровождаемую колокольным звоном в голове от удара. И провалилась в темноту.
– Дашка!!! Откуда‑ то сбоку продирался, прорывался в темноту, где она находилась, чей‑ то голос. Он был здесь инородным, чуждым, отвергаемым самой сущностью черноты, но, разрывая в клочья от самой границы тьму‑ тьмущую, крушил, настаивал: – Даша!!! …И‑ и‑ и‑ и – хлоп! Включилась, вернулась в присутствие Дарья. «Да, да. Я здесь», – мысленно ответила она зовущему голосу. И попыталась открыть глаза. И следом за вернувшимся сознанием ее догнали шаставшие где‑ то до сих пор ощущения, чувства, жизнь. И запах! И вкус! Она почему‑ то никак не могла разлепить веки, что‑ то теплое, вязкое мешало им открыться, это первое, что ощутила Дашка, а следом хлынули всем скопом, как из прорвавшейся трубы, спешившие заявить о себе иные чувства. Запах, такой странный, перенасыщенный. И металлический вкус во рту. И что‑ то теплое текло ей на лицо. Дашка сильно зажмурилась и попыталась разлепить веки еще раз, получилась лишь слабая щелочка света, она повторила несколько раз «жмурки», с третьей попытки смогла разлепить веки… и ни черта не увидела, кроме ярко‑ алого фона перед глазами. Дашка интуитивно потянулась протереть глаза, но такое, казалось бы, простецкое движение не получилось, – руку чем‑ то сильно придавило. Дарья попробовала другой, левой рукой – эта шевелилась, хоть по ощущениям тоже была прижата. Тогда она попробовала двигаться всем телом. И обнаружила ужасное: двигаться она не могла! Вернее, не совсем так глобально: «не могла», тело‑ то двинулось совсем немного, но это отозвалось такой чудовищной и разнообразной болью в нем! Болью ужасной во всех частях этого самого тела! Господи боже мой! Зачем она только отозвалась на тот голос и выбралась из темноты?! Боль!!! Колющая, режущая, разрывающая, жгучая, сильнейшая!! Везде! Но и это, как ни замедлило выясниться, оказалось не самым страшным! Она не могла дышать! Придавленная чем‑ то тяжелейшим, неподвижным сверху и, черте поди знай, чем‑ то еще с боков, Дашка не могла вдохнуть! Безумная, жуткая, чернюшная паника накрыла ее, как утопила, с головой, утягивая в безвозвратный омут! И она погружалась, трясясь всем нутром от животного ужаса, судорожно распахивая рот и пытаясь, пытаясь, пытаясь вдохнуть! Ей хотелось кричать, орать надсадно! Разорвать горло и легкие криком и пробиться, пробиться к вдоху, к воздуху, пусть к боли, но к жизни!! – Даша!!! Краем затухающего сознания она снова услышала тот же голос, очень знакомый, важный, единственно нужный и правильный сейчас голос… И паника с ее напарником – безумием, уже почти пожравшие Дарью, отпустили, отступая перед силой и властностью зовущего ее по имени голоса. «Я сейчас, сейчас! » – подумала она, как пообещала. И волевым сверхусилием мысленно ухватила себя за горло, заставляя прекратить суетные, бесполезные попытки вдохнуть, ослабляя, ослабляя, изгоняя убийственный панический ужас, вспомнив, как учил ее папа: «Если подавилась или у тебя перехватило горло так, что не можешь вдохнуть, сразу – запомни – сразу! – прекрати делать попытки вдохнуть и пугаться перестань! И очень осторожно, потихоньку втягивай воздух через нос! » Очень осторожно, через нос она попробовала втянуть воздух… И закашлялась, втянув вместо воздуха в горло вязкую горчащую массу! И почувствовала такую обжигающую, непереносимую боль в легких, что на мгновение перед глазами поплыли темные круги в ярких салютных вспышках! «Спокойно! – успела прикрикнуть на себя Дарья до наступающей уже паники. – Еще раз! » Еще раз! Очень осторожно! Перестали дергаться. Остановились. Втягиваем воздух через нос. Ос‑ то‑ ро‑ жно! И получилось! Тоненькой струйкой воздуху удалось пробраться в легкие! Еще раз – остановились, не дышим, вдыхаем! Еще раз! «Разлепи глаза, что ты зажмурилась! » – покрикивала она на себя. Разлепила – алая, яркая пелена! Дарья принялась осторожно высвобождать левую руку. Господи, как же ужасно больно! Везде! От любого сантиметрового движения, от осторожного вдоха – больно! «Давай, давай, Дашенька, ты справишься! » – как могла подбадривала она себя. Вытащила! Протерла глаза и посмотрела – красное! Стоп! Красное – это у нее на пальцах, но пальцы‑ то она видит! И вот тут‑ то случился самый полный, настигнувший ее амбец! Оказалось, что до этого момента был еще «марципанчик», почти белая полоса! И – бац! – она осознала и вспомнила все и в один миг! Сразу! «А вот это провал, Штирлиц! » – почему‑ то подумалось ей именно этой фразой. Странно, но что‑ то близкое к истине. Она услышала стоны, чье‑ то безудержное рыдание, какую‑ то суету и крики, голоса там дальше за стонами и плачем и наконец поняла, что чувствует перенасыщенный тошнотворный, резкий запах крови. И вкус крови… Протерев глаза еще раз, Дашке удалось сфокусировать зрение и разглядеть, что на ней лежит человек, придавивший ее всей массой. А сверху него, погребая их под собой, навалено что‑ то непонятное, и через это непонятное пробивается приглушенный свет разных ярких оттенков. И человек лежит странно – его голова упирается ей в правое плечо, а из его шеи в верхнюю губу Дашки струей, порциями в ритме бьющегося сердца хлещет кровь. Не успев ничего сообразить, она протянула руку и сильно, тремя пальцами, надавила на рану, остановив этот «гейзер», и только потом поняла, что где‑ то слышала или видела по телевизору, что именно так надо делать. Зачем? Какая разница сейчас – надо и надо! Главное – сильно давить и не давать крови вытекать. Кто лежит на ней, Дарья так и не поняла в те первые минуты. – Даша!!! Совсем рядом проорал тот же голос, знакомый, родной, но так ею и не опознанный до сих пор, и она рванулась ответить, позвать… И кровь, которой был полон ее рот, перекрыв горло, протекла в желудок. И Дашка поняла одновременно два факта: первое – что ее сейчас вырвет, и второе – что она задохнется от этого! Совсем! Окончательно! И ей показалось, что у нее завыло сердце, как‑ то по‑ волчьи безысходно завыло, прощаясь, что ли. «Нет! Нет! Нет! » – просила и уговаривала она себя. Ей нельзя умирать! Она не хочет, не может, не будет умирать! Из глаз потекли бессильные слезы смирения перед поражением, перед пониманием, когда осознаешь, что все! Все! И ничего уже не сделать! «Плакать нельзя! » – вяло подумала Дашка, почти уже сдавшись, отступив перед более сильной «дамой с косой»… Почти… – Даша!!! Взорвался в мозгу, пробился через смертельное смирение голос зовущий. «Власов! » – поняла наконец она. И на вот такой малю‑ ю‑ юсенькой, ничтожной грани между небытием, уже принятым осознанно проигравшей, и еле державшими паутинами живой пока еще реальности она предприняла попытку жить. «Власов!! » – рванула она к нему всем последним живым. И ухватила жесткой рукой воли второй раз свое горло, и перестала дышать на время, и обматерила себя витиевато и с выкрутасами: «Так, Васнецова! Мать твою! Собралась! Подыхать в другой раз будешь! Сопли тут распустила! Какого хрена! Так! Плакать нельзя! Блевать тоже нельзя! Давай дыши! Медленно! Но со вкусом! » И осторожно, осторо‑ о‑ ожно, медленно‑ медленно начала втягивать воздух носом! Раз, два, три – вдох! Раз, два, три – выдох! Еще раз, еще раз, еще… Вот так! «Молодец! А ты испугалась! – похвалила себя, отчего снова захотелось плакать. – Нельзя, Дашенька! Дыши, дыши! » Почувствовав, что жизнь вернулась, узаконилась и закрепилась, слабенько, но все же, и похватала и подбодрила себя: «Дыши, дыши! Власов тебя вытащит! И вытащит, и спасет! Уже спас! – И пропустила последнюю предательскую мысль: – От всего! » И быстро‑ быстро заморгала, загоняя смертельно опасные в прямом смысле слезы назад, в стойло.
Засунув руки в карманы брюк, он стоял и смотрел на удаляющийся автобус, увозивший Дашку. «Да ладно, Даш, не решила ты ничего, – скептически хмыкнул он про себя, – все ты знаешь теперь и все ты решила! » Он улыбался, чувствуя еще тлеющее тепло в груди от ее последнего бесшабашного поцелуя. – Игорь Николаевич, – выдернул его из теплой неги голос Марии Семеновны. – Я хотела еще раз поблагодарить вас! Мы все вам так благодарны! Дети в полном восторге! Впрочем, что я говорю, вы сами прекрасно видите. Вон машут до сих пор! Власов нехотя оторвался от смакования внутренней радости и теплоты под созерцание удаляющегося автобуса, перевел взгляд на директрису, с нее на детей, которых пытались отвлечь от активного махания вслед уезжающей воспитательнице, и снова посмотрел на стоящую рядом женщину: – Не за что, Мария Семеновна. Замечательно, что у детей получился праздник. Я и сам получил огромное удовольствие… – Засим господин Власов споткнулся словесно, но сумел‑ таки замаскировать заминку, добавив конкретики высказыванию: – От представления. Вряд ли, даже обладая весьма красочным воображением, директор детского дома могла представить, какое именно удовольствие получил господин Власов. Хотя… Их утреннее совместное появление и Дашкин жаркий, совершенно сумасшедший поцелуй оставляли мало вариантов для толкования. Впрочем, чье бы то ни было мнение и суждение его волновали меньше всего, особенно в их с Дарьей случае. Но от одной этой словесной заминки у него пробежала горячая волна по позвоночнику, ударив еще не остывшими воспоминаниями в положенных местах. – Вам тоже спасибо, Мария Семеновна, – поспешил соблюсти реверансы он, отвлекая себя от не совсем уместных в данном разговоре ощущений. – За прекрасную организацию как принимающей стороны. – Это наша работа! – радостно ответила директриса. Но Власов уже не слушал, кивнул и отвернулся, вновь посмотрев на уменьшающийся автобусик. Можно было так стоять и смотреть, пока он не превратится в точку на горизонте, на прямой, как стрелка вектора, дороге, и думать свое, но его уже отвлекли и мешали детский гомон и голоса воспитателей, утихомиривавших возбужденных ребятишек. И Игорь уже разворачивался, чтобы идти к своему джипу, припаркованному у ворот лагеря, но поглядывал на дорогу. Автобус отъехал где‑ то с полкилометра и приближался к перекрестку. Вот, пропуская по главной дороге автобус с проселочной перекрестной, подъехал и встал старенький синий жигуль, подняв шлейф пыли. Власов уже шел к воротам и отворачивал голову, когда заметил что‑ то настораживающее там, на проселочной дороге, за жигулем. Он остановился, развернулся, вгляделся и увидел несущийся на огромной скорости КамАЗ. «Козел! – ругнулся про себя Игорь. – Вот узнаю, что за лихач хренов, урою! » Не снижая скорости, КамАЗ приближался к мирно стоящему жигуленку! Власов напрягся всем телом, сделав непроизвольный шаг вперед, быстро прикидывая расклад на дороге: успеет автобус проскочить или тормознуть, заметит его водила опасность слева, остановится грузовик? «Нет! » – сначала понял, почувствовал он, отказываясь верить. – Нет! – тихо, вслух, когда увидел, что, зацепив и отбросив левым бортом, как букашку незначительную, жигуль, КамАЗ пер на выехавший в это самое время на перекресток автобус. – Не‑ е‑ ет!!! – заорал Власов. Видя, как на всей скорости разогнавшийся КамАЗ врезается в левый бок мини‑ автобуса, круша и кромсая металл и убивая людей в нем! Автобус, словно подброшенная игрушка, от удара отлетел на обочину и, перевернувшись, рухнул на крышу в кювет. Власова вывел из ступора, остановив непроизвольный рывок к бегу, дикий крик сзади. – А‑ а‑ а‑ а!!! – кричали несколько голосов одновременно. Страшно, дико, как‑ то по‑ звериному кричали, но ему этот вопль помог! От этого крика мозг переключился с животной потребности бежать и доставать из того месива Дашку на режим принятия решений, ответственности и необходимости быстрых разумных действий. В какофонии звуков, неразберихе – вое‑ крике женщин, плаче детей, бешено бьющем барабаном в ушах стуке крови – он уже действовал. – Молчать!! – проорал Власов, разворачиваясь назад. И, стремительно двигаясь, практически бегом, к своему джипу, отдавал приказы на ходу – громко, четко, по слогам: – Уведите детей! Мария Семеновна! Быстро! Вашего врача, медсестру, пусть возьмут бинты, жгуты, шины, обезболивающее, какое есть! Простыни, одеяла! Всех охранников и мужчин туда! Носилки, если найдете! Вызывайте скорую, ментов, пожарников! В МЧС я позвоню сам! На ходу! Четко, конкретно, без истерик! На бегу достал сотовый, вскочил в машину, завел и, разворачиваясь, выкручивая руль одной рукой, второй искал в записной книжке на телефоне нужный номер, начальника областного отделения МЧС. Там классные ребята, профи высшего уровня, он знал! Он очень хорошо знал, поэтому и звонил напрямую. – Кондратьев! – ответили степенным голосом. Он уже мчался по дороге туда, к Дашке. – Власов! Василь Кузьмич, на перекрестке возле детского лагеря «Солнышко», у меня здесь, КамАЗ врезался в «мерседесовский» мини‑ автобус. В нем двенадцать человек. Три парня, водила и восемь девчонок из Москвы. По ходу еще и жигуль зацепил с пассажирами. Давай своих на вертолете, а то районные пока дочапают! Не прерывая разговора, завизжав тормозами, остановился у места аварии, выскочил из машины, с такой силой раззявив дверцу, что она аж заскрипела. – Не лезь сам! – прокричал Кондратьев, поняв, что Власов уже в деле. – Рванет к е…й матери! Встречай борт, уже высылаю, мои разберутся! Слышишь, не лезь! – Там восемь девчонок, Кузьмич, – ответил ровным голосом Власов. И, зашвырнув телефон через открытую дверцу куда‑ то в машину, побежал к автобусу, на ходу сдирая с себя легкий летний пиджак и обматывая им правую руку. – Дашка!!! – проорал он, упав на колени рядом с лежащим на крыше автобусом. Он собирался сбивать остатки стекол, застрявших в рамах, но оказалось, что этого не требовалось. От того, что он увидел, сердце остановилось, застопоренное ужасом и ударившей в висок мыслью: «Там не может быть живых! » От страшного удара все двойные кресла левой стороны, кроме последнего, вырвало с корнем железных оснований, и, превратившись в огромные режущие ножи миксера, они рвали, кромсали и крушили все, находившееся внутри салона, когда автобус переворачивало. В оконных проемах не то что кусков стекол не остаюсь, из них повылетали даже резиновые уплотнители. По жухлой запыленной траве вокруг разбитого остова раскидало какие‑ то ошметки – части сидений, резиновые уплотнители, стекольное крошево, куски реквизита, костюмов, казавшиеся нереальными, инородными яркими пятнами на земле, короб с аппаратурой, покореженный ноутбук с полуоторванной крышкой, что‑ то еще – и девушку. Власов тряхнул головой, со всей дури засадил по железному борту кулаком, избавляясь от холода безысходности. Сцепил зубы и с удивлением посмотрел на свою руку, не почувствовав боли от удара, которую ожидал. Рука все еще была обмотана бесполезным за ненужностью задачи пиджаком. – Твою мать! – выругался Власов и, разматывая пиджак с руки, кинулся к девушке. Она была без сознания и лежала на животе, словно спала, вытянувшись в струнку. Живая! Ничего! Он ощупал ее с головы до ног, перевернул с максимальной осторожностью, ощупал спереди. Переломы. Несколько. Скорее всего, внутреннее кровотечение и сотрясение мозга. Ей бы в больницу прямо сейчас! А он ей помочь в данный момент ничем больше не может. И Власов побежал назад. – Даша!!! – Помогите, – услышал совсем рядом. Девушка. Какая‑ то девочка лежала прямо возле окна, вся в крови, не разберешь и не узнаешь кто, но не его Дашка. – Сейчас, миленькая, сейчас! – пообещал Власов и протиснулся в проем к ней. Она странно лежала, как‑ то вывороченно – бедра наверху, на устоявшем чудом одиночном кресле правого борта, а тело внизу. – Так, милая, – успокаивал он голосом, устраиваясь возле нее, – сейчас осторожно попробуй пошевелить руками и ногами, чуть‑ чуть, не сильно. Чувствуешь? – Да, – отозвалась она и заплакала. – Больно! – Это хорошо, хорошо! – скорее себя, чем ее, уговаривал он. Как мог осторожно, сантиметр за сантиметром, он подсунул правую руку под ее шею, почти нежно прощупал, там, где знал, что надо проверять, – вроде нормально. Ничего, у него сильные руки, он сможет удержать ее голову! – Так, девочка! Слушай меня внимательно! – заглядывая ей в глаза, четким, командным голосом говорил Власов. – Я буду тебя поддерживать под шею, старайся не двигать головой совсем. Поняла? – Да. – Молодец! Тебе будет больно, но нам надо вытащить тебя отсюда. Когда я начну передвигать твои ноги, придется потерпеть. Договорились? – Да. – Умница, – похвалил Власов. Подхватив девушку левой рукой под колени, не меняя положения правой руки, удерживающей шею в одном положении, он начал вытаскивать ее из автобуса. Она молодец! Терпела! Постанывала, прикусив губу, побелела вся от боли, но терпела! Он на всякий случай отнес ее подальше от искореженного остова. А хрен его знает! Вполне может рвануть, Кондратьев не зря предупреждал, а ему не до осмотра состояния машины и выяснения, бежит ли бензин, не искрит ли проводка. – Полежи, сейчас к тебе придут, помогут, ладно? – погладив ее по волосам, пропитавшимся кровью, уговаривал он. – Ладно, – согласилась девушка. – Даша!!! – проорал он, вернувшись к автобусу. Он прислушивался и всматривался в раскуроченное нутро, пытаясь определить, где люди. У него волосы шевелились на затылке от понимания реальности, но он не позволял себе более мыслей о бесполезности поиска живых! Вот когда всех достанут, тогда он об этом подумает! Следующим он обнаружил парня, лежавшего лицом вниз на перекрученных кресельных останках, с неестественно вывернутыми, изломанными ногами. Власов пытался нащупать пульс, но тщетно. Он вытащил его и уложил на землю, подальше от перепуганной девушки, чтобы не видела. Он почти подошел к автобусу, когда к нему подбежали охранники, врач и медсестра из лагеря. – Игорь Николаевич! – панически запричитала врачиха, ухватив его двумя ладонями за руку. – Я же не травматолог, я педиатр, я не знаю, что делать! Власов накрыл ее ладони своей и спокойным, тихим тоном спросил: – А когда у детей переломы и ушибы, вы знаете, что делать? – Ну конечно, я на специальных курсах училась, чтобы попасть в этот лагерь! – И смотрела на него глазами перепуганной лани, ожидавшей решения вожака, ведущего к спасению. – Вот и хорошо, – порадовался Власов. – Считайте, что они тоже дети. Вон там лежат две девочки ненамного старше ваших подопечных. Их надо осмотреть, остановить кровотечение, шины наложить, перевязать, а ребята вам помогут, отдавайте им распоряжения. – Он посмотрел приказным взглядом на четверых мужчин, пришедших с врачом, и молоденькую медсестру: – Справитесь? – Да, да, конечно! – заверила она, справившись с паникой, и позвала остальных: – Идемте! Надо осмотреть пострадавших! «Дашка, Дашка, Дашка! » – все это время билась одна мысль в голове, как набат. Без вариантов, без выкрутасов и предположений – худшего, страшного, лучшего – Дашка! – Дашка!!! – позвал он снова, пролезая в оконный проем автобуса. Девушка – и снова не Дашка. Он нашел ее, отцепив от погнутых поручней и выкинув через проем одиночное сиденье. Она истекала кровью от многочисленных порезов – это видно, а что там внутри?.. Без сознания. Это хорошо! Он как мог быстро ощупал, проверяя. На ощупь вроде все не так страшно, а там хрен его знает! Позвоночник‑ то не прощупаешь! Но ее надо срочно вытаскивать, иначе она умрет от потери крови. Срочно – это хорошо бы, но не так просто – ее придавило сбоку останками двойного раскуроченного сиденья, застрявшего передними ножками в поручнях. Он попробовал отжать, выдернуть – а вот вам хрен! Ладно! Вам его же! Власов перевел дыхание, осмотрелся повнимательнее вокруг. В месиве лежавшего на крыше, почти сплющенного с левого бока автобуса разобрать что‑ то с ходу было не так‑ то просто. Он вдруг заметил слева чью‑ то руку, торчавшую из этого хаоса, и с пальцев ее капала кровь. Нереально, как в дешевом ужастике, – алые струйки стекали по тонким девичьим пальчикам, по дорогому, навороченному маникюру на длинных ногтях и каплями падали вниз. Он нащупал пульс – есть, жива! Ладно, потерпи, милая, сначала подругу твою… – Даша! – позвал еще раз Власов. И холодная волна пробежала по спине, когда, прислушиваясь, он осознал, что не слышит ни стонов, ни иных звуков здесь, внутри. Зато он услышал звуки там, за ограниченными искореженным металлом пределами, – далекие сирены и четкий, гораздо более близкий звук лопастей вертолета. – Вот и гвардия подоспела, ребятки! – подбодрил он непонятно кого. Видимо, уже не слышащих. – Ну что, девочка, будем выбираться! – теперь уж персонифицированно обратился Власов к девушке, застрявшей под сиденьем. Он не просто так там осматривался, а с конкретной целью и нашел‑ таки островок, на который можно было встать в три погибели, разумеется, но для его идеи подойдет. Он уперся спиной в край кресла и надавил, отталкиваясь ногами. У него получилось с первого раза как бы протолкнуть кресло, засунув его еще дальше за поручень, освобождая девушку из зажима, и тут уж не до «танцев» вокруг позвоночника, он с первого взгляда понял, что у нее осталось несколько минут. Пока он с максимальной осторожностью выковыривал ее, как семечку из скорлупы, из‑ под завала, и помощь подоспела. – Что здесь? – деловито спросил кто‑ то, принимая у него девушку. – Кровотечение сильное, умирает, – пояснил он, передавая ее в умелые руки. – Игорь! – прогрохотал недовольным голосом рядом Кондратьев. Надо же, сам прибыл. Вроде бы происшествие не катастрофического масштаба, не рядовое, конечно, но и не столь серьезное, чтобы требовало его присутствия. Команда у него классная, справятся спокойно и без начальства. Однако ж сам пожаловал! «Где ты, Дашка? » – посмотрел по сторонам Власов еще раз перед тем, как выбраться. Кондратьев, выказывая недовольство, подхватил под руку и рванул наверх, помогая встать на ноги. – Здравствуй, Василий Кузьмич, – поздоровался Власов и сообщил спасателю, стоявшему рядом с ними: – Там девушка между сиденьями, только рука торчит. Живая, пульс слабый. И, присев на корточки, показал, где именно. Спасатель, присевший рядом, руку увидел, кивнул и стал сообщать в рацию. – А ты, Игорь Николаевич, видимо, здравствовать не собираешься, – ворчал грозно глава областного МЧС на поднявшегося с корточек Власова. – Я ж просил, не рискуй! – Может рвануть? – испугался Игорь. – Нет, уже проверили. – И, присмотревшись к окаменевшему лицом Власову, Кондратьев спросил: – У тебя там что, личный интерес? – Да, – жестко ответил Власов. – Она всегда сидит на переднем сиденье, развернутом, сразу за кабиной водителя. И замолчал, сцепив зубы до хруста, до боли в желваках на скулах, до спазма в горле. Кондратьев молча кивнул и отвернулся. Да, твою мать! Он и сам все прекрасно понимает! Он собственными глазами видел, что там внутри! От этого переднего сиденья вообще на хрен ни черта не осталось! Кондратьев тяжело похлопал его по плечу: – Ты не лезь больше, только мешать будешь. Ну, ты и сам знаешь, – и приговорил: – Надо ждать! «Ждать! » Вот это как раз ему сейчас противопоказано – ждать, бездействовать, разъедая себя незнанием, надеждой, таящей с каждой секундой! Кондратьев понял, что клокотало в нем. – Ты четырех человек вытащил, двух девочек спас, мы бы не успели, умерли бы девочки, да и парень тоже. Все! Жди! Всякое бывает, может, повезет. То, что вытворила судьба с этим автобусом, полным молодых, красивых девчонок и парней, под категорию «повезет» никак не подпадало. Рядом не стояло! Игорь перевел разговор. Его боль, страх, надежда и внутренний бессильный вой ярости – это только его!
|
|||
|