Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Должно быть стыдно умирать миллионером'^. 1 страница



Карнеги

§21. Наследственное право

Хозяйственная единица, сельскохозяйственное, промышленное или торговое предприятие служат не только целям извлечения прибыли для своего владельца, но и «общественному благу». Поэтому желатель­но, чтобы социальная функция хозяйственной единицы продолжала действовать и после смерти ее владельца. Было бы контрпродуктивно, если бы хозяйственные единицы, являющиеся инструментами орга­низованной жизни общества, умирали вместе с людьми, которые ими руководили, и должны были бы создаваться заново новыми людьми. Поэтому в каждом обществе должна быть урегулирована процедура признания нового владельца хозяйственной единицы вместо умерше­го. Каждому обществу необходим «порядок правопреемства»1.

Индивидуалистической формой порядка правопреемства является на­следственное правоит. Как и право собственности, наследственное право также зиждется на идее предустановленной гармонии между личными и общественными интересами. Интерес наследодателя со­гласно завещанию и семейные интересы согласно наследованию по закону также должны следовать общественным интересам. Иллюзор­ный характер этого предположения и стремление получить надежную гарантию для социальной функции еще менее взаимосвязаны в том, что касается наследственного права, чем в отношении собственности. Это можно объяснить тем, что современное наследственное право представляет собой довольно неопределенный компромисс между про­тивоположными системами и принципами, что оно объединяет такие разные формы наследования, как свобода завещания и наследование по закону без завещания, принудительный раздел наследства и столь же принудительное единство наследственного имущества2, что в нем лич-

1т> Удачнее высказал ту же мысль Г. Гейне по поводу французской революции 1830 г. (Werke Bd. 11, S. 159) «На этот раз бедняки одержали победу. Но она им не поможет, если они не победят также и наследственное право».

""' Обратите внимание: Е. НиЪег. Stammlers Zs. f. R. Ph. S. 69 f.

См. К. Renner. Die Rechtsinstitute des Privatsrechts und ihre soziale Funktion. 1929, S. 134 ff.

Различие этих трех форм наследования дается по: A. Menger. Das biirgerliche Recht u. die besitzlosen Volksklassen. 4 Aufl., 1908, S. 214 ff.


Философия права

ные, общественные и семейные цели (последние в зависимости от преоб­ладания индивидуалистических или надындивидуалистических взгля­дов на семью) крайне запутанным образом переплетаются между собой3.

Индивидуалистический принцип наследственного права - это сво­бода завещания. Она представляет собой свободу распоряжения соб­ственностью уже после смерти. Если тем самым произвольный поря­док наследования выступает как первичная форма наследования, то в отсутствие завещания предполагается, что закон, устанавливая ближайших родственников в качестве наследников первой очереди, следует невысказанной воле наследодателя.

Но наследование по закону, являясь правом на обязательную долю наследства, исходит из индивидуалистического принципа, правда, не с точки зрения наследодателя, а самого наследства. Во времена, когда не ощущалось настоятельной необходимости в экономических пере­менах, имели обыкновение ссылаться на то, что потребности, стиль жизни, личности домочадцев наследодателя строились на основе его имущественных отношений, что, как следствие этого, его имущество было своего рода семейным имуществом и что поэтому семья с ее «благоприобретенными притязаниями» имела полное право с пози­ций общества того времени продолжать пользоваться имуществом главы семейства уже после его смерти4. Если бы со всеми этими дока­зательствами из «жизни, лишенной риска» и можно было бы согла­ситься, то они были бы верны только в отношении узкого круга проживающих с главой семьи и пользующихся его помощью ближай­ших родственников. И наоборот, не подходили бы для обоснования современного права наследования по закону, не ограничивающего степень родства наследников, не связанных с наследодателем, так на­зываемых «смеющихся наследников». С окончанием эры «больших семей», объединяемых кровнородственными связями под одной фа­милией, за исключением редких дворянских и еще более редких бур­жуазных отцов семейств, «была потеряна питательная среда для неограниченного права наследования по закону»5.

Семейную функцию наследственного права можно понимать не только в индивидуалистическом, но и надындивидуалистическом смысле. Се-

3 О принципах наследственного права см. обзор: Boehmer in Nipperdeys.
Grundrechte u. Grundpflichten der Reichsverfassung. Bd. 3, 1930, S. 262 ff.

4 Cm. Schaeffle. Kapitalismus u. Sozialismus, 1870, 4. Vortrag.

s См. также труды заслуженного реформатора права G. Bamberger. (Justizrat in Aschersleben). Fuer das Erbrecht des Reiches, 1912; Erbrecht des Reiches u. Erbschafttssteuer, 1917.


§ 21. Наследственное право

мья не только совокупность межличностных отношений родственни­ков, но и стоящее над ними надличностное целое, которое не ограни­чивается кругом личных отношений, связывает воедино вне времени и степени родства нынешние и прошлые поколения, близких и даль­них родственников. Символом такой надындивидуалистически пони­маемой семьи служит «незапятнанность честного имени» семьи; индивид должен относиться к нему с уважением и жертвенностью. Но если наследственное право призвано служить материальной осно­вой общественного бытия понимаемого подобным образом семейно­го союза и обеспечивать «splendor familiale» (великолепие семьи), то наследственное имущество должно оставаться неделимым. И если се­мейной функцией наследственного права в его индивидуалистической ипостаси предписывается «раздел наследства», то в своей надындиви-дуалистической ипостаси оно предписывает объединение наследствен­ной массы - фидеикомисс, право единонаследия.

Однако здесь демократическая точка зрения на равенство вступает в противоречие с тем, как решен вопрос о фидеикомиссах в ст. 155 Конституции. Но большое количество лишенных наследства возникает не только из-за фидеикомиссов наследственного права меньшинства. Наследственное богатство порождает свою противоположность -наследственную бедность. В наследственном праве, по словам В. Рате-нау6, «вся суть расслоения нашего общества, вся закостенелая и неспо­собная к изменениям система распределения национальных богатств. Приливы и отливы жизненной энергии, определяющие круговорот в природе, щедрые пожертвования денежных мешков - все бледнеет перед рукотворной силой человеческой судьбы. Она обрекает проле­тария на вечное услужение, богача - на вечное наслаждение». На осно­ве приведенных соображений выдвигались требования даже при сохранении частной собственности ограничить или отменить частное право наследования. Если обход таких законов можно предотвратить, например, посредством дарения среди живых, то отмена частного наследственного права способствовала бы объединению народного достояния в обозримом будущем в руках государства и создавала бы предпосылки для социализма.

Но в пользу индивидуалистического наследственного права, а также в пользу принудительного объединения наследства приводят, наряду с «семейно-социалистическими», еще и социальные доводы. Мы видели, что правопреемство необходимо для функционирования действую­щих хозяйственных единиц уже после смерти их создателей. Созна-

6 О грядущем, 1917, стр. 129.


Философия права

ние того, что они будут продолжать жить в своих предприятиях -сильный побудительный мотив в сфере экономики и культуры. Прин­цип понимаемого таким образом правопреемства гласит: «К наслед­ству может быть призван лишь тот, кто продолжает дело реализации истинных целей собственника»7. В ком, спрашивается, могло бы дело наследодателя найти свое лучшее продолжение, как ни в тех, кто до­стиг больших успехов в сфере деятельности наследодателя и вместе с ним, или в тех, кого он сам подготовил в качестве своих последовате­лей и в ком видел своих наследников по закону или по завещанию8?

Совершенно очевидно, что эти социальные обоснования наследствен­ного права не подходят для действующего наследственного права, принудительного раздела наследственной массы, случайностей не­ограниченного наследования по закону. Но не только с точки зрения наследников, но и наследства наследственное право утрачивает свою социальную функцию. Наследство в наши дни представляет собой в подавляющем числе случаев не единую имущественную массу, под­чиненную определенной хозяйственной цели, массу, которая не могла бы быть ликвидирована без потерь, а конгломерат, сумму, бесфор­менную массу ценностей. Мы уже проследили в параграфе «о собствен­ности» процесс развития от собственности к имуществу, от качества к количеству. Случайные нагромождения ценностей, сейф, набитый разнообразными акциями, облигации, государственные займы и зало­говые расписки - это не то, что требуется для поддержания функцио­нирования хозяйственной единицы. Именно потому, что наследство имеет преимущественно количественный характер, становится воз­можным принудительное разделение наследства. Хозяйствующие субъекты, деятельность которых должна продолжаться при смене ру­ководителей, в условиях обезличенной экономики, когда на смену эпохи индивидуальных предприятий приходят юридические лица, показывает сферу действия наследственного права.

Таким образом, проблемы, рассматриваемые в области вещного и се­мейного права, в сфере наследственного права приобретают особую остроту. Вся современная проблематика индивидуалистического наслед­ственного права выражена в ст. 154 Конституции Веймарской республи­ки: индивидуалистическому наследственному праву противостоит доля государства в наследственных имениях, индивидуалистической функции наследственного права - его социальная функция, а над са­мим наследственным правом занесен дамоклов меч закона.

7 См. Buschauer. Das Erbunrecht, 1918, S. 53.

8 См. Schafle, a.a.O.


Пусть долгом осуждать и миловать он связан, Но в человеке человека видеть он обязан.

Гёте

§ 22. Уголовное право

Теория уголовного права традиционно различает учения об основа­нии и о целях наказания.

Вопрос об обосновании наказания исторически уходит корнями в то время, когда государство не было выражением народной воли, народ не участвовал в его становлении, и оно противостояло индиви­ду. Но даже в такой ситуации наказание индивида, осуществляемое по велению государства и во имя его целей, все же нуждалось в особом оправдании. Как говорил Кант, «с человеком никогда нельзя обра­щаться лишь как со средством достижения цели другого лица и нельзя смешивать его с предметами вещного права, против чего его защищает его прирожденная личность». (Пер. дан по: И. Кант. Соч. в 8 томах. -М., 1994. - Т. 6. - С. 366). То есть государство просто-напросто проти­востоит индивиду как «другое лицо»! При таком понимании роли го­сударства государственное наказание может быть оправдано двояким образом: доказательством того, что преступник сам хотел быть нака­занным, или что он это наказание заслужил.

Первая теория соглашения дается Фейербахом в его «Началах» в смыс­ле презумпции действительного согласия реального преступника с его наказанием: тот, кто, зная об уголовном законе, а Фейербах считает это знание непременным условием наказания, все же совершает пре­ступление, тем самым соглашается с заранее обусловленным, и это дает такое же право наложить на него наказание, как и требовать выполнения заключенного договора. Это эмпирическое учение исхо­дит из спекулятивного образа в форме договора, имеющего много обще­го с общественным договором, но с возможной оговоркой, заранее предусматривающей, что индивид в случае совершения преступления подлежит наказанию. Речь, конечно, идет не о реальном, а о вообража­емом индивиде, которому приписывается его добровольное согласие нести ответственность за последствия им содеянного. Мы повторяем ранее сказанное - вор хочет посредством нарушения чужрй собствен­ности обосновать свою собственную. Тем самым он в принципе согла­шается с тем, что нарушенное им правовое благо также заслуживает


Философия права

защиты. И если он признает в качестве защиты правового блага необ­ходимость наказания его нарушителя, то, соответственно, должен признать и свое собственное наказание. Человек, подделывающий до­кументы, использует доверие общества, которым он злоупотребляет, совершая свои подделки. Тем самым он соглашается с тем, что право­вое благо требует защиты, и, соответственно, с тем, что инструментом этой защиты является уголовный закон, который он сам нарушил. Поскольку преступник уже самим фактом своего деяния считается желавшим совершить то, что он должен был совершить, то, употреб­ляя выражение Гегеля, он почитается как разумное существо, а нака­зание рассматривается как его собственное право, содержащееся в его деянии.

Если теория соглашения представляет собой индивидуалистическое оправдание наказания, то теория возмездия обосновывает наказание логикой авторитарного образа мыслей1. Основным представителем и великим основателем учения об автономной этике поведения явля­ется Кант. Он приводит известную притчу в обоснование теории воз­мездия наказания, не зависимого от согласия и интересов индивида: «Даже если бы гражданское общество распустило себя по общему со­гласию всех своих членов (например, если бы какой-нибудь народ, населяющий остров, решил бы разойтись по всему свету), все равно последний находящийся в тюрьме убийца должен был бы быть до это­го казнен, чтобы каждый получил то, чего заслуживают его действия, и чтобы вина за кровавое злодеяние не пристала к народу» (пер. по: И. Кант. Соч. в 8 томах. - Т. 6. - С. 368-369). Совершенно неожиданно здесь «народ» выступает не как сумма индивидов, а как носитель соб­ственной надындивидуалистической ценности, которая переживает личные интересы индивида.

Негосударственное оправдание наказания в его обоих видах принад­лежит прошлому. Государство, основанное на народной воле, полу­ченной путем арифметического сложения или каким-либо другим способом «интегрирования», уже не противоречит индивиду как не­кое «другое лицо», а скорее означает «все мы». Оправдание пони­маемого подобным образом государства включает в себя право на наказание, являющееся неотъемлемой частью его содержания. Учение об основании наказания полностью поглощается учением об оправда-

ем. Е. Schmidt. Die Strafrechtsreform in ihrer staatsrechtlichen u. politischen Bedeutung. 1912, S. 10. Шмидт приписывает возмездие как основание наказа­ния индивидуалистическим взглядам, а как цель наказания - либеральным государственно-правовым воззрениям. См. также ниже сноску 2.


§ 22. Уголовное право

нии государства, и остается лишь учение о цели наказания, то есть о необходимости наказания для государства или, точнее, для государ­ства, общества и правопорядка. Эти различные возможности опреде­ления цели наказания станут очевидными, если мы будем выводить идею наказания из идеи права и трех ее ипостасей: справедливости, целесообразности и правовой стабильности.

1. Справедливость как обоснование наказания должна сперва пред­ставлять собой уравнительную справедливость, подобно тому как цена соответствует товару, вознаграждение - сделанной работе, возмещение - причиненному ущербу, наказание соответствует пре­ступлению как возмездие. Ранее мы рассматривали уравнительную справедливость, справедливость между равными как справедливость частного права. На деле же опосредование наказания критерием урав­нительной справедливости возвращает нас ко времени, когда уголов­ное право было частным правом, ко времени, когда государство вместо мести потерпевшего стало в качестве компенсации ему исполь­зовать наказание преступника, причинившего ему вред. Но даже пос­ле того, как уголовное право было признано отраслью публичного права, разумно было применять к нему критерий уравнительной справедливости, так как в правовом государстве государство, стоящее на более высоком уровне, вступает в многочисленные и разнообраз­ные отношения со своими гражданами на их уровне, уровне равен­ства, подобно тому как государство в уголовном процессе выступает в качестве равноправного партнера граждан в административных судах. Так что учение о возмездии является также отражением либе­ральных государственно-правовых воззрений на уголовное право2. С этим воззрением неразрывно связаны - в полном соответствии с «национально-либеральной» концепцией бисмаркского государства -авторитарно-надындивидуалистические воззрения учения о возмез­дии, в основе которого лежит уголовно-правовая теория, ориентиро­ванная на идею власти.

Теория справедливости противостоит целевым теориям уголовного права. Но и они обращаются к ней, правда, уже не к уравнительной, распределительной справедливости. Справедливое наказание означа­ет для нее не наказание, соответствующее преступлению, а наказание

Одностороннее надындивидуалистическое толкование, которое я дал цели воз­мездия наказания в своей статье в Aschaffenburgs Monatsschrift, Bd. 5, 1908/09, S. 1 ff., основано на убедительных аргументах. См. также R. Schmidt. Die Strafrechtsreform in ihrer staatsrechlichen u. politischen Bedeutung., 1912, S. 189 ff; Dannenberg. Liberalismus u. Straftrecht im 19. Jahrhundert. 1925.


Философия права

одного преступника по отношению к другому путем сравнения вины каждого из них. В то время как учение о возмездии может полно­стью"3" базироваться на идее распределительной справедливости, для теорий цели она недостаточна. Так как распределительная спра­ведливость наказания хотя и означает, что равно виновных следует наказывать равно, а обвиненных в различной тяжести преступлениях -соразмерно их обвинению, при этом остается неясным, согласно какому критерию следует определять, равно ли или различно бремя обвинения: по критерию вины, опасности или какому-либо иному критерию. В то же время распределительная справедливость обвинения говорит лишь о соотношении наказаний между собой, а не о степени их суровости или виде, и лишь о месте наказания в соответствующей системе наказания, а не о самой этой системе, не о том, какова в ней шкала наказаний - должна ли она начинаться с тюрьмы и телесных наказаний и кончаться смертной казнью или начинаться с денежного штрафа и кончаться пожизненным заключением. Ответ на эти вопросы, не решенные теорией справедливости, можно получить, опираясь лишь на второй элемент идеи права - целесообразность. Обращение к понятиям цели и целесообразности выводит наказание одновремен­но за рамки специфической идеи права, справедливости, чтобы оно служило целям государства и общества.

2. В этой связи мы вновь сталкиваемся с либеральными государствен­но-правовыми воззрениями на наказание. Но в данном случае они касаются не справедливости и права, как в случае с теорией возмездия, а идеи целесообразности и государства - в форме «теории устраше­ния», как ее назвал Фейербах. По примеру теории уголовного права эпохи Просвещения Фейербах в своей уголовно-правовой идее пара­доксальным образом превращает эту теорию устрашения в инструмент, связывающий уголовное право с законом и составом преступления, с одной стороны, и гарантирующий пропорциональное соотношение между преступлением и наказанием, с другой. Тем самым данная тео­рия становится сродни теориям возмездия3. Это, однако, означает, что теория устрашения, как и теория возмездия, отделяет преступление от преступника или преступника от человека. При этом лежащее в основе обеих теорий уголовно-правовое понятие преступника соответствует понятию лица частного права. Как в унаследованном от прошлых по-

'"" Не полностью: поскольку не талион, а только мера наказания, но не на­казание.

Но только в том, что теории устрашения, как и теории возмездия, может быть придано надындивидуалистическое направление. См. ниже, с. 164.


§ 22. Уголовное право

колений частном праве абстрактный рабочий является владельцем собственной рабочей силы, продавцом «труда» как товара, так и в уго­ловно-правовой теории возмездия и устрашения правонарушитель является абстрактным виновником собственного преступления. При этом уголовно-правовое отношение становится частичным отношени­ем, в которое вступает не весь человек, а лишь его виновная ипостась. Согласно индивидуалистическим воззрениям на трудовые отноше­ния, продается товар - рабочая сила. Аналогичным образом, согласно соответствующим уголовно-правовым воззрениям, рассматривается и преступление4. Уже в этой половинчатой природе уголовно-право­вых отношений особенно ярко высвечивается либеральный характер теории возмездия и устрашения. Либерализм повсюду ослабил связи лично-правового характера человека с человеком во всей его целост­ности и заменил четко очерченными частичными отношениями -в уголовно-правовых отношениях точно так же, как и в трудовых от­ношениях.

Либеральной публично-правовой теории возмездия и устрашения противостоит охранительное и исправительное учение как соци­альная уголовно-правовая теория. Как было показано выше, социальное право в противоположность индивидуалистическому праву - право не абстрактного и изолированного индивида, лица, преступника, а конкретной и «обобществленной» социализированной индивиду­альности. Подобно тому, как трудовое право признало, что рабочая сила не есть нечто отдельное от человека, а человек во всей его целост­ности, рассматриваемый с определенной точки зрения, так и социальное уголовное право признает, что преступление не есть нечто отдельное от преступника, а человек во всей его целостности, рассматриваемый с определенной точки зрения. Новое уголовное право стало развивать­ся под лозунгом: «Не преступление, а преступник». А следовало бы сказать: «Не преступник, а человек». Конкретный человек с его психо­логическими и социологическими особенностями стал предметом пристального внимания права. Понятие преступника приобрело различ­ные социально-типологические черты в охранительно-исправительной теории: профессиональный преступник (Gewohneheitsverbrecher) и случай­ный преступник (Gelegenheitsverbrecher), исправимый (Besserungsfahing) и неисправимый (Unverbesserliche), взрослый и несовершеннолетний

4 Е. Paschukanis. Allgemeine Rechtslehere u. Marxismus, 1929, S. 149 ff. Автор рас­сматривает параллельные отношения как казуальные: идея возмездия опреде­ляется через посредство «основной формы, которой подчинено современное общество, через форму эквивалентного обмена». - Против Кельзен. Arch. F. Soz. Wiss. u. Soc. Pol. Bd. 66, 1931, S. 433 ff.


Философия права

(jugendliche), полностью и ограниченно вменяемый. Таким образом, новую школу уголовного права можно смело назвать «социальной школой», так как она факты общественной жизни, бывшие предме­том изучения только социологии, ввела в сферу действия права.

Одновременно вновь возродилась теория устрашения. Но на сей раз не как описанная выше либеральная государственная теория, а в об­лике надындивидуалистического террористического уголовного пра­ва фашистского режима. Меморандум к новому Кодексу уголовного права (1930) недвусмысленно свидетельствует о том, что его создатели исходили из фашистской концепции государства как единого орга­низма. «Государство представляет собой не арифметическую сумму индивидов, а результат, синтез и обобщенную совокупность всех вхо­дящих в него индивидов, групп, классов. У государства собственная жизнь, собственные цели, собственные потребности и интересы. Они шире и продолжительнее, чем жизнь индивидов, групп, классов, и охватывают прошлые, настоящие и будущие поколения». Уголовное право такого государства защищает не общество, а само государство (difesa propria dello stato) и видит средство этой защиты в устрашении и обезвреживании преступника, что на практике выливается в вынесе­ние многочисленных смертных приговоров. «Человек, с которым дан­ное государство во главе со сверхчеловеком в качестве вождя имеет дело, не слабый, беспомощный, нуждающийся в поддержке, а сильная личность. Поэтому преступник действует, прежде всего, как враг, восставший против государственного режима, которому должны про­тивостоять устрашение и обезвреживание - наиболее важная кара­тельная функция государственной власти»5.

Карательный характер уголовного права возрожден в Советской Рос­сии. Советский Уголовный кодекс 1926 г. - кодекс государства пере­ходного периода. Он представляет собой редкую смесь авторитарног" уголовного права, соответствующего диктатуре пролетариата, и соци ального уголовного права, в котором бесклассовое общество предчув ствует и предвосхищает будущее. С точки зрения социальног уголовного права советское право не должно ставить во главу угл возмездие и наказание. Но в его авторитарном понимании наряд с функциями обеспечения правопорядка и исправления преступников решающую роль играет функция устрашения как цель наказания и особенно как «наиболее эффективная мера защиты общества». Это касается прежде всего политических преступников и выражается в многочисленных смертных приговорах.

5 Е. Schmidt. Strafrechtsreform u. Kulturkrise (Recht u. Staat, Heft 79), 1931, S. 18-


§ 22. Уголовное право

Но еще более характерной чертой, чем авторитарный аспект советско­го Уголовного кодекса, является его полный отказ от гарантий, прису­щих правовому государству. Наказуемые с точки зрения закона, деяния не являются преступлениями, если они в отдельных случаях не представляют опасности для общества. В то же время ненаказуемые с точки зрения закона деяния являются преступлениями, если в них усматривают угрозу «для общества»: принцип «nullum crimen sine lege» (нет преступления без закона) не действует в Советской России. Нарушен даже принцип «cogitationis poenam nemo patitur» (никого нельзя наказывать за мысли): в целом подлежат наказанию не только действия по подготовке преступления, но даже лица, «связанные с пре­ступным сообществом или представляющие опасность своими ранее совершенными преступными деяниями», подвержены мерам по за­щите общества.

3. Рассмотренная выше теория об исправительных и охранительных функциях уголовного права действительно может привести к этим последствиям в отсутствие третьего элемента идеи права - правовой стабильности. Это, несомненно, означает, что специальная теория предупреждения преступности не в состоянии самостоятельно опре­делить, каким должно быть уголовное право без взаимодействия идеи целесообразности, присущей этой теории, с идеями справедливости и правовой стабильности. Напряженность взаимоотношений между элементами правовой идеи особенно наглядно проявляется в уголов­ном праве. Если идея правовой безопасности гарантирует идею специ­альной правовой превенции от ее последствий, а именно наказывать и за подготовку, образ мыслей и идей, то идея справедливости, кото­рая требует применять в определенной мере одинаковый режим к лицам, находящимся в неравном положении, и к неравным отноше­ниям, с позиции идеи специально-превентивной целесообразности противится крайней степени индивидуализации. В противополож­ность этой антиномии уголовного права, основанного на наказании исправительно-охранительного характера, идея возмездия на деле до­казывает свою методическую эффективность; она служит одновремен­но оправданию наказания и его целевому назначению и воплощает идею справедливости и идею правовой стабильности.

И наконец, уголовное право, созданное для реализации идеи возмез­дия, несомненно, служит «наказанию» в то время, как уголовное пра­во в смысле исправительно-охранительной теории в конечном счете перестает быть правом «наказания». Советский Уголовный кодекс, од­нако, вслед за проектом Ферри заменил термин «наказание» на другие


Философия права

термины: «санкция», «меры по защите общества». Вряд ли есть необхо­димость подчеркивать, что понятие наказания в нынешнем уголовном праве столь же малоспособно служить мерилом нормативного содер­жания и рамок применения для будущего уголовного права, как и ме­тодическое удобство теории возмездия, представлять собой критерий для оценки возможностей унифицированного решения всех вопро­сов уголовно-правовой теории. Скорее наоборот, хотелось бы, чтобы уголовное право стало развиваться иначе, чем до сих пор, и чтобы улучшение уголовного права вылилось не в «улучшенное» уголовное право, а в исправительно-охранительное право, которое лучше, чем уголовное право, и которое стало бы мудрее и человечнее его.


Кто дал тебе, мучитель мой, власть надо мною? («Фауст», Маргарита в тюрьме)

§23. Смертная казнь

Лишь правовые воззрения надындивидуалистического характера мо­гут оправдать смертную казнь, лишь они в основном признают за го­сударством право на человеческую жизнь. Вот слова Бисмарка из речи 1 марта 1870 г.: «Не во власти человека без оправдания государства распоряжаться карающим мечом». Отказ от индивидуалистических воззрений на государство, послуживший основанием для возврата к смертной казни, наглядно иллюстрирует меморандум к новому фашистскому Уголовному кодексу Италии, в котором этот шаг вос­хваляется как триумф надындивидуалистических государственно-правовых воззрений: «Данная реформа еще одно подтверждение изменившегося духа итальянской нации, обретения мужественности и энергии нашим народом, полное освобождение нашей правовой и политической культуры от влияния чуждых идеологий, с которыми непосредственно была связана отмена смертной казни». Под этими идеологиями понимали прямо выраженные «индивидуалистические идеи, победившие по ту сторону Альп». Их рассматривали как оши­бочное утверждение Канта, что индивид - самоцель, и его нельзя ис­пользовать в качестве средства. Наоборот, истина заключается в том, что общество, рассматриваемое как единый организм и включающее в себя бесчисленные поколения, и государство, которое представляет собой его правовую структуру, имеют собственные цели, живут во имя этих целей, в то время как индивид - бесконечно малый и прехо­дящий элемент социального организма. И его действия, все его суще­ство должны подчиняться государственным целям».



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.