Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





ЧАСТЬ ПЯТАЯ 1 страница



 

 

В то осеннее утро 1928 года Стефен проснулся еще прежде, чем первый штифтик света прорезал темноту спальни, помещавшейся на первом этаже дома на Кейбл-стрит, окнами во двор. Некоторое время он лежал неподвижно, чувствуя рядом упругое тело жены, прислушиваясь к ее ровному дыханию; затем тихонько, стараясь не разбудить ее, вылез из постели и принялся одеваться, ощупью находя в темноте разложенную на стуле одежду — фланелевый жилет, саржевые брюки и толстый синий шерстяной свитер, который Дженни связала ему. В одних носках он вышел в коридор, трижды громко постучал в дверь Джо Тэпли и направился на кухню.

Газ мягко вспыхнул под уже налитым чайником. Стол тоже был, как всегда, накрыт. Через десять минут к Стефену присоединился капитан, и они вместе сели завтракать: на столе был горячий чай, хлеб со свежим маслом и сосиски. Они ели молча, и только уже перед самым концом Тэпли заметил:

— Ветер сегодня с запада.

Стефен кивнул и нагнулся к самому уху старика:

— Непременно надо поработать, пока тучи не рассеялись.

— Сегодня жди волны, будем надеяться, что руль выдержит. Я совсем разучился справляться с ним.

— Это вам прострел мешает.

— И нисколько: за весла я в любую минуту могу сесть.

Стефен встал, налил чашку чаю и отнес в спальню; накрыв чашку блюдечком, он поставил ее на столик у постели — иногда Дженни просыпается, когда они, уходя, захлопывают дверь. Затем он вернулся на кухню, надел ботинки и укоризненно посмотрел на Тэпли, который принялся было раскуривать трубку.

— Надо поторапливаться.

— А я готов.

Закрыв строптивую дверь с возможно меньшим шумом, они вышли на улицу и быстро зашагали к реке: ничто не отягощало их, ибо все необходимое находилось в сарае на пристани.

После того как они ушли, дом погрузился в глубокую тишину. Однако в половине седьмого зазвонил будильник. Дженни открыла глаза, поморгала, увидела возле себя на столике чашку с чаем, потрогала — холодная, как лед. Она укоризненно покачала головой и села в постели. Комната по-прежнему тонула в сероватом сумраке: деревянный мольберт, который Стефен смастерил себе, загораживал часть света. Дженни, одеваясь, просовывая руки в проймы рубашки, натягивая розовые шерстяные панталоны — быстро, ловко, с безотчетной грацией, несмотря на расплывшуюся, отяжелевшую фигуру, — подумала, что Стефен, наверно, успел добраться до Гринвича еще до рассвета.

Она мигом «запустила дом на полный ход», как она любила выражаться, и к восьми часам утра уже успела позавтракать, проветрить белье с обеих постелей, разжечь огонь под баком для кипячения белья и отнесла мисс Пратт поднос с завтраком. Без четверти девять мисс Пратт, постоянная жиличка, занимавшая теперь верхнюю комнату, выходившую во двор, отправлялась в школу-интернат в Степни, где она вела подготовительный класс. Дженни прибрала дом, застелила постели и, выглянув в заднюю дверь, с удовлетворением обнаружила, что на дворе дует свежий ветерок. А ведь был понедельник — день, отведенный ею для стирки.

Рассортировав белье и засунув крупные вещи в медный бак, она бессознательно принялась что-то напевать. Правда, получалось это не очень умело, но ее натуре была свойственна веселость. А кроме того, она считала себя счастливой женщиной, раз ей выпало на долю любить и обихаживать такого необыкновенного человека, как ее муж.

Она не понимала его и, видно, толком никогда не поймет. Да она и не пыталась, а лишь с нежным и ревнивым удивлением наблюдала за сменой его настроений, когда упорное молчание перемежалось взрывами восторга, а потом наступал упадок, — все это было так не похоже на ее собственную уравновешенность и здравомыслие. Его безразличие к еде, одежде и соблюдению условностей вызывало у нее изумление, и она только покачивала головой. Подумать только: она готовит ему такие сытные завтраки, а он забывает взять их и потом, проголодавшись, мчится в первую попавшуюся булочную, покупает кусок хлеба, разламывает и глотает на ходу.

Однако на его страсть к живописи она смотрела с мягкой снисходительностью. Это джентльменское занятие и как раз по нему, он находит в нем отдых и удовольствие, — словом, «какое ни на есть, а все-таки дело». Особенно одобряла она его увлечение речными пейзажами, так как это надолго уводило его из дома и заставляло бывать на свежем воздухе. Ибо если ее что-нибудь и тревожило — а она порой вдруг застывала, не докончив начатое, и озабоченная морщинка появлялась меж ее бровей, — так это состояние его здоровья… Не нравился ей этот кашель, ставший теперь постоянным, как неотъемлемая часть его существа. А он и не думает обращать на это внимания.

Но сегодня Дженни захлопоталась так, что не имела времени размышлять об этом. Когда все белье было развешено на заднем дворе и весело заплескалось на ветру, она приготовила себе второй завтрак — поджарила хлеба с сыром и решила побаловать себя крепким чаем. Затем сняла халат, надела платье получше, взяла корзинку и вышла из дому. Сегодня к ужину приедут Глины, и она решила приготовить тушеное мясо с овощами. После долгих препирательств с мясником, забраковав несколько кусков, она, наконец, получила то, что хотела. Затем она зашла к бакалейщику и в молочную, по пути заглядывая в витрины и уже несколько иначе, более пристально поинтересовавшись костюмом-тройкой, выставленным в «Ист-Лондон эмпориум», — она давно облюбовала его для Стефена «на случай выхода в свет». Вскоре она уже была дома и принялась резать мясо и чистить овощи. Она радовалась тому, что вечером у них будут гости, — ей нравилась Анна, которую она считала себе «ровней»: ведь Анна тоже сама вела хозяйство в маленьком домике на Тайт-стрит, который Глин купил четыре года назад, после того как, став человеком респектабельным, узаконил свои отношения с Анной и женился на ней. А кроме того, Дженни знала, что Стефен всегда рад Ричарду: если не считать капитана Тэпли, это был теперь его единственный друг и вообще единственный человек, ради которого Стефен соглашался нарушить однообразие своего уединенного существования.

До этой минуты день Дженни протекал, как всегда, тихо, спокойно, без всяких происшествий. Но часов около двух, только она собралась снимать высохшее белье, у входной двери позвонили. В первую секунду она подумала, что это, должно быть, дневная почта — принесли письмо из Маргета, ибо Флорри последнее время регулярно писала им, сообщая все новости об Эрни, который собирался поступить в обучение к адвокату.

Однако, открыв дверь, она увидела такси, заворачивавшее за угол, а прямо перед собой — худощавого, гладко выбритого человека в довольно поношенном рыжеватом пальто. Он приподнял шляпу:

— Мистер Десмонд дома?

— Нет, — ответила она, пристально оглядывая посетителя. Затем добавила: — Он вернется только к вечеру.

— А не могу ли я поговорить с вами? Моя фамилия Мэддокс. Чарлз Мэддокс. А вы, вероятно, миссис Десмонд. Я являюсь, или, вернее, являлся, агентом вашего супруга.

Дженни помедлила. Она не имела обыкновения приглашать в дом незнакомых мужчин, однако этот господин держался так просто и открыто, что едва ли принадлежал к тем, кто пытается всучить вам ненужную вещь.

— Войдите, пожалуйста, — сказала она.

Проведя незнакомца в маленькую гостиную, безукоризненно чистенькую и прохладную, обставленную дешевой мебелью, — единственным ее украшением было пианино да папоротник в горшочке на окне, — Дженни выжидающе повернулась к гостю; она продолжала смотреть на него с опаской, хоть ее и расположила в его пользу та тщательность, с какою он вытер ботинки о коврик у двери.

— Не желаете ли чашку чаю?

— С удовольствием, если это не слишком вас обременит.

Без излишней суетливости она принесла ему чаю и горячего поджаренного хлеба.

— Очень вам благодарен. Я сегодня весь день на ногах и еще не успел позавтракать. — Он помолчал. — А вы не присоединитесь ко мне?

— Нет, благодарю вас. — Она несколько сухо отклонила его предложение, решив, что такая фамильярность ни к чему. — Наконец-то погода наладилась.

— Да, сегодня чудесный день.

Оба помолчали.

— Миссис Десмонд, — с неожиданной решимостью заговорил Мэддокс, принимая из ее рук вторую чашку чаю. — Вы кажетесь мне очень здравомыслящей женщиной, а потому я и хочу прибегнуть к вашей помощи. Я приехал просить вас уговорить вашего супруга, чтобы он позволил мне быть его посредником.

— Но ведь вы же сказали, что являетесь его агентом.

— К сожалению, я только им числюсь. За последние восемь лет в моей галерее не было ни одной работы Десмонда. Однако я уверен, — и он бросил на нее вопросительный взгляд, — что в мастерской у него полно новых картин.

— Да, — скромно подтвердила она, немного растерявшись. — Они все вон там. Но он не хочет с ними расставаться. Он мне так и сказал. После того случая он поклялся, что никогда в жизни не выставит больше ни одной картины.

— Это было давно, и с тех пор утекло немало воды. Искусство, миссис Десмонд, — при этом гость слегка наклонился к ней, — любопытная штука: оно долгие годы развивается по прямой, а потом вдруг метнется куда-то в сторону. Одно время картины вашего мужа было почти невозможно продать. А сейчас, судя по тем сведениям, которые я получил из Парижа, есть все основания полагать, что они найдут сбыт у избранной и тонкой публики.

Он надеялся вызвать у нее возглас удовольствия или удивления. Но она лишь спокойно улыбнулась: ее ничуть не потрясли его слова, а тем более упоминание незнакомого города, который назывался так чудно.

— Ну и что же?

— Как что! А в материальном отношении… Это может произвести немалую перемену в вашей жизни.

— Мой муж, — она произнесла это слово с нежной гордостью, — мой муж ни во что не ставит деньги. И если не считать красок и тому подобного, он вообще не тратит на себя ни копейки.

— Однако человек он по натуре независимый — я хорошо знаю, что это так… — Мэддокс слегка помедлил, но тут же довел свою мысль до конца: — И его должно унижать… м-м… вы уж меня извините… то, что вы содержите его.

— Да он об этом и не думает, — решительно возразила Дженни, — и, надеюсь, никогда не будет думать. — Она поднялась с места. — Все, что у меня есть, принадлежит ему в такой же мере, как и мне, мистер Мэддокс, и для нас двоих этого вполне достаточно. У нас есть дом, за который полностью выплачено, два постоянных жильца, ну и фунтов тридцать вложено в акции Строительного общества. Лучше жить мы просто не можем, даже если б и хотели.

— И все же, — безуспешно, но упорно стоял тот на своем, — вы могли бы устроиться совсем иначе, будь у вас больше денег. — Он окинул взглядом ужасающе убогую, крошечную гостиную, удивляясь тому, как человек со вкусом и обостренной чувствительностью Десмонда может здесь жить. — Вы могли бы… иметь более просторный дом. Потом, я уверен, что вы очень много работаете. Вы могли бы нанять себе помощницу… хорошую служанку.

Она расхохоталась ему в лицо, весело, с присущим ей очарованием, словно он сказал что-то очень смешное.

— Я сама была служанкой, мистер Мэддокс, и, надеюсь, неплохой. А что до работы, так я бы померла со скуки, если бы мне нечего было делать. Скажу вам прямо: я не была бы счастлива, если б мы жили иначе, чем сейчас. Я просто уверена, что жизнь наша не была бы и вполовину такой славной.

Окончательно сбитый с толку, Мэддокс молча смотрел на нее, и в нем росло уважение к этой женщине, хоть он и не сумел ничего от нее добиться. Уродливые часы — подделка под черный мрамор, — стоявшие на каминной доске, показывали двадцать пять минут третьего.

— Тем не менее, — рискнул он, — я надеюсь, вы разрешите заглянуть в мастерскую вашего мужа?

Ее отказ был верхом любезности и такта. Дело в том, что робость ее гостя и его непрезентабельный вид навели Дженни на мысль, что перед нею человек, который тщетно пытается заработать на чем-то весьма непрактичном, граничащем с фантастикой, и это тронуло ее и расположило к нему.

— Лучше бы вы все-таки поговорили сначала с мистером Десмондом.

— А я говорил с ним. — Весь вид Мэддокса указывал на то, сколь безрезультатен был этот разговор. Помолчав немного, он взял шляпу и встал. — Будьте любезны передать вашему супругу, что я заходил.

— Конечно, передам. Только, по-моему, ничего из этого не выйдет, так что вы лучше не обнадеживайтесь зря.

Когда он ушел, Дженни вернулась на кухню и некоторое время постояла в растерянности, затем, пожав плечами, выбросила из головы мысль о посетителе и пошла снимать белье.

В пять часов у входной двери снова позвонили. К этому времени Дженни уже успела переодеться и была готова принять гостей.

— Вы уж нас извините, — сказала она, здороваясь с Глинами, — только Стефен еще не вернулся.

— А мы пришли немного раньше. — Глин повесил шляпу и шарф на оленьи рога в передней. — Кстати, к вам сегодня не заходил некий агент по фамилии Мэддокс?

— Заходил, — сказала Дженни, сразу настораживаясь. — Мистер Чарлз Мэддокс.

— И, я надеюсь, вы дали ему две-три картины Стефена?

— Упаси боже, конечно, нет. Как же можно — не спросив Стефена? — Дженни улыбнулась. — Да мне бы перед ним потом вовек не оправдаться.

— Понятно, — сказал Глин и, помолчав, добавил: — Ну, вот что: вы побеседуйте вдвоем, а я загляну в мастерскую.

Выйдя через кухню на выложенный плитами задний дворик, он пересек его, отыскал под матом ключ и вошел в ветхий деревянный сарайчик, где работал Стефен. Если не считать викторианской софы с поломанной спинкой, стоявшей у одной из стен, там было совсем пусто, неуютно и холодно, так как помещение даже не отапливалось, зато в нем было сухо и через окно, выходившее на север, падал превосходный свет. В центре мастерской на мольберте стояло большое незаконченное полотно, изображавшее реку, а в одном из углов были составлены как попало картины самых разных размеров — все без рам.

Ричард внимательно осмотрел незаконченную работу, пока набивал трубку табаком и раскуривал ее, затем снял картину с мольберта, поставил на него другую, которую взял из груды в углу и, присев на ветхую софу, принялся ее изучать. Минут через пять он поставил на мольберт новую картину, снова сел и снова погрузился в задумчивое созерцание. Так он проделал несколько раз.

Во всех движениях Глина появились теперь продуманная целеустремленность и зрелость, так подходившие к облику этого массивного человека с крупной головой. В пятьдесят лет это уже не был прежний пылкий и необузданный художник, который обожал богему, попирал все ортодоксальные воззрения и плевал на авторитеты, — подлинный и заслуженный успех укротил, или, вернее, смягчил, его. Работы Глина, проникнутые уверенностью в своей силе, отличавшиеся независимостью мысли и в то же время солидностью, были признаны — и вполне справедливо — ценным вкладом в английское искусство. Дни бродяжничества канули в прошлое, — теперь это был степенный женатый человек, владелец дома в Челси, член совета Академии, привыкший к своему положению и постепенно полюбивший его, хоть оно и противоречило его взглядам. Однако сейчас, просматривая работы Стефена, такие разнообразные, такие смелые по краскам, по пророческому отсутствию раболепства перед традициями, по самобытности образов и изображению перспективы, по богатству и изяществу фактуры (как тщательно скрыт искусной лессировкой жесткий остов композиции! ), — просматривая эти картины, чуть таинственные, с большим подтекстом, где всегда что-то недосказано. Глин почувствовал, что какие бы перемены ни произошли в нем, в глубине души он по-прежнему за тех, кто восстает против рутины, за бунтарей. Полотна, стоявшие в углу этого дощатого сарая, были намного лучше его работ — это он спокойно и без всякой зависти понимал; по мастерству исполнения и оригинальности замысла они могли быть поставлены в один ряд с творениями величайших мастеров. И Глин подумал о том, что Десмонд уже целых семь лет неустанно трудится в полной безвестности, никто о нем не слышал, не знает, он ведет жизнь аскета, затворника, похоронившего себя в трущобах Ист-Энда; отказываясь общаться с внешним миром и не давая зарубцеваться ране, он, конечно, имеет все основания чувствовать себя обиженным, но такое состояние духа опасно для него самого. И Глин решил, что настало время действовать: пора положить конец этому затянувшемуся отшельничеству. Собственно, он пришел сюда с готовым уже решением: сам он за эти годы сумел занять прочное положение, и естественно, что мысли его потекли по вполне определенному руслу. Выход для Стефена мог быть только один — добиться признания. Это сыграло огромную роль в его собственной жизни. Это может сыграть решающую роль в жизни Десмонда. Говорить об этом со Стефеном, конечно, бесполезно. Глин не раз пытался — и тщетно. Он знал заранее о предстоящем посещении Мэддокса — он уже давно обсуждал этот шаг с агентом и сейчас, когда его посещение не достигло цели, понял, что действовать надо самому.

Нахмурившись, он с решительным видом встал, взял картину, на которой заранее остановил свой выбор — «Хэмпстедскую вересковую пустошь», — завернул ее в оберточную бумагу и обвязал веревкой. С несвойственной ему стремительностью он вышел из мастерской, запер ее и через заднюю дверь выбрался в тупичок. Ему потребовалось не больше трех минут, чтобы дойти до угла, а там, нырнув в кабачок «Благие намерения», он выпил стакан эля и попросил бармена подержать до вечера у себя пакет. К шести часам, никем не замеченный, он вернулся во двор и оттуда прошел на кухню.

Стефен только что вернулся домой и радушно приветствовал друга. Здороваясь с ним, Глин невольно подумал о том, какая большая перемена произошла в Стефене со времени их первой встречи в Слейде. И дело было не только в том, что Стефен страшно похудел — скулы у него торчали, а на висках образовались глубокие впадины. Глядя на него, казалось, что этот человек, с длинными худыми руками и с вымазанной в саже от речного пароходика щекой, в грубых, перепачканных краской штанах и куртке, со старым шарфом, переброшенным через плечо, держится на ногах лишь огромным усилием воли, напряжением всех своих сил. Правда, пятна румянца на скулах и горящие глаза несколько сглаживали это впечатление, придавая лицу Стефена необычайно живое, энергичное выражение.

— Удачный был день? — спросил Глин.

— Вполне. Я чуть свет отправился в Гринвич.

— Как поживает старушка Темза?

— Мучает меня, как всегда. А чем ты сейчас занят?

Ричард помедлил, повертел цепочку от часов — уже не потрепанный обрывок шнурка, а настоящую золотую цепочку внушительной толщины, с брелоками, подарок ублаготворенного заказчика.

— Вообще говоря, собираюсь приступить к портрету лорда Хаммерхеда.

— Ты что-то уж очень много стал писать портретов. Это опять заказ?

— Да.

— Мне знакома эта фамилия. Твой заказчик, случайно, не пивовар?

— М-м… Это одна из многочисленных сфер его деятельности.

— А другой сферой является искусство? Живопись только и существует благодаря таким молодцам, как он.

Глин искоса взглянул из-под бровей на приятеля: не иронизирует ли он? Но лицо у Десмонда было по-прежнему приветливое и веселое. Последовало небольшое молчание, но тут появилась раскрасневшаяся от долгого пребывания у плиты Дженни с дымящимся блюдом в руках и весело пригласила всех к столу.

Еда была простая, но сытная: душистое рагу, картофель в мундире, затем домашний сливочный торт и большая миска абрикосового компота на десерт. Глин, который с годами стал еще большим сластеной, что заметно сказалось на его внушительных габаритах, с удовольствием предавался чревоугодию, но хоть и был поглощен едой, все же не мог не заметить, как безразличен к еде Стефен. Он, казалось, даже не замечал, что глотает, да и вообще пища нисколько не интересовала его: если бы не Дженни, тарелка его так и простояла бы пустой. Но настроение у Стефена было необычайно жизнерадостное, красивые глаза его оживленно блестели, когда он принялся подробно рассказывать о том, как ругался с капитаном, чья баржа чуть не опрокинула их посредине реки.

— И какими только крепкими словечками мы друг друга не обозвали! — весело заметил он в заключение. — После этого у меня совсем пропал голос.

— Что?! — воскликнула Дженни, бросив на него встревоженный взгляд.

— Это пустяки! Ведь когда я работаю, мне голос не нужен. — Стефен с улыбкой повернулся к Глину. — Тэпли глух, как пень. Иногда я, как уйду из дому, целый день рта не раскрою.

Глин неодобрительно погрозил ему вилкой.

— Но это же ненормально, — сказал он. — Ты совсем, как Анна. Иной раз от нее тоже за целый день слова не дождешься.

Анна посмотрела на него — как всегда, смиренная и серьезная, только уголки губ приподнялись в иронической усмешке.

— Это было первым условием, которое ты мне поставил, когда я переехала к тебе.

— Переехала ко мне! — возмутился Глин. — Да неужели ты не можешь запомнить раз и навсегда, что ты теперь почтенная замужняя женщина?

— Иногда я даже думаю, что мы стали слишком почтенными.

— Что ты хочешь этим сказать? Тебе не нравится, как мы живем? Посмотри, с какими людьми ты встречаешься.

— О, мы действительно встречаемся с уймой людей. Мы наряжаемся и ездим по приемам, где все время стоишь, а вокруг такой шум, что собственного голоса не слышно. Мы бываем на торжественных обедах, сидим на сквозняках, слушаем длинные напыщенные речи. Мы действительно очень заняты. Но только в Париже мы жили куда веселее, когда ты швырял в меня ботинками и обзывал потаскухой.

Стефен расхохотался, но Дженни была несколько шокирована, а Глин явно рассердился:

— Ты несправедлива, Анна. Мы теперь стали старше. У нас есть определенное положение в обществе, определенные обязательства и, следовательно, определенные обязанности. — Он повернулся к Стефену. — А вот ты… ты ведешь неправильный и притом вредный для тебя образ жизни. Мы должны вытащить тебя на свет божий.

— В самом деле? — с улыбкой заметил Стефен. — Интересно, как же вы за это приметесь?

— Обеспечив тебе то признание, которого ты заслуживаешь.

Стефен покачал головой: слишком уж назидательным был тон Глина.

— Если б кто-нибудь сказал тебе такую гнусность двадцать лет назад, ты бы стукнул его по уху. Мне не нужен успех. У меня нет на это времени. Успех, особенно успех у публики, сковывает дух. Я же могу всецело отдаться моей работе, потому что уже не жажду его.

— Послушай, Десмонд, — несколько запальчиво начал Глин. — Давай подойдем к этому вопросу разумно, без излишней горячности. Оставим публику в покое… никто не намерен принуждать тебя писать в угоду публике. Но неужели ты хочешь сказать, будто тебе безразлично, что думают о твоей работе люди, действительно в этом понимающие, например твои собратья по искусству?

— Ни один художник не должен заботиться о том, чтобы снискать похвалы или хотя бы одобрение своих коллег. Его работы должны прежде всего удовлетворять его самого.

— Вот как! Значит, ты не хочешь никому показывать свои картины?

— Вначале я страстно хотел показывать их людям, добиться признания, славы. Сейчас же мне это безразлично. Я не хочу ничего продавать. Я люблю свои картины, мне доставляет удовольствие иметь их под рукой, перебирать их, трогать. Достаточно того, что я сам знаю, чего они стоят.

— Черт побери! Но человек не может не жаждать признания.

— Хвала, как и хула, способны лишь мимолетно затронуть того, чье преклонение перед красотой делает его самым суровым критиком своих работ. И не ругай меня за эти слова. Их сказал не я, а Ките.

Глин хотел было разразиться возмущенной отповедью, но сдержался и стал набивать трубку. Однако, раскуривая ее, он дал себе слово не отступаться от своего намерения и непременно выполнить его. И уже другим, более мягким и примирительным тоном сказал:

— Во всяком случае, ты не можешь не признать, что последнее время стал совсем отшельником. Нехорошо человеку подолгу быть одному.

— Ну, а если этот человек работает?

— Я ведь тоже работаю. Однако мне приходится довольно много бывать в разных местах. Это не всегда удобно, но ничего не поделаешь. И, откровенно говоря, мне это стало даже нравиться. Вечером я встречаюсь со своими коллегами у Фраскати, заглядываю в «Гаррик-клуб», посещаю заседания академических комиссий. Мне кажется, тебе давно пора выбраться из твоей норы. У меня как раз есть два билета в «Ковент-Гарден». Там в четверг дают «Дон Жуана». Мне прислала их мадам Леман — помнишь, я писал ее портрет в прошлом году. Пойдешь со мной?

Стефен медленно покачал головой. Слово «нора», которое употребил Глин, показалось ему неуместным и обидным.

— Я пятнадцать лет не был в театре.

— В свое время ты любил туда ходить.

— Сейчас я слишком занят.

— Какая ерунда! Я настаиваю. А потом мы поужинаем в «Кафе Ройял».

— Конечно, пойди, Стефен, — принялась уговаривать его Дженни. — Это будет для тебя приятным отдыхом.

Стефен посмотрел сначала на одного, потом на другую не без легкого раздражения: видно было, что он дороже всего ценит свою свободу, что малейший намек на принуждение, на необходимость терпеть чье-то присутствие выводит его из равновесия. Он слишком хорошо знал себя, свои вечные опасения и страх перед неизвестным, подстерегающим его за углом, и искал спасения в этом затворничестве, за которое его так порицал Глин, забываясь в работе, в счастливой безвестности своей жизни вдвоем с Дженни. Он уже готов был отказаться от приглашения, но сегодня он особенно хорошо потрудился, и редкостное удовлетворение работой, желание доставить удовольствие жене и Глину побудили его отступить от своих правил.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду.

— Отлично, — обрадовался Глин и с довольным видом кивнул.

 

 

Спектакль в «Ковент-Гарден» окончился, и зрители выходили из здания оперы на прохладный свежий воздух. Для Стефена, так редко выбиравшегося из дому, этот вечер и в самом деле оказался приятным развлечением: его не столько пленили изящные мелодии Моцарта — ибо, как человека чисто зрительного восприятия, его почти не трогала музыка, — сколько увлекли наблюдения за ее «облагораживающим» влиянием на Глина: подмечая, что в антрактах публика поглядывает на него и узнает, он держался, несмотря на живописную богемную внешность (а был он в плисовой куртке, серой рубашке и красном галстуке — одеянии, резко выделявшемся среди окружающих черных фраков и белых манишек), с достоинством академика, который может потребовать пятьсот гиней за поясной портрет и настоять, чтобы его работы на выставках висели на видном месте. Перемены, которые произвела слава в могучей личности Ричарда, были не слишком печальными, но они были налицо.

Друзья некоторое время простояли у входа на станцию метро «Бау-стрит».

— Ты уверен, что не хочешь выпить хоть рюмочку?

— Нет, благодарю. Я сейчас пойду на автобусную остановку на Оксфорд-стрит.

— В таком случае — до скорой встречи. А к тому времени, я думаю, у меня будут для тебя интересные новости.

Это был самый ясный намек, на который Глин отважился в течение вечера, но, как и все предыдущие, он, видимо, не дошел до сознания Стефена. И все же Ричард считал, что известный сдвиг сделан.

Они обменялись рукопожатием, Глин направился к Стрэнду, а Стефен — в противоположную сторону. И чуть не столкнулся с женщиной, выходившей из театра. Он машинально отступил, пробормотав какое-то извинение, и в ту же секунду узнал Клэр.

— Вы! — еле слышно прошептала она.

По выражению ее лица — сначала испуганному, потом вдруг застывшему — он понял, как мучительна ей эта встреча; они неподвижно стояли рядом на почти безлюдной улице, молча глядя друг на друга, словно две восковые фигуры из расположенного неподалеку заведения мадам Тюссо. Именно это сравнение и пришло в голову Стефену, но, прежде чем он успел положить конец нелепому молчанию, Клэр заговорила — торопливо, сбивчиво:

— Стефен! Просто глазам своим не верю! Вот уж никогда бы не подумала, что встречу вас здесь! Вы были в опере?

— А вы полагаете, что я вышел из учреждения напротив?

Он не мог не съязвить, но сосредоточенное и покорное выражение, сразу появившееся на ее лице, и взгляд, который она бросила на синюю лампочку полицейского участка напротив, побудили его добавить:

— Да, в виде исключения я был сегодня в опере. А вы, наверно; ходите сюда довольно часто.

— На все спектакли сезона. Музыка для меня — большая радость.

Но тон, каким это было сказано, говорил, что музыка была для Клэр не радостью, а скорее утешением; о том же говорило и скорбное лицо, которое, утратив краски и мягкие очертания юности, стало почти угловатым, под глазами залегли тени, нос словно бы удлинился, а подбородок вытянулся. Черное платье, хотя и сшитое с превосходным вкусом, однако лишенное каких-либо украшений, равно как и черный кружевной шарф, который она накинула на голову, придавали ей не просто строгий, а почти суровый вид.

— Вы один? — спросила она после мучительного молчания.

— Сейчас — да. Мой приятель уже ушел.

Она помедлила, собираясь с духом.

— В таком случае, может быть, зайдете ко мне побеседовать? Не можем же мы стоять так на улице. Я живу совсем рядом, на Найтс-бридж.

Приглашение было сделано деловитым тоном, и хотя Стефен спешил домой, он все же кивнул в знак согласия, возможно, правда, его заинтересовала происшедшая в ней перемена. Ее машина — темно-синий открытый «даймлер» — стояла неподалеку, и через несколько минут они уже быстро катили на запад по пустынным улицам.

— Какая роскошь, Клэр! — насмешливо заметил он. — Эта штука, пожалуй, получше вашей старой «де дион».

— Эта машина взята напрокат, — возразила она. — У меня теперь нет собственной. Я беру ее из гаража. По вечерам я вполне могу обойтись и метро. А днем пользуюсь ею… езжу на работу и с работы.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.