Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Часть первая 67 страница



опционов”. Баффет развил свой успех, опубликовав в New York Times статью под заголовком «Кто в реальности составляет балансовые отчеты? »25.

«У меня есть предложение, — говорилось в статье. — Berkshire Hathaway продаст вам свой страховой или ковровый бизнес либо любой другой из своих продуктов в обмен на опционы, точно такие же, как те, что вы предоставляете сами себе. По безналичному расчету. Вы действительно считаете, что у вашей корпорации не будет расходов, если в обмен на ковры вы передадите нам акции? »

Удивительно, но почему-то никто этим предложением не воспользовался. Вместо этого Кремниевая долина начала новую атаку на Конгресс. Но другие компании одна за другой последовали примеру Coca- Cola и Washington Post Со. и объявили, что будут учитывать опционы в виде расходов в своей отчетности.

Через год на последнем, субботнем заседании Солнечной долины-2003 Билл Гейтс объявил, что Microsoft отказывается от использования фондовых опционов и будет оплачивать труд своих сотрудников по-другому — используя специальные акции, которые в течение какого-то времени нельзя будет продавать. Такой ход требовал большого мужества.

«На Microsoft оказывалось сильное, очень сильное давление с требованием об отказе от этой схемы. Типичным эпитетом обитателей Кремниевой долины в отношении Microsoft было “предатели”. У Microsoft масса пиарщиков, которые советуют, что делать в той или иной ситуации. Один из них сказал Гейтсу: “Это все равно что кинуть горящую спичку в комнату, где стоят открытые бочки с бензином”.

Я же в ответ сказал, что мы имеем дело с людьми, которые как раз и наполнили эту комнату бензином».

Борьба против фондовых опционов продолжалась еще два года, пока Совет по стандартам финансовой отчетности не сделал внесение опционов в балансовый отчет для компаний обязательным. Но именно решение Coca-Cola спровоцировало эффект домино, а действия руководства Microsoft пробили стену солидарности в Кремниевой долине, которая прежде давала технологической индустрии возможность выступать единым фронтом при лоббировании своих интересов в Вашингтоне.

Политическое влияние Баффета в это время резко набрало обороты. Хотя отмена налога на наследство еще не была снята с повестки дня, он нашел для себя новую цель. Ею стали бухгалтеры, в последние годы занимавшиеся подлогами в финансовой отчетности. Баффет пришел к выводу, что если бы аудиторы не сидели на коленях топ-менеджеров, виляя хвостом, то менеджмент компаний не имел бы возможности опустошать карманы акционеров, переводя огромные суммы на собственные счета. Баффет принял участие в круглом столе SEC, посвященном прозрачности корпоративных финансовых отчетов. Он сказал, что вместо прирученных карманных собачек акционерам нужны злые сторожевые псы. Поэтому директора, работающие в комитетах по аудиту и оценивающие работу аудиторов, должны стать доберманами, держащими аудиторов за загривок26.

Баффет сказал, что у него есть несколько очень простых вопросов, которые он хочет задать комиссии по аудиту в Berkshire.

Если аудитор сам подготовит финансовый отчет, без участия менеджмента компании, будет ли этот отчет отличаться от другого?

Если бы аудитор был инвестором, разобрался бы он в финансовых показателях компании, читая подобную отчетность?

Если бы аудитор отвечал за отчетность, изменились бы правила внутреннего аудита в компании?

Если бы компания захотела перенести цифры по продажам или расходам из одного отчетного периода в другой, узнал бы аудитор об этом?

«Если деятельность аудитора прозрачна, то он обычно до конца выполняет свой долг, — говорил Баффет. — Если нет — то мы уже видели, к чему это приводит»27.

Простые вопросы Баффета были настолько очевидными, так четко отделяли плохое от хорошего, правду от подлога, что по крайней мере в одной или двух компаниях, чьи директора обладали здравым смыслом и опасались возможности судебных исков против себя, методы Баффета начали использовать немедленно.

* * *

Пока Баффет с потрясающей точностью наносил удары своим разящим мечом, бухгалтеры, которых затронули его выступления, злобно перешептывались о том, зачем он публично заявляет о существующей бонусной системе вместо того, чтобы заткнуться. Так называемые сторонники сокращения налогов находили для него слова пожестче, чем просто «популист». Но Баффет был настолько вдохновлен своим обретенным могуществом, что превзошел самого себя и стал рекламировать... матрасы. Он позволил сфотографировать себя для раздела «Уоррен», в коллекции Berkshire, которой торговала компания Omaha Bedding. Эту фотографию можно видеть на постере «Баффет и его постель». Теперь, когда он приезжал на встречу акционеров мебельной фирмы Nebraska Furniture Mart, он мог лежать на своей постели прямо в магазине и продавать посетителям собственные матрасы. «Наконец-то я

нашел работу, которую искал, — эксперт по матрасам», — шутил Баффет28.

Оракул из Омахи, против которого выступали плутократы, которому грозили сторонники сокращения налогов, перед которым изворачивались бухгалтеры, от которого бежали махинаторы с фондовыми опционами, за которым следовали любители автографов и которого освещали софиты телекамер, на самом деле внутренне был похож на ребенка, постоянно ищущего свое место в пантеоне. Он приходил в восторг от каждого письма, присланного тем, кто им восхищался. Всякий раз, когда кто-то называл его героем, он радовался как в первый раз. Когда порнозвезда Эйша Каррера объявила его героем на своем веб-сайте, он был на седьмом небе. Баффет всегда был счастлив, когда его называли героем, но в похвале из уст порнозвезды было что-то особенное. Восхищенные послания от заключенных тюрем переполняли Баффета гордостью от того, что с его помощью люди пытались изменить свою жизнь. Восхищение студентов колледжей, заключенных и порноактрис значило для миллиардера из Омахи больше, чем симпатия нескольких богатых бизнесменов.

Правда, из-за этого Дебби Босанек и Деб Рей приходилось охранять его телефон и двери его кабинета буквально как сторожевым собакам. Однажды в офисе появилась перевозбужденная женщина, которая специально прилетела из Японии, чтобы добыть автограф Баффета. Она была настолько потрясена присутствием своего кумира, что рухнула на пол и стала молиться на него. Секретарям пришлось вывести ее за дверь.

Позже она написала, что доктор дал ей транквилизаторы и она надеется еще увидеть Баффета живьем. Дама присылала свои фотографии и писала письма.

«А мне нравится, когда на меня молятся», — игриво заметил Баффет. Но секретари были неумолимы, и нового приглашения эта женщина не

 

получила.

Глава 5 7. Оракул

Омаха • апрель—август 2003 года

Баффет по-настоящему расцвел в это время. Он по-прежнему блестяще балансировал между своими приоритетами. Все больше людей хотели с ним встретиться, но, считая любое обязательство делом святым и обладая врожденным умением экономить свои силы, он не поддавался обычным для востребованного человека искушениям, делал только то, что имело смысл, и только то, что ему хотелось делать. Баффет никогда не позволял другим зря занимать свое время. Если он добавлял что-то в свое расписание, то от чего-то приходилось отказываться. Он никогда не спешил, у него всегда было время и для решения проблем бизнеса, и для людей, которые были важны для него. Его друзья могли снять трубку и позвонить ему в любое время. Он мог себе это позволить потому, что его общение по телефону было искренним, но при этом коротким. К тому времени, когда ему надо было прекратить беседу, разговор каким-то естественным образом заканчивался сам собой. Люди, ставшие его друзьями, никогда не пытались нарушить этот установившийся порядок вещей. Баффет тепло общался со многими людьми, но настоящие новые друзья у него появлялись с интервалом в несколько лет.

А вот Сьюзи находила новых «друзей» с интервалом в несколько дней, в крайнем случае — недель. Кэтлин Коул составляла для нее список подарков, в котором значилась уже тысяча имен. Сьюзи называла себя «стареющей цыганкой, живущей на небесах». Коул планировала для нее путешествия и дела на месяцы вперед — поездки к внукам, посещения больных и умирающих знакомых, каникулы, встречи по делам благотворительных фондов, с Уорреном и другими членами семьи. Кэтлин паковала и распаковывала чемоданы Сьюзи, содержала три ее дома и их прислугу, подстраивала под нее расписание Netjets, резервировала гостиницы, назначала время педикюра, отвечала на телефонные звонки, раскладывала по местам «сокровища» Сьюзи, привезенные из очередной поездки по магазинам.

Сьюзи не просто была женщиной, которая не могла сказать «нет». Договориться о встрече с ней было почти невозможно. Она была кочевницей, не способной контролировать время, которое уделяла другим. Число тех, кто искал с ней общения, росло с такой поразительной быстротой, что вскоре даже самые близкие люди могли связаться со Сьюзи только через Кэтлин.

Из-за того что Сьюзи практически никогда и никому не говорила «нет», люди, искренне ее любившие, волновались за нее. «Ни у кого не может быть две или три сотни настоящих друзей», — говорил один из них. Скорость ее передвижений все время возрастала. «Все это похоже на гонку за собственным хвостом, — сказал другой друг Сьюзи. — Нельзя иметь друзей, если ты не находишься рядом с ними». «Но если, к примеру, вы заболеете, — возражала Сьюзи, — то у меня всегда найдется для вас куча времени». Некоторым казалось, что стремление помочь и угодить другим заменяло ей жизнь ради достижения собственных целей. «Она никогда не говорила о себе самой», — заметил кто-то. Метафизически мыслящий человек, пожалуй, посчитал бы знаковым, что проблемы со здоровьем начались у Сьюзи с горла и кишечника. Именно эти органы обычно ассоциируются с постоянным разъездами, пополнением коллекций и их беспрерывным переоформлением как выражением того, что составляло главный смысл ее жизни. «Ее жизнь становилась все тяжелее и тяжелее»,

— рассказывал один из ее знакомых. «Остановись! — хотел сказать ей другой. — Посмотри на себя со стороны, займись собой! » Но у Сьюзи было стойкое ощущение, что если она остановится, то обязательно произойдет нечто плохое.

И все же многие называли ее святой, ангелом, даже сравнивали с матерью Терезой. Она отдавала всю себя стольким людям, что со временем стала выглядеть очень хрупкой. Шерстяной платок, который защищал ее от жестокости мира, истерся и стал совсем тонким. «Но разве это не естественно для святых, — заметил кто-то из ее друзей, — отдавать себя другим, пока ничего не останется? Разве в этом она не похожа на мать

Терезу? »1

Весной 2003 года Сьюзи перенесла хирургическую операцию на ноге и вынуждена была отказаться от своей любимой обуви от Manolo Blahnik2 Лежа в больнице, она писала для Кэтлин обычный «список из девятисот вещей», которые нужно сделать. Когда доктор ее выписал, она выпрыгнула из постели, и все завертелось по-прежнему. Хотя во время путешествий Сьюзи предпочитала останавливаться в пятизвездочных гостиницах, у людей было впечатление, что она спит на полу где-нибудь в хижине. Впрочем, иногда условия путешествий были тяжелыми, но Сьюзи никогда не жаловалась. К тому же ей действительно время от времени доводилось спать и на полу в хижине. При этом Сьюзи страдала от кислотного рефлюкса и была на грани язвы пищевода, ей часто приходилось спать полулежа, под углом в 45 градусов.

Уоррен так хотел провести с ней время, что согласился полететь в Африку, чтобы вместе отметить ее семидесятилетие. Хоуи за полтора года начал планировать путешествие, намеченное на позднюю весну 2003 года. «Увидеть папу в Африке было для меня все равно что лицезреть восьмое чудо света», — вспоминал он. Баффеты направлялись в Лондолози и Пинду, семизвездочные сафари-курорты в Южной Африке. Хоуи часто бывал в Африке. Матери удалось привить ему интерес к фотографированию людей, живущих на этом континенте, и диких животных. Специально для отца Хоуи организовал ежедневную доставку на курорты Wall Street Journal и New York Times. «Они приходили к нам, хотя и с трехдневным опозданием. За целых 500 долларов в день удалось обеспечить подключение Интернета, чтобы папа мог читать новости в своей комнате, — рассказывал Хоуи. — К нашему приезду в гостиницах уже были заготовлены гамбургеры и картошка фри. Это было несложно, так как эти продукты гостиницы обычно покупали и для меня, зная мои запросы»3. Баффеты собирались провести в Африке несколько недель после ежегодной поездки в Нью-Йорк, которая обычно следовала за очередным собранием акционеров.

, 503 503

* -------

Перед началом собрания, 1 апреля 2003 года, Berkshire объявила о покупке производителя мобильных домов Clayton Homes. Это решение было обычным для того времени, естественным продолжением скупки активов, обесценившихся после скандала с Enron.

Сделка с Clayton стала возможной потому, что за годы низких ставок

 

появились банки, набитые свободными деньгами. Они быстро убедили

клиентов в том, что низкие ставки дают им возможность покупать больше за меньшие деньги. Люди, вложившие свои средства в покупку недвижимости, поняли, что она может стать для них неким подобием текущего счета. Вне зависимости от того, шла ли речь о предложении кредитных карточек, недвижимости или мобильного жилища, банки в поисках направлений вложений обратили внимание и на тех, кто, хотя и имел меньше возможностей выплатить долг по кредиту, все равно хотел

_                                       504

любым способом осуществить свою «великую американскую мечту». В случае с мобильными домами банки выдали деньги производителям, а те, в свою очередь, одолжили их покупателям. В теории этот процесс работал нормально — производители домов сами несли риски, связанные с платежной дисциплиной и невозвратом кредитов.

Но потом производители, стараясь избежать риска невыплат, стали продавать свои права по кредитам. С этого момента плохие кредиты оказывались проблемой кого-то другого. Этим «кем-то другим» становился инвестор. В ходе процесса, получившего название securitization, кредиты Уолл-стрит «переупаковывались», скупались и перепродавались инвесторам в виде долговых облигаций, обеспеченных заложенной недвижимостью (collaterized debt obligation, CDO). Финансисты объединяли тысячи подобных кредитов со всей Америки, затем делили их на части, названные «траншами». Транши верхнего яруса получали деньги из фонда ипотечных платежей в первую очередь. Затем наступала очередь второго яруса, третьего и так далее.

Разделение на транши позволило присвоить высший рейтинг надежности ААА траншам верхнего яруса, рейтинг А А траншам второго и так далее. Затем банки принялись продавать их инвесторам. Вероятность дефолта была рассчитана банковскими аналитиками исходя из данных, полученных в ходе многолетних наблюдений. Но система предоставления кредитов переживала изменения, и опора на исторические параллели становилась все более и более сомнительной.

Со снижением стандартов, на основе которых предоставлялись кредиты, «кредитное плечо» хедж-фондов, инвестировавших в долговые обязательства, все увеличивалось и достигало иногда 100 долларов долга на 1 доллар капитала. Так что качество облигаций CDO (даже с самым высоким рейтингом ААА) становилось, как говорят, «отстойным». Некоторые инвесторы занервничали из-за жуликоватого поведения игроков рынка и решили подстраховаться4. Они стали покупать бумаги на новом рынке, на котором делались ставки по поводу возможности дефолта по кредитам. Это называлось «кредитно-дефолтный своп». Если CDO обесценивались из-за дефолта по кредиту, то заплатить за это должен был тот, кто выпустил своп.

Теперь казалось, что инвестирование в CDO совершенно безопасно. «Когда деньги бесплатны, — написал позже Чарльз Моррис, — кредитование ничего не стоит и совершенно безопасно. Кредитор, ищущий прибыль, будет раздавать деньги до тех пор, пока не останется людей, которых можно кредитовать»5.

Если же кто-то пытался указать, что риск на самом деле никуда не исчез, то участники рынка с демонстративным вздохом объясняли ему, что секьюритизация и деривативы свопов распыляют этот риск по самым дальним уголкам земного шара, где его возьмут на себя столько людей, что никто этого просто не почувствует.

Рациональным бизнесменам, связанным с мобильными домами, эта ситуация развязала руки. Они снизили ставки по кредитам, упростили процесс их получения. Пока на рынке недвижимости царил бум, рискованные виды ипотечных кредитов — вместе с коммерческими, потребительскими, образовательными и другими — распространялись, как вирус простуды в детском саду. Все они, как и кредиты за мобильные дома, страховались, приобретали иную форму и перепродавались через свопы. Появлялись и другие, более экзотические производные ценные бумаги.

В своем письме акционерам в 2002 году Баффет назвал производные бумаги (деривативы) «токсичными» и относился к ним как к «бомбам замедленного действия», приводящимся в действие совершенно бесконтрольно и способным вызвать цепную реакцию и финансовую катастрофу. На встрече с акционерами в том же году Чарли Мангер описал, как нынешняя бухгалтерская отчетность преувеличивает доходность от деривативов, и сделал вывод: «Вы оскорбите сточные воды, если назовете “канализацией” финансовую отчетность по деривативам в Америке». В письме в 2003 году Баффет назвал деривативы «финансовым оружием

массового поражения». Подобных сделок заключено столько, писал он, что из них сложилась целая цепь, опоясавшая мир. Несмотря на основанный на математических моделях совет покупать, а не продавать во время кризиса, инвесторы стали убегать, как стадо жирафов от льва, при первых признаках проблем. И хотя формально на рынке было очень много игроков, на нем всегда доминировало лишь небольшое количество крупных финансовых организаций, использовавших «кредитное плечо». У них были и другие активы, которые считались никак не связанными с деривативами, но их стоимость на обрушившемся рынке падала вместе со стоимостью деривативов.

У General Re был собственный дилер по деривативам — General Re Securities, которого Баффет ликвидировал, продав свои позиции или отказавшись от них в 2002 году, преподав тем самым наглядный урок акционерам — он подробно описал сложность и проблематичность закрытия подобной компании. General Re настолько разозлила Баффета потерей 8 миллиардов долларов при выплате страховок, что он с трудом мог говорить об этом. Его гневное письмо об этом инциденте все еще висело на сайте Berkshire, хотя Рон Фергюсон уже ушел в отставку, его заменили Джо Брэндон и его «второй пилот» Тэд Монтросс. Конкуренты General Re радостно сообщили клиентам, что Баффет собирается продать компанию или ликвидировать ее. С учетом примера Salomon такие предположения не казались безосновательными. Вместо того чтобы вливать капитал в General Re для выправления ее финансовой отчетности, Баффет после трагедии 11 сентября забрал у компании часть ее нового бизнеса и передал его в принадлежавшую Berkshire Re компанию Аджита

Джейна”. Кроме того, через эту же компанию и лондонский банк Lloyds он начал вкладывать деньги в конкурентов General Re. Баффет объяснял это разными причинами, но сам, видимо, не понимал, что действует привычным образом для своего состояния крайнего раздражения — он пытался поскорее выбраться из неприятной ситуации. Он не «наказывал» General Re, а скорее инстинктивно страховал себя от риска, что General Re разорится, потеряет 22 миллиарда долларов его инвестиций и опустит его репутацию до неприемлемого уровня.

General Re требовалось получить миллиарды долларов прибыли, чтобы вернуть себе расположение Баффета. Бизнес деривативов в любом случае имел бы к этому мало отношения. То же самое можно было сказать и про глобальную экономику. «С небольшой, но не ничтожной долей вероятности, — говорил Баффет, — рано или поздно деривативы приведут к серьезным проблемам». Мангер выражался яснее: «Я буду крайне удивлен, если в течение ближайших 5-10 лет не произойдет кризис мирового масштаба». Хотя в интересах инвесторов за рынками акций и облигаций велось пристальное наблюдение, рынок деривативов регулировался слабо, операции с ними были очень непрозрачными. Дерегулирование начала 1980-х годов превратило рынки в финансовый эквивалент схватки в регби. Согласно существовавшей теории, рынок должен был регулировать сам себя (хотя ФРС все равно пыталась вмешиваться, когда назревали проблемы).

Под проблемами и «взрывом» Баффет и Мангер имели в виду пузырь, образовавшийся над зловещим варевом из легкодоступных кредитов в условиях отсутствия регулирования и огромных прибылей, которые доставались банкам и их «сообщникам». Они имели в виду запутанный клубок из требований выплат по различным деривативам, который вполне мог привести к краху финансовых институтов, чьи потери спровоцировали бы остановку выдачи кредитов и как следствие — глобальное «наступление на рынок». В такой ситуации кредиторы начали бы пугаться выдавать кредиты даже надежным заемщикам, а отсутствие финансовых поступлений, как хорошо известно, отправляет экономику в пикирующее падение. В прошлом прекращение выдачи кредитов уже не раз ставило экономику на грань рецессии. Но «это не прогноз, это предупреждение», говорил Баффет. Они с Мангером дали первый тревожный звонок.

«Многие нам возражали, — писал Баффет в 2003 году. — Они считали, что деривативы решают системные проблемы, потому что те участники рынка, которые не могут взять на себя некоторые риски, имеют возможность передать их в более сильные руки. Эти люди считали, что деривативы могут стабилизировать экономику, облегчить торговлю, снять препятствия для индивидуальных участников». «На уровне микроэкономики это часто оказывается правдой, — отмечал Баффет, — но на макроуровне деривативы могут спровоцировать воздушную катастрофу над Манхэттеном, Лондоном, Франкфуртом, Гонконгом и другими городами». Баффет и Ман-гер считали, что операции с деривативами должны быть лучше отрегулированы, их прозрачность должна стать обязательным условием, торговля ими должна вестись через центральную расчетную палату, а Федеральная резервная система обязана выступать в роли центрального банка не только для коммерческих, но и для ведущих инвестиционных банков. Однако глава ФРС Алан Гринспен выступил в защиту нерегулируемого рынка, посчитав Баффета чересчур осторожным6 Слова о «финансовом оружии массового поражения» цитировались повсюду, и часто тут же задавался вопрос: не сгущает ли Баффет краски? 7

Впрочем, уже в 2002 году приближение «массового поражения» можно было почувствовать. Обжегшись на плохих кредитах, кредиторы начали прекращать финансирование или повышать ставки до уровня, фактически блокирующего кредитование. Компания Clayton не была первым «набегом» Баффета на бизнес мобильных домов. В конце 2002 года обанкротились производители таких домов Oakwood и Conseco — «субстандартный» кредитор, который выдавал кредиты людям с плохой кредитной историей. Баффет понимал: первый признак сдувания кредитного пузыря заключается в том, что «стадо» отдает волку банкротства на съедение больного барана. Он одолжил деньги Oakwood и попытался купить Conseco Finance — отделение Conseco, которое

занималось кредитованием”. Но его предложение — 1 миллиард 370 миллионов долларов за спасение от банкротства — уступило предложениям Cerberus Capital и еще двух закрытых инвестиционных фондов. По некоторым оценкам, чтобы добиться выхода Баффета из игры, Cerberus пришлось заплатить на 200 миллионов больше — наверняка в компании этого никогда не забудут.

Тогда вместе с двумя другими фондами Баффет занялся финансами обанкротившегося Oakwood. Заключенная сделка превращала его после урегулирования ситуации в крупнейшего акционера компании — и это, между прочим, помогло Oakwood расплатиться по кредитам4.

Вскоре после этого группа студентов из Университета Теннесси пришла на лекцию Баффета в Cloud Room на 15-м этаже Kiewit Plaza. Два часа он отвечал на вопросы и довольно пространно рассказал о своем интересе к производству домов. Эл Оксье, профессор, организовавший встречу с Баффетом, попросил одного из студентов вручить тому в подарок книгу First a Dream8 — мемуары Джима Клэйтона, основателя Clayton Homes. Баффет позвонил Джиму Клэйтону, тот переадресовал звонок своему сыну Кевину, сменившему отца на посту исполнительного директора еще в 1999 году9.

Clayton Homes был классическим примером производителя, оказавшегося в сложной ситуации. Хотя в целом этот бизнес был надежным, его кредиторы вели себя, как выразился Баффет, «подобно кошке Марка Твена, которая, сев однажды на горячую плиту, никогда больше не садилась и на холодную». Баффет понимал, что основная проблема Clayton заключается в том, что у компании недостает средств для финансирования своей деятельности. При наличии достаточного количества денег и более разумной бизнес-модели компания могла превратиться в лидера своей отрасли. Акции Clayton вместе с акциями других подобных компаний упали аж до девяти долларов. Как и в случае с кризисом в Salomon, у Клэйтонов не оставалось источников финансирования. Они собирались продать компанию.

Кевин Клэйтон: «Нас может заинтересовать предложение в районе двадцати долларов за акцию».

Баффет: «Мне кажется, мы вряд ли сможем предложить вам что-то, что компенсирует пролитый вами и вашим отцом пот, время и энергию, которые вы потратили в ходе строительства этой прекрасной компании».

Клэйтон: «У нас проблемы с финансированием. Может, вы нам просто одолжите немного денег? »

Баффет: «Для Berkshire Hathaway это неприемлемо. Почему бы вам не собрать все данные, касающиеся вашей компании, и не прислать их мне, когда у вас будет такая возможность? »

Это был классический маневр Баффета, который привел к тому, что на следующий же день сотрудник Federal Express принес ему огромную посылку. Рыба проглотила наживку. Клэйтоны чем-то напоминали Уэйна Гриффина, который подбрасывал монетку, чтобы решить, сколько денег просить за Blue Chip Stamps. Баффет понял, что Клэйтоны готовы к сделке.

Уолл-стрит оценивал Clayton дороже, чем всех ее конкурентов, вместе взятых, и хорошая репутация компании была вполне заслуженной. Большинство остальных производителей мобильных домов были убыточными и прекращали торговлю. Как и в случае многих других «культовых» компаний, основатель Clayton был человеком с мощной харизмой. Джим Клэйтон — играющий на гитаре сын земледельца, начавший бизнес с переоборудования и продажи своего первого и единственного на тот момент дома, — превращал собрания акционеров в мини-фестивали и однажды даже прошел к сцене между рядами, напевая

кантри-хит Take Me Home, Country Roads.

Он поручил ведение переговоров своему сыну Кевину, который, как и отец, был настоящим бизнесменом, но в отличие от него отнюдь не шоуменом. Кевин явно никогда не слышал о «баффетировании».

Баффет: «Предлагаю двенадцать с половиной долларов».

Клэйтон: «Вы знаете, Уоррен, совет может заинтересовать предложение ближе к двадцати, скажем — семнадцать или восемнадцать долларов за акцию».

Баффет: «Двенадцать с половиной долларов».

Кевин Клэйтон вышел из комнаты и позвонил членам совета директоров. Хотя акции продавались в то время за девять долларов, трудно было смириться с тем, что компания будет продана всего по двенадцать с половиной долларов за акцию.

Клэйтон: «Совет рассмотрит предложение в пятнадцать долларов».

Баффет: «Двенадцать с половиной». Хотя это и не зафиксировано официально, можно быть почти уверенным, что в этот момент Баффет применил другой свой классический маневр — «циркулярную пилу», выбивая почву из-под ног Клэйтонов сочувственным рассказом о том, в каком тяжелом положении они окажутся, когда у компании не останется источников финансирования.

Клэйтоны и совет директоров вновь обсудили предложение.

Клэйтон: «Мы хотим тринадцать с половиной».

Баффет: «Двенадцать с половиной».

Новый раунд обсуждений.

Клэйтон: «Окей, мы согласны на двенадцать с половиной при условии, что получим акции Berkshire».

Баффет: «Извините, но это невозможно. Кстати, я не участвую в аукционах. Если вы хотите продать мне, вы не будете иметь права искать покупателя, предлагающего лучшую цену. Вы должны будете подписать специальное соглашение о том, что отказываетесь рассматривать другие предложения».

Клэйтоны, которые, наверное, лучше многих экспертов понимали, в каком положении находится их отрасль, в итоге капитулировали10.

После «баффетирования» Клэйтонов Уоррен прилетел в Теннесси для встречи с ними, объехал заводы и нанес визиты чиновникам в Ноксвилле. Он попросил Джима Клэйтона спеть с ним, они даже отрепетировали несколько песен по телефону, но, когда пришло время, «Баффет совершенно забыл о моей гитаре, стоявшей на стойке за его спиной, — написал позже Клэйтон. — Дайте нашему новому другу Уоррену в руки микрофон — и он забывает о времени»11. Не привыкший проигрывать, Клэйтон мог по крайней мере утешиться тем, что стал человеком, благодаря которому Ноксвилл впервые посетил знаменитый Уоррен Баффет.

Хотя местные жители были довольны заключенной сделкой, инвесторы Clayton считали по-другому. Аура Баффета впервые сработала против него самого. В отличие от Клэйтонов многие из инвесторов знали про «баффетирование», и им совсем не хотелось ему подвергнуться.

После объявления о сделке акционеры начали осаждать Клэйтонов, умоляя: «Вы — великолепная компания, лучшая в своем деле, мы не хотим владеть кем-то другим в этой отрасли, только вашими акциями. Пожалуйста, не уходите, вы сможете преодолеть трудности, отрасль снова поднимется! » Раздавались и угрозы: «Как вы посмели продать компанию за двенадцать с половиной долларов, когда ее цена достигала



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.