Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





ВЕЛИКИЙ ГНЕВ 2 страница



тесно и темно, как в землянке. (Но кому придет в голову подобное

сравнение? )

- Знаете, - говорит Пепен, - ребятам из девятой роты везет! Их держит

задаром одна старуха: ее хозяин помер пятьдесят пять лет назад; он был

когда-то вольтижером. Говорят даже, что она задаром дала им кролика, и

сейчас они едят рагу.

- Хорошие люди есть везде! Но ребятам из девятой роты повезло: они

одни в целой деревне попали на постой к хорошим людям!

Пальмира приносит нам кофе. Она к нам привыкает, слушает нас и даже

задает угрюмым тоном вопросы:

- Почему вы унтера " сочным" зовете?

Барк поучительным тоном отвечает:

- Так было всегда.

Она уходит; тогда мы высказываем мнение о кофе:

- Что-то жидковато! Даже сахар на дне виден.

- А баба дерет по десяти су!

- Это фильтрованная вода.

Дверь приоткрывается; обозначается светлая щель; показывается голова

мальчика. Его подзывают, словно котенка, и дарят ему кусочек шоколада.

- Меня зовут Шарло, - щебечет ребенок. - Мы живем тут рядом. У нас

тоже солдаты. У нас всегда солдаты. Мы им продаем все, что они хотят;

только вот иногда они напиваются пьяные.

- Малыш, поди-ка сюда! - говорит Кокон и ставит его между своих

колен. - Слушай-ка! Твой папаша небось говорит: " Хоть бы война тянулась

подольше! " А-а?

- Ну да, - отвечает ребенок, кивая головой, - у нас теперь много-много

денег. Папа сказал, что к концу мая мы заработаем пятьдесят тысяч франков.

- Пятьдесят тысяч? Не может быть!

- Правда, правда! - уверяет ребенок. - Он сказал это маме. Папа хочет,

чтоб так было всегда. А мама иногда не знает: ведь мой брат Адольф на

фронте. Но мы устроим его в тыл, и тогда пусть война продолжается!

Вдруг, прерывая эти признания, из комнат наших хозяев доносятся

пронзительные крики. Шустрый Бике идет узнать, в чем дело.

- Это ничего, - возвращаясь, говорит он. - Хозяин разорался на хозяйку

за то, что она, мол, порядков не знает: положила горчицу в рюмку, а " так

люди не делают".

Мы встаем. В нашем подземелье стоит тяжелый запах табака, вина и

остывшего кофе. Едва мы переступаем порог, нам в лицо веет удушливый жар,

отягченный запахом растопленного жира; этот чад вырывается каждый раз, как

открывают дверь в кухню.

Мы проходим сквозь полчища мух, они облепили стены и при нашем

появлении шумно разлетаются.

- Это как в прошлом году!.. Снаружи мухи, внутри вши...

- А ты в этом уверен?

В углу этого грязного домишки, заваленного хламом и пропыленными

прошлогодними отбросами, обсыпанного пеплом многих угасших солнц, среди

мебели и всякой утвари что-то движется: это старик с длинной шеей,

облупленной, шершавой, розовой, как у больной облезлой курицы. У него и

профиль куриный: подбородка нет, нос длинный; впалые щеки прикрыты

грязно-серой бородой, и большие круглые веки поднимаются и опускаются,

словно крышки, на выцветших стеклянных глазах.

Барк его уже заметил.

- Погляди: он ищет клад. Он говорит, что где-то в этой конуре зарыт

клад. Старик - свекор хозяйки. Становится вдруг на четвереньки и тычется

рылом во все углы. Вот, погляди!

Старик неустанно ворошит отбросы палкой. Он постукивает ею по стенам и

кирпичным плиткам пола. Его толкают жильцы этого дома и чужие люди;

Пальмира задевает его метлой, не обращая на него внимания, и, наверно,

думает про себя, что пользоваться общественным бедствием куда выгодней, чем

искать какие-то там шкатулки.

В углублении, у окна, перед старой, засиженной мухами картой России,

две кумушки вполголоса поверяют друг другу тайны.

- Да, надо быть осторожной с водкой, - бормочет одна. - Если наливать

неловко, не выйдет шестнадцати рюмок на бутылку, и тогда мало заработаешь.

Я не говорю, что приходится докладывать из своего кармана; конечно, нет, но

меньше зарабатываешь. Чтоб этому помочь, торговцам надо столковаться, но

столковаться трудно даже для общей выгоды!

На улице жара, везде рои мух. Еще несколько дней тому назад их было

мало, а теперь везде гудят их бесчисленные крошечные моторы. Я выхожу

вместе с Ламюзом. Мы решили пройтись. Сегодня нечего делать: полный отдых

после ночного перехода. Можно поспать, но гораздо интересней погулять на

свободе: ведь завтра опять учение и работы...

Некоторым не повезло: их уже впрягли...

Ламюз предлагает Корвизару пройтись с нами, но Корвизар теребит свой

круглый носик, торчащий на узком лице, как пробка, и отвечает:

- Не могу. Я должен убирать дерьмо.

Он показывает на лопату и метлу; согнувшись, задыхаясь от вони, он

выполняет обязанности мусорщика и золотаря.

Мы идем вялым шагом. День навис над сонной деревней; в желудках,

набитых пищей, тяжело. Мы говорим мало.

Вдруг где-то раздаются крики: на Барка напала целая свора хозяек... На

эту сцену робко смотрит бледная девочка; ее косичка - словно из пакли; губы

усеяны прыщами от лихорадки. Смотрят и женщины; они сидят у дверей в тени и

занимаются жалким рукоделием.

Проходят шесть человек во главе с капралом-каптенармусом. Они несут

тюки новых шинелей и связки сапог.

Ламюз рассматривает свои опухшие, огрубелые ноги.

- Н-да. Мне нужны чеботы, а то эти скоро каши запросят... Не ходить же

босиком!

Слышится храп аэроплана. Мы следим за ним; поднимаем головы,

вытягиваем шеи; глаза слезятся от яркого света. Когда мы опять смотрим на

землю, Ламюз объявляет:

- От этих штуковин никогда не будет проку, никогда!

- Что ты! За короткое время мы уже достигли таких успехов!..

- Да, но на этом и остановятся. Лучше не сделают никогда.

На этот раз я не спорю: как всегда, невежество решительно отрицает

прогресс; я предоставляю этому толстяку считать, что наука и промышленность

вдруг остановились на своих необыкновенных достижениях.

Начав поверять мне свои глубокие мысли, Ламюз подходит ближе, опускает

голову и говорит:

- Знаешь, Эдокси здесь.

- Да ну?

- Да. Ты никогда ничего не замечаешь, а я заметил. (Ламюз

снисходительно улыбается. ) Так вот, знаешь: раз она здесь, значит, кто-то

ее интересует. Правда? Она пришла ради кого-то из нас, ясное дело.

Он продолжает:

- Старина, хочешь, я тебе скажу? Она пришла ради меня.

- А ты в этом уверен?

- Да, - глухо отвечает человек-бык. - Прежде всего, я ее хочу. А

потом, она уже два раза попадалась мне на глаза. Понимаешь? Ты скажешь: она

убежала; но ведь она робеет, да еще как...

Он стал посреди улицы и смотрит мне прямо в глаза. Его лоснящиеся щеки

и нос, все его пухлое лицо выражает важность. Он подносит шаровидный кулак

к бурым, тщательно закрученным усам и с нежностью поглаживает их. И опять

принимается изливать свою душу:

- Я ее хочу... и, знаешь, я готов на ней жениться. Ее зовут Эдокси

Дюмай. Раньше я не думал жениться на ней. Но, с тех пор как я узнал ее

фамилию, мне кажется, будто что-то изменилось, и я готов жениться на ней.

Эх, черт возьми, славная бабенка! И дело не только в красоте... Эх!..

Толстяк взволнован и старается выразить свои чувства словами.

- Эх, старина! Бывает, что меня надо удерживать крючьями, - мрачно

отчеканивает он, и кровь приливает к его жирной шее и щекам. - Она такая

красивая, она... А я, я... Она так не похожа на других, ты заметил, я

уверен: ты ведь все замечаешь. Правда, она крестьянка, и все-таки в ней

есть что-то такое, чего нет у парижанки, даже у самой разряженной,

расфуфыренной парижанки, верно? Она... Я... Мне...

Он хмурит рыжие брови. Ему хочется выразить все великолепие своих

чувств. Но он не умеет изъясняться и замолкает; он одинок, вечно одинок.

Мы идем дальше вдоль домов. У дверей выстроились телеги с бочками.

Окна, выходящие на улицу, расцветились пестрыми банками консервов, пучками

трута, всем, что вынужден покупать солдат. Почти все крестьяне занимаются

бакалейной торговлей. Местная торговля развивалась медленно, но теперь

первый шаг сделан; каждый крестьянин пустился в спекуляцию, он охвачен

страстью к цифрам, ослеплен умножением.

Раздается колокольный звон. Открывается шествие. Военные похороны. На

передке обозной телеги сидит солдат; он везет гроб, покрытый знаменем. За

гробом идет полувзвод солдат, унтер, полковой священник и человек в

штатском.

- Эх, куцые похороны! - говорит Ламюз. - Здесь поблизости лазарет.

Пустеет, ничего не поделаешь. Умершим хорошо! Позавидуешь! Но только

иногда, не всегда...

 

 

Мы прошли мимо последних домов. За деревней, в поле, расположились

полковые обозы. Походные кухни и дребезжащие повозки, которые следуют за

ними со всякой утварью, фургоны Красного Креста, грузовики, фуражные

телеги, одноколка почтальона.

Вокруг всех этих повозок теснятся палатки ездовых и сторожей. Между

ними, на голой земле, стоят кони и стеклянными глазами смотрят на клочок

неба. Четыре солдата устанавливают стол. Под открытым небом дымит кузница.

Этот пестрый людный поселок раскинулся в развороченном поле, где

параллельные и дугообразные колеи каменеют на солнце; везде уже валяются

отбросы.

На краю лагеря выделяется чистотой и опрятностью белый фургон. Можно

подумать, что это роскошный ярмарочный балаган на колесах, где берут

дороже, чем в других.

Это знаменитый стоматологический фургон, который искал Блер.

А вот и сам Блер; он его разглядывает. Он, наверно, уже давно вертится

здесь и не сводит с фургона глаз. Дивизионный санитар Самбремез

возвращается из деревни и поднимается по откидной  раскрашенной лестнице к

дверце фургона. Он держит в руках большую коробку бисквитов, булку и

бутылку шампанского. Блер его окликает:

- Эй, толстозадый, эта колымага - зубоврачебная?

- Здесь написано, - отвечает Самбремез, дородный коротышка, чистый,

выбритый, с тяжелым белым подбородком. - Если не видишь, обратись не к

зубному врачу, а к ветеринару, чтоб он протер тебе буркалы.

Блер подходит и разглядывает это учреждение.

- Ишь штуковина! - говорит он.

Он подходит еще раз, отходит, колеблется, прежде чем доверить свою

челюсть врачу. Наконец решается, ставит ногу на ступеньку и исчезает за

дверью.

 

 

x x x

 

 

Мы идем дальше... Сворачиваем на тропинку, где высокие кустарники

обсыпаны пылью. Шумы затихают. Солнце парит, жарит и печет дорогу,

расстилает ослепительные жгуче-белые полосы и трепещет в безоблачном синем

небе.

На первом повороте слышится легкий скрип шагов, и прямо перед нами -

Эдокси!

Ламюз испускает глухое восклицание. Может быть, он опять воображает,

что она ищет именно его, он еще верит в какую-то милость судьбы. Всей своей

громадой он направляется к Эдокси.

Она останавливается среди боярышника и смотрит на Ламюза. Ее до

странности худое, бледное лицо выражает тревогу; веки великолепных глаз

бьются. Она стоит с непокрытой головой; полотняный корсаж вырезан на груди.

Увенчанная золотом, эта женщина вблизи в самом деле обольстительна. Лунная

белизна ее кожи привлекает и поражает. Глаза блестят, зубы сверкают между

приоткрытых губ, красных, как сердце.

- Скажите!.. Я хочу вам сказать!.. - задыхаясь, говорит Ламюз. - Вы

мне так нравитесь!..

Он протягивает руку к желанной женщине.

Она с отвращением отшатывается.

- Оставьте меня в покое! Вы мне противны!

Ламюз хватает своей лапой ручку Эдокси. Эдокси пытается ее вырвать.

Яркие волосы распустились и трепещут, как пламя. Ламюз тянется к ней,

вытягивает шею. Он хочет поцеловать Эдокси. Он хочет этого всем телом, всем

существом. Он готов умереть, лишь бы коснуться ее губами.

Но она отбивается, испускает приглушенный крик; ее шея вздрагивает;

прекрасное лицо обезображено злобой.

Я подхожу и кладу руку на плечо Ламюза, но  мое вмешательство уже не

требуется; Ламюз что-то бормочет и отступает; он побежден.

- Вы с ума сошли! - кричит ему Эдокси.

- Нет! - стонет несчастный Ламюз, ошеломленный, подавленный,

обезумевший.

- Чтоб это больше не повторялось, слышите! - кричит она.

Она уходит, все трепеща; он даже не смотрит ей вслед; он опустил руки,

разинул рот и стоит там, где стояла она; он уязвлен в своей плоти, очнулся

и уже не смеет молить.

Я веду его с собой. Он плетется молча, сопит, тяжело дышит, словно

долго бежал.

Он опускает большую голову. В безжалостном свете вечной весны он

напоминает бедного циклопа, который когда-то бродил на древних берегах

Сицилии, похожий на чудовищную игрушку, осмеянный и покоренный сияющей

девушкой-ребенком...

Проходит бродячий виноторговец, подталкивая тачку, на которой горбом

торчит бочка; он продал несколько литров часовым. Лицо у него желтое,

плоское, как сыр камамбер; редкие волосы превратились в пыльные волокна; он

так худ, что его ноги болтаются в штанах, словно привязанные к туловищу

веревками. Он исчезает за поворотом дороги. На краю деревни, под крылом

покачивающейся скрипучей дощечки, на которой написано ее название, праздные

солдаты в карауле говорят об этом бродячем полишинеле.

- Поганая морда! - восклицает Бигорно. - И знаешь, что я тебе скажу?

Столько " шпаков" как ни в чем не бывало болтается на фронте! Не надо их

сюда пускать, и особенно неизвестных молодчиков!

- Ты загибаешь, вошь летучая! - отвечает Корне.

- Помалкивай, старая подметка! - настаивает Бигорно. - Напрасно им

доверяют. Уж я знаю, что говорю.

- А Пепер отправляется в тыл, - говорит Канар.

- Здешние бабы все - рожи, - бормочет Ла Моллет.

Остальные солдаты глядят по сторонам и наблюдают за петлями и

поворотами двух неприятельских аэропланов. От игры лучей эти механические

жесткие птицы кажутся то черными, как вороны, то белыми, как чайки; вокруг

них в лазури взрывается шрапнель, словно хлопья снега неожиданно посыпались

в жаркий день.

 

 

x x x

 

 

Мы возвращаемся. К нам подходят два солдата. Это Карасюс и Шейсье.

Они сообщают, что повар Пепер отправляется в тыл, по закону Дальбьеза,

и зачисляется в ополчение.

- Вот теплое местечко для Блера! - говорит Карасюс, у которого

забавный большой нос совсем не соответствует лицу.

По деревне кучками или парами проходят солдаты; их соединяет

переплетенными нитями беседа.

Отдельные солдаты подходят друг к другу, расходятся, потом сходятся

опять, словно их притягивает друг к другу магнит.

Вдруг бешеная толкотня: в толпе взлетают белые листки. Это газетчик

продает по два су газеты, которые стоят одно су. Фуйяд остановился посреди

дороги; он худ, как заячья лапка. На солнце сияет розовое, как ветчина,

лицо Паради.

К нам подходит Бике; одет не по форме: в куртке и суконной шапке. Он

облизывает губы.

- Я встретил ребят. Мы выпили. Ведь завтра придется опять приниматься

за работу, и первым делом надо будет почистить свое барахло и винтовку. С

одной только шинелью сколько будет возни! Это уже не шинель, а какая-то

бронированная подкладка.

Появляется канцелярист Монтрей; он зовет Бике:

- Эй, стрекулист! Письмо! Я ищу тебя уже целый час! Никогда не усидит

на месте. Юла!

- Не могу ж я поспеть всюду зараз, толстый мешок! Давай-ка сюда!

Он рассматривает конверт, взвешивает  письмо в руке и, распечатывая

его, сообщает:

- Это от моей старушки!

Мы замедляем шаг. Бике читает, водит пальцем по строчкам, убежденно

покачивает головой и шевелит губами, как молящаяся женщина.

Мы подходим к центру деревни; толпа увеличивается. Мы козыряем майору

и черному священнику, который идет рядом с ним, как прогуливающаяся дама.

Нас окликают Пижон, Генон, молодой Эскютнер и стрелок Клодор. Ламюз кажется

слепым и глухим; он способен только двигаться.

Подходят Бизуарн, Шанрион, Рокет и громко сообщают великую новость:

- Знаешь, Пепер отправляется в тыл!

- Забавно, как они там ничего не знают! - говорит Бике, отрываясь от

письма. - Старуха обо мне беспокоится.

Он показывает мне строки материнского послания. " Когда ты получишь мое

письмо, - читает он по складам, - ты, наверно, будешь сидеть в грязи и

холоде, без еды, без питья, мой бедный Эжен!.. "

Он смеется.

- Она написала это десять дней тому назад. Вот уж попала пальцем в

небо! Теперь не холодно: сегодня отличная погода. Нам не плохо: у нас своя

столовка. Раньше мы бедствовали, а теперь нам хорошо.

Мы возвращаемся в нашу собачью конуру, обдумывая эту фразу. Ее

трогательная простота меня волнует; она выражает душу, множество душ.

Только показалось солнце, только почувствовали мы луч света и устроились

чуть поудобней, и вот ни мучительное прошлое, ни ужасное будущее больше не

существуют... " Теперь нам хорошо". С плохим покончено.

Бике, как барин, садится за стол и собирается писать. Он старательно

раскладывает и проверяет бумагу, чернила, перо, улыбается и выводит ровные,

круглые буквы на маленьком листке.

- Если бы ты знал, что я пишу моей старушке, ты бы посмеялся, -

говорит он.

Он с упоением перечитывает письмо и улыбается самому себе.

 

 

VI

 

 

ПРИВЫЧКИ

 

 

Мы царим на птичьем дворе.

Толстая курица, белая, как сметана, высиживает яйца на дне корзины, у

конуры, где копошится пес. А черная курица расхаживает взад и вперед. Она

порывисто вытягивает и втягивает упругую шею и движется большими жеманными

шагами; виден ее профиль с мигающей блесткой зрачка; кажется, что ее

кудахтанье производит металлическая пружина. Ее перья переливаются черным

блеском, как волосы цыганки; за ней тащится выводок цыплят.

Эти легкие желтые шарики бросаются под ноги матери короткими, быстрыми

шажками и поклевывают зерна. Только последние два цыпленка стоят неподвижно

и задумчиво, не обращая внимания на механическое кудахтанье матери.

- Плохой признак! - говорит Паради. - Если цыпленок задумался, значит,

он болен.

Паради то закидывает ногу на ногу, то расправляет их.

Рядом, на скамье, Блер потягивается, зевает во весь рот и опять

принимается глазеть; он больше всех любит наблюдать за птицами: они живут

так мало и так спешат наесться.

Да и все мы смотрим на них и на старого, общипанного, вконец

истасканного петуха; сквозь облезлый пух виднеется голая, словно резиновая,

ляжка, темная, как поджаренный кусок мяса. Петух подходит к белой наседке,

которая то отворачивается, как будто сухо говорит " нет! " - и сердито

клохчет, то наблюдает за ним голубыми глазами, похожими на маленькие

эмалированные циферблаты.

- Хорошо здесь! - говорит Барк.

- Гляди, вот утята! - отвечает Блер. - Они забавные, чудные!

Проходит вереница крошечных утят; это еще почти яйца на лапках;

большая голова торчит на шейке, как на веревочке, и быстро-быстро тянет за

собой тщедушное тельце.

Из своего угла толстая собака тоже смотрит на них глубокими честными

черными глазами, в которых под косым лучом солнца светится прекрасный рыжий

блик.

За этим двором, через выемку в низкой стене, виден плодовый сад;

зеленая густая влажная трава покрывает жирную землю; дальше высится стена

из зелени, украшенная цветами, белыми, как статуи, или пестрыми, как банты.

Еще дальше - луг, где вытянулись зелено-черные и зелено-золотистые тени

тополей. Еще дальше - грядка торчком вставшего хмеля и грядка сидящих в ряд

кочанов капусты. На солнце, в воздухе и на земле с музыкальным жужжанием

трудятся пчелы, как об этом говорится в стихах, а кузнечик вопреки басням

поет без всякой скромности и один заполняет своим стрекотанием все

пространство.

С вершины тополя вихрем слетает полубелая, получерная сорока, похожая

на обгорелый клочок газеты.

Солдаты сидят на каменной скамье и, прищурив глаза, с наслаждением

потягиваются и греются на солнце, которое в этом широком дворе накаляет

воздух, как в бане.

- Мы здесь уже семнадцать дней! А мы-то думали, что нас вот-вот отсюда

отправят!

- Никогда нельзя знать! - говорит Паради, покачивая головой, и щелкает

языком.

В открытые ворота виднеется куча солдат; они разгуливают, задрав нос,

и наслаждаются солнцем, а дальше в одиночку ходит Теллюрюр. Он выступает

посреди улицы; колыхая пышным животом, ковыляя на кривых ногах, похожих на

ручки корзины, он обильно заплевывает землю.

- А мы еще думали, что здесь будет плохо, как на других стоянках. Но

на этот раз настоящий отдых: и погода соответственная, и вообще хорошо.

- И занятий и работ не так уж много.

- Иногда приходишь сюда отдохнуть.

Старичок, сидящий на краю скамьи (это не кто иной, как дедушка,

искавший клад в день нашего приезда), подвигается к нам и поднимает палец.

- Когда я был молодым, женщины на меня заглядывались, - утверждает он,

покачивая головой. - Ну и перебывало же у меня бабенок!

- А-а! - рассеянно говорим мы: от этой старческой болтовни наше

внимание кстати отвлек грохот нагруженной, тяжело подвигающейся телеги.

- А теперь, - продолжает старик, - я думаю только о деньгах.

 - Ах да, вы ведь ищете клад, папаша.

- Конечно, - говорит старик.

Он чувствует наше недоверие.

Он ударяет себя по черепу указательным пальцем и показывает на дом.

- Глядите, - говорит он, показывая на какое-то насекомое, ползущее по

стене. - Что этот зверь говорит? Он говорит: " Я - паук, я тку нитки

богородицы".

И древний старик прибавляет:

- Никогда не надо судить о том, что люди делают, потому что нельзя

знать, что случится.

- Правда, - вежливо отвечает Паради.

- Чудак, - сквозь зубы говорит Мениль Андре, доставая из кармана

зеркальце, чтобы полюбоваться своим лицом, похорошевшим на солнце.

- У него не все дома, - блаженно бормочет Барк.

- Ну, я пошел, - с тревогой говорит старик: он не может усидеть на

месте.

Он идет опять искать клад. Он входит в дом, к стене которого мы

прислонились; он оставляет дверь открытой, и в комнате, у огромного очага,

мы видим девочку; она играет в куклы так серьезно, что Барк задумчиво

говорит:

- Она права.

Для детей игры - важные занятия. Играют только взрослые.

Мы глазеем на животных, на людей, на что попало. Мы наблюдаем жизнь

вещей, окрашенную климатом и временами года. Мы привязались к этому уголку

страны, где случайно задержались среди своих постоянных блужданий дольше,

чем в других местах, и становимся чувствительней ко всем его особенностям.

Сентябрь, это похмелье августа и канун октября, этот трогательнейший месяц,

сочетает хорошие дни с кой-какими смутными предвещаниями. Мы уже понимаем

значение этих сухих листьев, перелетающих с камня на камень, как стая

воробьев.

Действительно, эти места и мы привыкли друг к другу. Нас столько раз

пересаживали с одной почвы на другую, и вот мы пустили корни здесь и больше

не думаем об отъезде, даже когда говорим о нем.

- Одиннадцатая дивизия отдыхала целых полтора месяца, - говорит Блер.

- А триста семьдесят пятый полк? Девять недель! - убежденно

подхватывает Барк.

- Мы останемся здесь, по крайней мере, столько же; я говорю: по

крайней мере.

- Мы здесь и закончим войну...

Барк умиляется и готов в это поверить.

- Кончится ж она когда-нибудь!

- Когда-нибудь! - повторяют другие.

- Все может быть, - говорит Паради.

Он говорит это слабым голосом, не очень убежденно. А между тем против

этого нечего возразить. Мы тихо повторяем его слова, баюкаем себя ими, как

старой песенкой.

 

 

x x x

 

 

Через несколько минут к нам подходит Фарфаде. Он садится на

опрокинутую кадку, подпирает подбородок кулаками, но держится в сторонке.

Его счастье прочней нашего. Мы это хорошо знаем; он - тоже; он

поднимает голову, смотрит отчужденным взглядом на спину старика, который

уходит искать клад, и на нас, когда мы говорим, что останемся здесь. Наш

хрупкий, чувствительный товарищ окружен ореолом себялюбивой славы, он

кажется особым существом, отъединенным от нас, словно ему с неба свалились

нашивки.

Его идиллия с Эдокси продолжается и здесь. У нас есть доказательства,

и однажды он даже сказал об этом сам.

Эдокси живет недалеко от него... На днях вечером я видел: она шла мимо

дома священника; пламя ее волос было притушено косынкой; она, наверно, шла

на свидание: она спешила и заранее улыбалась... Хотя Эдокси и Фарфаде,

может быть, еще только дали друг другу клятвы, она уже принадлежит ему, и

он будет держать ее в объятиях.

Скоро он нас покинет: его отзовут в тыл, в штаб бригады, где нужен

хилый человек, умеющий печатать на машинке. Это уже официально известно,

написано. Он спасен: мрачное, невидимое для других будущее для него открыто

и ясно.

Он смотрит на окно, за которым чернеет комната: эта темнота ослепляет

Фарфаде; он надеется, у него двойная жизнь. Он счастлив: ведь еще не

наступившее, но уже близкое счастье - единственное истинное счастье в этом

мире.

Вот почему Фарфаде вызывает зависть.

- Все может быть! - опять бормочет Паради, но так же неуверенно, как и

всегда, когда ему случается произносить эти необъятные слова в тесноте

нашей теперешней жизни.

 

 

VII

 

 

ПОГРУЗКА

 

 

На следующий день Барк сказал:

- Я тебе объясню, в чем дело. Есть люди, которые...

Внезапно это объяснение прервал пронзительный свисток.

Мы стояли на платформе вокзала. Ночью тревожный сигнал заставил нас

вскочить и разлучил с деревней; мы явились сюда. Конец отдыху; нас

перебрасывают на другой участок фронта. Мы исчезли из Гошена под покровом

ночи, не видя ни людей, ни вещей, не успев проститься с ними даже взглядом,

унести с собой их последний образ.

Совсем близко, чуть не задевая нас, маневрировал паровоз и изо всех

сил гудел. Рот Барку заткнула своим воплем эта огромная махина; Барк

выругался; исказились гримасой и лица других оглушенных солдат; все были в

касках и полном снаряжении; мы стояли на часах, охраняя вокзал.

- Да замолчи ты! - в бешенстве заорал Барк, обращаясь к дымному

свистку.

Но страшный зверь как ни в чем не бывало продолжал властно затыкать

нам глотки. Наконец он умолк, но отзвук его рева еще звенел в наших ушах, и

мы потеряли нить разговора; Барк только сказал в заключение:

- Да.

Тогда мы осмотрелись.

Мы были затеряны здесь, как в огромном городе.

Бесконечные железнодорожные составы, поезда по сорока, по шестидесяти

вагонов образовали нечто похожее на ряды темных, низких, совершенно

одинаковых домов, разделенных улочками. Перед нами, вдоль подвижных домов,

тянулась главная линия - бесконечная улица, где белые рельсы исчезали на

том и на другом конце, поглощаемые расстоянием. Отрезки поездов, целые

поезда - большие горизонтальные колонны - сотрясались, перемещались и

возвращались на прежнее место. Со всех сторон раздавался мерный стук по

бронированной земле, пронзительные свистки, звонки сигнального колокола,

металлический грохот огромных кубов, сочетавших перебой своих стальных

обрубков с лязгом цепей и глухими отгулами в длинном позвоночнике. На

первом этаже здания, возвышающегося среди вокзала, как мэрия, раздавалось



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.