Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





«Речь в защиту Секста Росция из Америи» 4 страница



(118) Вот как вы долж­ны вести след­ст­вие: где вы увиди­те мно­го про­яв­ле­ний алч­но­сти, дер­зо­сти, бес­чест­но­сти и веро­лом­ства, там, будь­те уве­ре­ны, сре­ди столь­ких гнус­ных поступ­ков скры­ва­ет­ся и пре­ступ­ле­ние. Впро­чем, как раз оно менее все­го быва­ет скры­то, так как оно столь явно и оче­вид­но, что нет надоб­но­сти дока­зы­вать его теми зло­де­я­ни­я­ми, кото­ры­ми, как всем извест­но, запят­нал себя этот чело­век; оно даже само слу­жит дока­за­тель­ст­вом нали­чия вся­ко­го дру­го­го пре­ступ­ле­ния, в кото­ром мог­ли быть сомне­ния. Како­во же ваше мне­ние, судьи? Неуже­ли вы дума­е­те, что тот лани­ста83 уже совсем отло­жил в сто­ро­ну свой меч или что этот уче­ник сколь­ко-нибудь усту­па­ет сво­е­му настав­ни­ку в искус­стве? Они рав­ны по сво­ей алч­но­сти, похо­жи друг на дру­га сво­ей бес­чест­но­стью, оди­на­ко­во бес­стыд­ны, род­ные бра­тья по дер­зо­сти.

(XLI, 119) Далее, так как чест­ность настав­ни­ка вы оце­ни­ли, оце­ни­те теперь спра­вед­ли­вость уче­ни­ка. Я уже гово­рил, что у Рос­ци­ев не раз тре­бо­ва­ли двух рабов для допро­са. Ты, Тит Рос­ций, в этом все­гда отка­зы­вал. Я спра­ши­ваю тебя: тре­бо­вав­шие ли не были достой­ны того, чтобы ты выпол­нил их тре­бо­ва­ние, или же тебя не вол­но­ва­ла судь­ба того чело­ве­ка, ради кото­ро­го предъ­яв­ля­лось это тре­бо­ва­ние, или же само тре­бо­ва­ние каза­лось тебе неспра­вед­ли­вым? Тре­бо­ва­ние это предъ­яв­ля­ли знат­ней­шие и непод­куп­ней­шие люди наше­го государ­ства, кото­рых я уже назы­вал. Они так про­жи­ли свою жизнь, их так высо­ко ценит рим­ский народ, что едва ли най­дет­ся хотя бы один чело­век, кото­рый не при­знал бы спра­вед­ли­вым любое их сло­во. И тре­бо­ва­ние свое они предъ­яв­ля­ли, защи­щая вызы­ваю­ще­го глу­бо­кую жалость несчаст­ней­ше­го чело­ве­ка, кото­рый, при надоб­но­сти, сам был бы готов под­верг­нуть­ся пыт­ке, лишь бы было про­из­веде­но след­ст­вие о смер­ти его отца. (120) Далее, тре­бо­ва­ние, предъ­яв­лен­ное тебе, было тако­го рода, что твой отказ был рав­но­си­лен тво­е­му созна­нию в совер­ше­нии тобой зло­де­я­ния. Коль ско­ро это так, и я спра­ши­ваю тебя, поче­му ты отве­тил отка­зом. Во вре­мя убий­ства Секс­та Рос­ция эти рабы были при нем. Их самих я лич­но не обви­няю и не оправ­ды­ваю, но вы так рез­ко воз­ра­жа­е­те про­тив выда­чи их для допро­са, что это ста­но­вит­ся подо­зри­тель­ным; а то весь­ма почет­ное поло­же­ние, в каком они нахо­дят­ся у вас, с несо­мнен­но­стью дока­зы­ва­ет, что им извест­но нечто роко­вое для вас, если они об этом рас­ска­жут. — «Допрос рабов о поступ­ках их гос­под про­ти­во­ре­чит тре­бо­ва­ни­ям спра­вед­ли­во­сти». — Но ведь допрос этот не каса­ет­ся их гос­под; под­суди­мый — Секст Рос­ций, и допрос о нем не явля­ет­ся допро­сом рабов о поступ­ках их гос­под; ибо их гос­по­да­ми вы назы­ва­е­те себя. — «Рабы нахо­дят­ся у Хри­со­го­на». — Вот как! Хри­со­гон, конеч­но, оча­ро­ван их обра­зо­ван­но­стью и изыс­кан­но­стью и хочет, чтобы они вра­ща­лись в кру­гу его любим­чи­ков-отро­ков, обу­чен­ных все­воз­мож­ным искус­ствам и выбран­ных им из изящ­ней­шей челяди во мно­гих домах84. Но ведь это чуть ли не чер­но­ра­бо­чие, про­шед­шие выуч­ку в деревне, сре­ди челяди аме­рий­ско­го земле­вла­дель­ца! (121) На самом деле всё, конеч­но, не так, судьи! Мало веро­ят­но, чтобы Хри­со­гон пле­нил­ся их обра­зо­ван­но­стью и вос­пи­та­ни­ем или оце­нил их ста­ра­тель­ность и доб­ро­со­вест­ность. Здесь какая-то тай­на, и чем усерд­нее они скры­ва­ют и обе­ре­га­ют ее, тем более она всплы­ва­ет на поверх­ность и обна­ру­жи­ва­ет­ся.

(XLII, 122) Что из это­го сле­ду­ет? Хри­со­гон ли, желая скрыть свое зло­де­я­ние, не хочет, чтобы эти рабы под­верг­лись допро­су? Вовсе нет, судьи! Всех, пола­гаю я, нель­зя мерить одной мер­кой. Лич­но я не подо­зре­ваю Хри­со­го­на ни в одном из подоб­ных дей­ст­вий, и мне сего­дня не впер­вые при­шло на ум это ска­зать. Как вы помни­те, я с само­го нача­ла разде­лил все судеб­ное дело на сле­дую­щие части: на опро­вер­же­ние обви­не­ния, под­дер­жи­вать кото­рое было пол­но­стью пору­че­но Эру­цию, и на дока­за­тель­ство зло­го умыс­ла, что затра­ги­ва­ет Рос­ци­ев. Вся­кое пре­ступ­ле­ние, зло­де­я­ние и убий­ство, какие толь­ко ока­жут­ся нали­цо, мы долж­ны будем при­пи­сать Рос­ци­ям. Непо­мер­ное вли­я­ние и могу­ще­ство Хри­со­го­на, по наше­му мне­нию, слу­жат поме­хой для нас и совер­шен­но нестер­пи­мы, и вы, коль ско­ро вам дана власть, долж­ны не толь­ко поко­ле­бать их, но и пока­рать за них. (123) Я рас­суж­даю так: кто хочет допро­са заве­до­мых свиде­те­лей убий­ства, тот жела­ет, чтобы была рас­кры­та исти­на; кто отка­зы­ва­ет в этом допро­се, тот, не реша­ясь ска­зать это, все же поведе­ни­ем сво­им, несо­мнен­но, созна­ет­ся в совер­шен­ном им пре­ступ­ле­нии. Вна­ча­ле я ска­зал, судьи, что не хочу гово­рить об их зло­де­я­нии боль­ше, чем это­го потре­бу­ет судеб­ное дело или заста­вит сама необ­хо­ди­мость. Ведь мож­но при­ве­сти мно­го улик и каж­дую из них под­твер­дить мно­же­ст­вом дока­за­тельств. Но на том, что я делаю неохот­но и по необ­хо­ди­мо­сти, я не могу задер­жи­вать­ся и гово­рить об этом подроб­но. Того, чего никак нель­зя было обой­ти мол­ча­ни­ем, я кос­нул­ся слег­ка, судьи! Что осно­ва­но на подо­зре­ни­ях и что потре­бо­ва­ло бы более подроб­но­го обсуж­де­ния, если начать об этом гово­рить, то я пре­до­став­ляю ваше­му уму и про­ни­ца­тель­но­сти.

(XLIII, 124) Пере­хо­жу теперь к хоро­шо нам зна­ко­мо­му золо­то­му име­ни «Хри­со­гон»85; этим име­нем было при­кры­то все «това­ри­ще­ство». Не при­ду­маю я, судьи, ни как мне гово­рить, ни как мне умол­чать о нем. Ибо, умол­чав о нем, я отка­жусь от наи­бо­лее важ­ной части сво­их дово­дов; если же я буду о нем гово­рить, то, чего доб­ро­го, не один толь­ко Хри­со­гон, — что для меня без­раз­лич­но — но и мно­гие дру­гие сочтут себя оскорб­лен­ны­ми86. Впро­чем, обсто­я­тель­ства тако­вы, что мне нет осо­бой надоб­но­сти рас­про­стра­нять­ся о поступ­ках скуп­щи­ков кон­фис­ко­ван­но­го иму­ще­ства вооб­ще; ибо это судеб­ное дело, конеч­но, не обыч­ное и един­ст­вен­ное в сво­ем роде.

(125) Иму­ще­ство Секс­та Рос­ция купил Хри­со­гон. Рас­смот­рим спер­ва сле­дую­щее: на каком осно­ва­нии про­да­но иму­ще­ство это­го чело­ве­ка, вер­нее, как оно мог­ло посту­пить в про­да­жу? Спра­ши­ваю об этом, судьи, не для того, чтобы ска­зать, что про­да­жа иму­ще­ства ни в чем не повин­но­го чело­ве­ка воз­му­ти­тель­на87; ибо, даже если об этом мож­но будет слу­шать и откры­то гово­рить, то имен­но Секст Рос­ций едва ли был столь зна­чи­тель­ным лицом сре­ди наших граж­дан, чтобы мы долж­ны были печа­лить­ся преж­де все­го о нем; но я спра­ши­ваю вот о чем: как мог­ло на осно­ва­нии того само­го зако­на о про­скрип­ци­ях — Вале­ри­е­ва или Кор­не­ли­е­ва (точ­но не знаю) — так вот, как мог­ло на осно­ва­нии это­го само­го зако­на иму­ще­ство Секс­та Рос­ция посту­пить в про­да­жу? (126) Ведь там, гово­рят, напи­са­но сле­дую­щее: «Долж­но быть про­да­но иму­ще­ство тех, чьи име­на вне­се­ны в про­скрип­ци­он­ные спис­ки (сре­ди них Секс­та Рос­ция нет), или тех, кто был убит, при­над­ле­жа к лаге­рю про­тив­ни­ков». Пока суще­ст­во­ва­ли какие-то лаге­ри, Секст Рос­ций при­над­ле­жал к лаге­рю Сул­лы; когда мы пере­ста­ли сра­жать­ся, он сре­ди пол­но­го мира, воз­вра­ща­ясь с обеда, был убит в Риме. Если он был убит по зако­ну, то я готов при­знать, что иму­ще­ство его тоже было про­да­но с тор­гов закон­но; но если уста­нов­ле­но, что он был убит в нару­ше­ние, уже не гово­рю — древ­них88, но даже и новых зако­нов, то по како­му же пра­ву, каким обра­зом, в силу како­го зако­на было про­да­но его иму­ще­ство? Вот о чем я спра­ши­ваю.

(XLIV, 127) Ты хочешь знать, Эру­ций, кого я имею в виду. Не того, кого ты хотел бы и о ком ты дума­ешь; ибо Сул­лу оправ­да­ло на веч­ные вре­ме­на и мое заяв­ле­ние, сде­лан­ное мной с само­го нача­ла, и его соб­ст­вен­ная исклю­чи­тель­ная доб­лесть. Я утвер­ждаю, что все это совер­шил Хри­со­гон: он дал лож­ные сведе­ния; выду­мал, что Секст Рос­ций был зло­на­ме­рен­ным граж­да­ни­ном; заявил, что он был убит, нахо­дясь сре­ди про­тив­ни­ков; не поз­во­лил послан­цам аме­рий­цев рас­ска­зать обо всем Луцию Сул­ле. Нако­нец, я подо­зре­ваю так­же, что это иму­ще­ство вооб­ще не было про­да­но с тор­гов; в даль­ней­шем, с ваше­го поз­во­ле­ния, судьи, я дока­жу и это. (128) Ибо по зако­ну край­ним сро­ком для про­скрип­ций и про­да­жи иму­ще­ства, бес­спор­но, были июнь­ские кален­ды; меж­ду тем Секст Рос­ций был убит, иму­ще­ство его, как гово­рят, посту­пи­ло в про­да­жу толь­ко через несколь­ко меся­цев после июнь­ских календ. Во вся­ком слу­чае, это иму­ще­ство либо не было вне­се­но в офи­ци­аль­ные кни­ги, и этот мошен­ник изде­ва­ет­ся над нами более лов­ко, чем мы дума­ем, либо если оно и было вне­се­но, то в кни­гах каким-то обра­зом совер­шен под­лог; так как имен­но это иму­ще­ство, как уста­нов­ле­но, закон­ным обра­зом посту­пить в про­да­жу не мог­ло. Я пони­маю, судьи, что рас­смат­ри­ваю этот вопрос преж­девре­мен­но и, мож­но ска­зать, укло­ня­юсь в сто­ро­ну, раз я вме­сто того, чтобы спа­сать голо­ву Секс­та Рос­ция, лечу заусе­ни­цу89. Ведь он не о день­гах тре­во­жит­ся и не об инте­ре­сах сво­их забо­тит­ся; он дума­ет, что лег­че пере­не­сет свою бед­ность, если его осво­бо­дят от это­го воз­му­ти­тель­но­го подо­зре­ния и вымыш­лен­но­го обви­не­ния. (129) Но я про­шу вас, судьи: слу­шая то немно­гое, что мне еще оста­ет­ся ска­зать, счи­тай­те, что гово­рю я отча­сти от сво­его име­ни, отча­сти в защи­ту Секс­та Рос­ция. Что мне само­му кажет­ся воз­му­ти­тель­ным и нестер­пи­мым и что, по мое­му мне­нию, каса­ет­ся всех нас, если мы не при­мем мер, — об этом я гово­рю от сво­его име­ни с душев­ной скор­бью и болью; а о том, что име­ет отно­ше­ние к жиз­ни и к делу Секс­та Рос­ция и что он хотел бы услы­хать в свою защи­ту, об этом вы, судьи, вско­ре услы­ши­те в заклю­чи­тель­ной части моей речи.

(XLV, 130) Я по сво­е­му почи­ну, оста­вив в сто­роне дело Секс­та Рос­ция, спра­ши­ваю Хри­со­го­на: во-пер­вых, поче­му иму­ще­ство чест­ней­ше­го граж­да­ни­на было про­да­но с тор­гов? Затем, поче­му иму­ще­ство чело­ве­ка, кото­рый не был вне­сен в про­скрип­ци­он­ные спис­ки и не пал, нахо­дясь сре­ди про­тив­ни­ков, было про­да­но с тор­гов, хотя закон был направ­лен толь­ко про­тив выше­упо­мя­ну­тых лиц; затем, поче­му оно было про­да­но мно­го поз­же сро­ка, уста­нов­лен­но­го зако­ном? Нако­нец, поче­му оно было про­да­но за такую малую цену? Если Хри­со­гон, по при­ме­ру негод­ных и бес­чест­ных воль­ноот­пу­щен­ни­ков, захо­чет сва­лить все это на сво­его патро­на, то это не удаст­ся ему; ибо всем извест­но, что, так как Луций Сул­ла был занят важ­ней­ши­ми дела­ми, мно­гие совер­ши­ли мно­го про­ступ­ков — частью про­тив его жела­ния, частью без его ведо­ма. (131) Итак, зна­чит, мож­но согла­сить­ся с тем, что неко­то­рые дела мог­ли ускольз­нуть от его вни­ма­ния? Согла­сить­ся нель­зя, судьи, но это было неиз­беж­но. И в самом деле, если Юпи­тер Все­бла­гой Вели­чай­ший, одним мано­ве­ни­ем руки и волей сво­ей управ­ля­ю­щий небом, сушей и моря­ми, не раз нано­сил вред людям, раз­ру­шал горо­да, уни­что­жал посе­вы то вет­ра­ми необы­чай­ной силы, то страш­ны­ми буря­ми, то чрез­мер­ной жарой, то невы­но­си­мым холо­дом, при­чем все эти гибель­ные явле­ния мы при­пи­сы­ва­ем не боже­ст­вен­но­му про­мыс­лу, а вели­ким силам при­ро­ды, и наобо­рот, если бла­га, каки­ми мы поль­зу­ем­ся, — днев­ной свет, кото­рым мы живем, воздух, кото­рым мы дышим, — мы рас­смат­ри­ва­ем как дар и милость Юпи­те­ра, то можем ли мы удив­лять­ся, судьи, что Луций Сул­ла, один сто­яв­ший во гла­ве государ­ства, управ­ляв­ший всем миром и укреп­ляв­ший посред­ст­вом зако­нов вели­чие импе­рии90, добы­то­го им ору­жи­ем, мог не заме­тить кое-чего? Уди­ви­тель­но ли, что ум чело­ве­че­ский не охва­ты­ва­ет того, чего не может достиг­нуть и боже­ст­вен­ная мощь?

(132) Но если оста­вить в сто­роне то, что уже про­изо­шло, неуже­ли из того, что про­ис­хо­дит имен­но теперь, вся­ко­му не ясно, что един­ст­вен­ным винов­ни­ком и зачин­щи­ком все­го явля­ет­ся Хри­со­гон? Ведь это он велел при­влечь Секс­та Рос­ция к суду, и ему в уго­ду Эру­ций, кото­рый сам об этом гово­рит, высту­па­ет в каче­стве обви­ни­те­ля91. [Лаку­на.]

(XLVI) …[Те,] у кого есть поме­стья в обла­сти сал­лен­тин­цев или в Брут­тии92, откуда они с трудом могут полу­чать изве­стия три­жды в год, дума­ют, что имен­но они вла­де­ют удоб­но рас­по­ло­жен­ны­ми и бла­го­устро­ен­ны­ми [поме­стья­ми].

(133) Вот дру­гой93 спус­ка­ет­ся с Пала­ция, где у него свой дом; есть у него для отды­ха заго­род­ная при­ят­ная усадь­ба и, кро­ме того, несколь­ко име­ний; все они вели­ко­леп­ны и рас­по­ло­же­ны неда­ле­ко от горо­да. В доме у него мно­же­ство сосудов коринф­ской и делос­ской работы и сре­ди них зна­ме­ни­тая автеп­са94, за кото­рую он недав­но запла­тил так доро­го, что про­хо­жие, слы­ша цену, кото­рую выкри­ки­вал гла­ша­тай, дума­ли, что про­да­ет­ся име­ние. А как вы дума­е­те — сколь­ко у него, кро­ме того, чекан­ной сереб­ря­ной утва­ри, ков­ров, кар­тин, ста­туй, мра­мо­ра? Разу­ме­ет­ся, столь­ко, сколь­ко воз­мож­но было нагро­моздить в одном доме во вре­мя сму­ты и при ограб­ле­нии мно­гих бли­ста­тель­ных семейств. Что каса­ет­ся его челяди, то сто­ит ли мне гово­рить, как она мно­го­чис­лен­на и каким раз­но­об­раз­ным искус­ствам обу­че­на? (134) Не гово­рю об обыч­ных ремес­лах — о пова­рах, пека­рях, носиль­щи­ках95. Рабов, кото­рые могут пове­се­лить душу и усла­дить слух, у него столь­ко, что еже­днев­ным пени­ем, струн­ной и духо­вой музы­кой и шумом ноч­ных пиру­шек оглу­ше­на вся окру­га. Как вы дума­е­те, судьи, каких еже­днев­ных рас­хо­дов, какой рас­то­чи­тель­но­сти тре­бу­ет такой образ жиз­ни? И какие это пируш­ки? Уж навер­ное, при­лич­ные — в таком доме, если толь­ко сле­ду­ет его счи­тать домом, а не шко­лой раз­вра­та и рас­сад­ни­ком вся­че­ских гнус­но­стей! (135) А сам он? Как он, при­че­сан­ный и напо­ма­жен­ный, рас­ха­жи­ва­ет по фору­му в сопро­вож­де­нии целой сви­ты, оде­той в тоги96, вы види­те, судьи! Вы види­те, как пре­не­бре­жи­тель­но смот­рит он на всех, лишь одно­го себя счи­тая чело­ве­ком; по его мне­нию, один он счаст­лив, один он силен. Если я ста­ну рас­ска­зы­вать, что́ он дела­ет и чего доби­ва­ет­ся, то какой-нибудь неис­ку­шен­ный чело­век, судьи, пожа­луй, поду­ма­ет, что я хочу повредить делу зна­ти и ее победе. Но я впра­ве пори­цать все то, что мне не нра­вит­ся на этой сто­роне; ибо мне нече­го опа­сать­ся, что меня могут счесть враж­деб­ным делу зна­ти.

(XLVII, 136) Всем, кто меня зна­ет, извест­но, что после того как мое силь­ней­шее жела­ние, чтобы было достиг­ну­то согла­сие меж­ду сто­ро­на­ми, не испол­ни­лось, я, по мере сво­их ничтож­ных и сла­бых сил, осо­бен­но рато­вал за победу тех, кто и победил. Ибо кто не видел, что низы боро­лись за власть с людь­ми выше­сто­я­щи­ми? В этой борь­бе одни толь­ко дур­ные граж­дане мог­ли не при­мкнуть к тем, чей успех мог обес­пе­чить государ­ству и блеск внут­ри стра­ны, и ува­же­ние за ее пре­де­ла­ми. Раду­юсь и всем серд­цем ликую, судьи, что это свер­ши­лось, что каж­до­му воз­вра­ще­но его почет­ное поло­же­ние, и пони­маю, что все это про­изо­шло по воле богов, при живом уча­стии рим­ско­го наро­да, бла­го­да­ря муд­ро­сти, импе­рию, сча­стью и уда­че Луция Сул­лы. (137) Что были нака­за­ны люди, упор­но сра­жав­ши­е­ся в рядах про­тив­ни­ков, я пори­цать не дол­жен; что храб­рые мужи, осо­бен­но отли­чив­ши­е­ся во вре­мя тех собы­тий, награж­де­ны, я хва­лю. Думаю, что для того и сра­жа­лись, чтобы это было достиг­ну­то, и при­зна­юсь, что я нахо­дил­ся на этой сто­роне. Но если все это было пред­при­ня­то, если за ору­жие взя­лись ради того, чтобы самые послед­ние люди мог­ли обо­га­щать­ся за чужой счет и завла­де­вать иму­ще­ст­вом любо­го граж­да­ни­на, и если нель­зя, не гово­рю уже — пре­пят­ст­во­вать это­му делом, но даже пори­цать это сло­вом, то, пра­во, вой­на эта при­нес­ла рим­ско­му наро­ду не воз­рож­де­ние и обнов­ле­ние, а уни­же­ние и угне­те­ние. (138) Но в дей­ст­ви­тель­но­сти это дале­ко не так; ниче­го, подоб­но­го нет, судьи! Если вы дади­те отпор этим людям, то дело зна­ти не толь­ко не постра­да­ет, но даже про­сла­вит­ся еще боль­ше.

(XLVIII) И в самом деле, люди, желаю­щие пори­цать нынеш­нее поло­же­ние вещей, сету­ют на столь зна­чи­тель­ную мощь Хри­со­го­на; но люди, склон­ные хва­лить нынеш­ние поряд­ки, гово­рят, что такой вла­сти ему вовсе не дано. Теперь уже ни у кого нет осно­ва­ний — по глу­по­сти ли или же по бес­чест­но­сти — гово­рить: «Если бы толь­ко мне было раз­ре­ше­но! Я ска­зал бы…» — Пожа­луй­ста, гово­ри. — «Я сде­лал бы…» — Пожа­луй­ста, делай; никто тебе это­го не запре­ща­ет. — «Я подал бы голос за…»97 — Пода­вай, но толь­ко чест­но, и все одоб­рят тебя. — «Я вынес бы при­го­вор…» — Все будут хва­лить его, если ты будешь судить спра­вед­ли­во и по зако­ну.

(139) Пока было необ­хо­ди­мо и это­го тре­бо­ва­ли сами обсто­я­тель­ства, всей пол­нотой вла­сти обла­дал один чело­век; после того как он про­из­вел выбо­ры долж­ност­ных лиц и про­вел зако­ны98, каж­до­му воз­вра­ти­ли его пол­но­мо­чия и авто­ри­тет. Если те, кому они воз­вра­ще­ны, хотят их сохра­нить, они смо­гут полу­чить их навсе­гда. Но если они будут совер­шать и одоб­рять эти убий­ства и гра­бе­жи и эту без­мер­ную и ни с чем не сооб­раз­ную рас­то­чи­тель­ность, то я, дале­кий от жела­ния ска­зать что-либо более рез­кое, — уже по одно­му тому, что это было бы дур­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем, — ска­жу толь­ко одно: если наша хва­ле­ная знать не будет бди­тель­на, чест­на, храб­ра и мило­серд­на, ей неми­ну­е­мо при­дет­ся усту­пить свое высо­кое поло­же­ние людям, кото­рые будут обла­дать эти­ми каче­ства­ми. (140) Поэто­му пусть, нако­нец, пере­ста­нут гово­рить, что чело­век, выска­зав­ший­ся искрен­но и неза­ви­си­мо, гово­рил зло­на­ме­рен­но; пусть пере­ста­нут счи­тать дело Хри­со­го­на сво­им делом; пусть пере­ста­нут думать: если он под­верг­ся напад­кам, то заде­ты и они; пусть поду­ма­ют, не позор­но и не уни­зи­тель­но ли, что люди, кото­рые не смог­ли при­ми­рить­ся с блес­ком всад­ни­че­ско­го сосло­вия99, могут пере­но­сить гос­под­ство пре­зрен­но­го раба. Это гос­под­ство, судьи, ранее про­яв­ля­ло себя в дру­гом; какую доро­гу оно про­кла­ды­ва­ет себе ныне и куда про­ла­га­ет себе путь, вы види­те: оно направ­ле­но про­тив вашей чест­но­сти, вашей при­ся­ги, ваших судов — про­тив все­го того, что, пожа­луй, толь­ко и оста­ет­ся в государ­стве чистым и свя­щен­ным. (141) Неуже­ли и здесь Хри­со­гон рас­счи­ты­ва­ет обла­дать какой-то вла­стью? И здесь хочет он быть могу­ще­ст­вен­ным? О, какое несча­стье, какое бед­ст­вие! И я, кля­нусь Гер­ку­ле­сом, него­дую не пото­му, что я боюсь или что он дей­ст­ви­тель­но может что-то зна­чить; но пото­му, что он осме­лил­ся, пото­му, что он наде­ял­ся как-то повли­ять на таких мужей, как вы, и погу­бить ни в чем не винов­но­го чело­ве­ка, — вот на что я сетую.

(XLIX) Для того ли знать, от кото­рой мно­го­го ожида­ли, огнем и мечом вер­ну­ла себе власть в государ­стве, чтобы воль­ноот­пу­щен­ни­ки и жал­кие рабы мог­ли, по сво­е­му про­из­во­лу, рас­хи­щать иму­ще­ство знат­ных людей и наше досто­я­ние, пося­гать на нашу жизнь? (142) Если дело дошло до это­го, то я, пред­по­чи­тав­ший такой исход, при­зна­юсь, что я заблуж­дал­ся, при­знаю́сь, что был безу­мен, сочув­ст­вуя зна­ти, хотя я, не беря в руки ору­жия, сочув­ст­во­вал ей, судьи! Но если, напро­тив, победа зна­ти пой­дет на сла­ву государ­ству и рим­ско­му наро­ду, то моя речь долж­на быть весь­ма по-серд­цу каж­до­му бла­го­род­но­му и знат­но­му чело­ве­ку. Если же кто-либо дума­ет, что ему само­му и его еди­но­мыш­лен­ни­кам нано­сят оскорб­ле­ние, пори­цая Хри­со­го­на, то он дела сво­ей сто­ро­ны не при­ни­ма­ет во вни­ма­ние, а забо­тит­ся толь­ко о себе; ибо дело зна­ти станет более слав­ным, если будет дан отпор всем него­дя­ям, а тот бес­чест­ней­ший пособ­ник Хри­со­го­на, кото­рый разде­ля­ет его образ мыс­лей, несет ущерб, отхо­дя от уча­стия в этом слав­ном деле.

(143) Но все это, как я уже заме­тил выше, я гово­рю от сво­его име­ни; ска­зать это меня побуди­ли бла­го государ­ства, скорбь, испы­ты­вае­мая мной, и без­за­ко­ния этих людей. Секст Рос­ций ничем этим не воз­му­ща­ет­ся, нико­го не обви­ня­ет, не сету­ет на утра­ту отцов­ско­го иму­ще­ства. Неопыт­ный в жиз­ни чело­век, зем­леде­лец и дере­вен­ский житель, он счи­та­ет все то, что, по вашим сло­вам, сде­ла­но по рас­по­ря­же­нию Сул­лы, совер­шен­ным по обы­чаю, по зако­ну, по пра­ву наро­дов100. Оправ­дан­ным и сво­бод­ным от неслы­хан­но­го обви­не­ния — вот каким хочет он уйти отсюда. (144) Если с него будет сня­то это не заслу­жен­ное им подо­зре­ние, то он, по его сло­вам, спо­кой­но пере­не­сет утра­ту все­го сво­его состо­я­ния; он про­сит и умо­ля­ет тебя, Хри­со­гон, — если он ничем не вос­поль­зо­вал­ся из огром­но­го иму­ще­ства сво­его отца, если он ниче­го не ута­ил от тебя, если он вполне доб­ро­со­вест­но отдал тебе все свое досто­я­ние, все пере­счи­тал, все взве­сил, если он пере­дал тебе одеж­ду, кото­рой было при­кры­то его тело, и пер­стень, кото­рый он носил на паль­це101, если из все­го сво­его досто­я­ния он не оста­вил себе ниче­го, кро­ме сво­его наго­го тела, — поз­воль ему, неви­нов­но­му, вла­чить жизнь в бед­но­сти, поль­зу­ясь помо­щью дру­зей.

(L, 145) Име­ни­я­ми мои­ми ты вла­де­ешь, а я живу чужим мило­сер­ди­ем. Я на это согла­сен, так как отно­шусь к это­му спо­кой­но и это неиз­беж­но. Дом мой для тебя открыт, для меня заперт; мирюсь с этим. Мно­го­чис­лен­ной челя­дью моей поль­зу­ешь­ся ты, а у меня нет ни одно­го раба; терп­лю это и счи­таю нуж­ным пере­но­сить. Чего тебе еще? Поче­му ты меня пре­сле­ду­ешь, поче­му напа­да­ешь на меня? В чем я, по-тво­е­му, тебе не уго­дил? Чем я тебе мешаю? В чем стою тебе попе­рек доро­ги? Если ты хочешь убить меня ради добы­чи, то ты уже добыл ее. Чего еще тебе нуж­но? Если ты хочешь убить меня из-за враж­ды, то какая враж­да воз­мож­на меж­ду тобой и чело­ве­ком, чьи­ми име­ни­я­ми ты завла­дел еще до того, как узнал о нем самом? Если из-за бояз­ни, то неуже­ли ты боишь­ся чело­ве­ка, кото­рый, как ты видишь, сам не уме­ет отвра­тить от себя столь страш­ную неспра­вед­ли­вость? Но если ты имен­но пото­му, что иму­ще­ство, при­над­ле­жав­шее Секс­ту Рос­цию, ста­ло тво­им, и ста­ра­ешь­ся погу­бить его сына, при­сут­ст­ву­ю­ще­го здесь, то не дока­зы­ва­ешь ли ты этим, что опа­са­ешь­ся как раз того, чего ты дол­жен был бы боять­ся менее, чем кто-либо дру­гой, — что рано или позд­но иму­ще­ство про­скрип­тов-отцов будет воз­вра­ще­но их сыно­вьям?

(146) Ты оши­ба­ешь­ся, Хри­со­гон, если, в надеж­де удер­жать у себя куп­лен­ное тобой иму­ще­ство, рас­счи­ты­ва­ешь на гибель мое­го под­за­щит­но­го боль­ше, чем на все то, что сде­ла­но Луци­ем Сул­лой. Но если у тебя нет лич­ных осно­ва­ний желать тако­го тяж­ко­го несча­стья это­му жал­ко­му чело­ве­ку; если он отдал тебе все, кро­ме жиз­ни, и ниче­го из отцов­ско­го досто­я­ния не ута­ил для себя хотя бы на память, то — во имя бес­смерт­ных богов! — что это за неслы­хан­ная жесто­кость с тво­ей сто­ро­ны, что у тебя за звер­ская, сви­ре­пая нату­ра! Какой раз­бой­ник был когда-либо столь бес­че­ло­ве­чен, какой пират — столь дик, чтобы он, имея воз­мож­ность полу­чить добы­чу, всю цели­ком, без про­ли­тия кро­ви, пред­по­чел совлечь с про­тив­ни­ка его доспе­хи окро­вав­лен­ны­ми? (147) Ты зна­ешь, что у Секс­та Рос­ция ниче­го нет, что он ни на что не реша­ет­ся, ниче­го не может сде­лать, нико­гда не думал вредить тебе в чем бы то ни было, и все-таки напа­да­ешь на чело­ве­ка, кото­ро­го ты и боять­ся не можешь и нена­видеть тебе не за что, у кото­ро­го, как видишь, уже нет ниче­го тако­го, что́ ты мог бы еще отнять. Раз­ве толь­ко тебя воз­му­ща­ет, что чело­ве­ка, кото­ро­го ты выгнал из отцов­ско­го поме­стья нагим, слов­но после кораб­ле­кру­ше­ния, в суде ты видишь оде­тым. Как буд­то тебе не извест­но, что его кор­мит и оде­ва­ет Цеци­лия, дочь Бале­ар­ско­го, сест­ра Непота, жен­щи­на выдаю­ща­я­ся, кото­рая, имея про­слав­лен­но­го отца, достой­ней­ших дядьев и зна­ме­ни­то­го бра­та, все же, хотя она и жен­щи­на, сво­им муже­ст­вом достиг­ла того, что в возда­я­ние за вели­кий почет, каким она поль­зу­ет­ся в свя­зи с их высо­ким поло­же­ни­ем, она, со сво­ей сто­ро­ны, укра­си­ла их не мень­шей сла­вой бла­го­да­ря сво­им заслу­гам.

(LI, 148) Или ты, быть может, него­ду­ешь на то, что Секс­та Рос­ция горя­чо защи­ща­ют? Поверь мне, если бы, ввиду отно­ше­ний госте­при­им­ства и друж­бы, свя­зы­вав­ших людей с его отцом, все госте­при­им­цы захо­те­ли явить­ся сюда и осме­ли­лись его откры­то защи­щать, то у него не было бы недо­стат­ка в защит­ни­ках, а если бы все они мог­ли пока­рать вас в меру ваше­го без­за­ко­ния, — ибо опас­ность, угро­жаю­щая Секс­ту Рос­цию, затра­ги­ва­ет выс­шие инте­ре­сы государ­ства — то, кля­нусь Гер­ку­ле­сом, вам нель­зя было бы и пока­зать­ся на этом месте. Но теперь его защи­ща­ют так, что его про­тив­ни­ки, конеч­но, не долж­ны роп­тать и не могут думать, что вынуж­де­ны усту­пить могу­ще­ству. (149) О его лич­ных делах забо­тит­ся Цеци­лия; его дела на фору­ме и в суде, как вы види­те, судьи, взял на себя Марк Мес­сал­ла102, кото­рый и сам высту­пил бы в защи­ту Секс­та Рос­ция, будь он стар­ше и реши­тель­нее. Но так как про­из­не­сти речь ему меша­ют его моло­дость и застен­чи­вость, явля­ю­ща­я­ся укра­ше­ни­ем это­го воз­рас­та, то он пере­дал дело мне, зная, что я хочу и обя­зан ока­зать ему эту услу­гу, а сам сво­ей настой­чи­во­стью, умом, вли­я­ни­ем и хло­пота­ми добил­ся, чтобы жизнь Секс­та Рос­ция, вырван­ная из рук этих гра­би­те­лей, была дове­ре­на суду. В защи­ту такой имен­но зна­ти, судьи, подав­ля­ю­щее боль­шин­ство граж­дан, несо­мнен­но, и сра­жа­лось; их целью было вос­ста­но­вить в их граж­дан­ских пра­вах тех знат­ных людей, кото­рые гото­вы сде­лать то, что, как види­те, дела­ет Мес­сал­ла, кото­рые гото­вы защи­щать жизнь неви­нов­но­го, дать отпор без­за­ко­нию, кото­рые пред­по­чи­та­ют, по мере сво­их сил, про­яв­лять свое могу­ще­ство, не губя дру­го­го чело­ве­ка, а спа­сая его. Если бы так посту­па­ли все люди тако­го про­ис­хож­де­ния, то государ­ство менее стра­да­ло бы от них, а сами они мень­ше стра­да­ли бы от нена­ви­сти.

(LII, 150) Но если мы не можем добить­ся от Хри­со­го­на, чтобы он удо­вле­тво­рил­ся наши­ми день­га­ми, судьи, и поща­дил нашу жизнь; если нет воз­мож­но­сти убедить его, чтобы он, отняв у нас все при­над­ле­жа­щее нам, отка­зал­ся от жела­ния лишить нас это­го вот све­та солн­ца, доступ­но­го всем; если для него недо­ста­точ­но насы­тить свою алч­ность день­га­ми и ему надо еще и жесто­кость свою напо­ить кро­вью, то для Секс­та Рос­ция оста­ет­ся одно при­бе­жи­ще, судьи, одна надеж­да — та же, что и для государ­ства — на вашу неиз­мен­ную доб­роту и состра­да­ние. Если эти каче­ства еще сохра­ни­лись в ваших серд­цах, то мы даже теперь можем счи­тать себя в без­опас­но­сти; но если та жесто­кость, кото­рая ныне в обы­чае в нашем государ­стве, сде­ла­ла и ваши серд­ца более суро­вы­ми и черст­вы­ми, — что, конеч­но, не воз­мож­но, — тогда все кон­че­но, судьи! Луч­ше дожи­вать свой век сре­ди диких зве­рей, чем нахо­дить­ся сре­ди таких чудо­вищ.

(151) Для того ли вы уце­ле­ли, для того ли вы избра­ны, чтобы выно­сить смерт­ные при­го­во­ры тем, кого гра­би­те­ли и убий­цы не смог­ли уни­что­жить? Опыт­ные пол­ко­вод­цы, всту­пая в сра­же­ние, обыч­но ста­ра­ют­ся рас­ста­вить сво­их сол­дат там, куда, по их мне­нию, побе­гут вра­ги, чтобы эти сол­да­ты неожидан­но напа­ли на бегу­щих. Бес­спор­но, так же дума­ют и эти скуп­щи­ки иму­ще­ства: буд­то вы, столь достой­ные мужи, сиди­те здесь имен­но для того, чтобы пере­хва­ты­вать тех, кто уйдет из их рук. Да не допу­стят боги, чтобы учреж­де­ние, по воле наших пред­ков назван­ное государ­ст­вен­ным сове­том103, ста­ло счи­тать­ся опло­том гра­би­те­лей! (152) Или вы, судьи, дей­ст­ви­тель­но не пони­ма­е­те, что един­ст­вен­ной целью этих дей­ст­вий явля­ет­ся уни­что­же­ние любым спо­со­бом сыно­вей про­скрип­тов и что нача­ло это­му хотят поло­жить вашим при­го­во­ром по делу Секс­та Рос­ция, гро­зя­щим ему смер­тью? Мож­но ли сомне­вать­ся и не знать, чьих рук дело пре­ступ­ле­ние это, когда на одной сто­роне вы види­те скуп­щи­ка кон­фис­ко­ван­но­го иму­ще­ства, недру­га, убий­цу, явля­ю­ще­го­ся в то же вре­мя и обви­ни­те­лем, а на дру­гой — обез­до­лен­но­го чело­ве­ка, сына, доро­го­го его роди­чам, на кото­ром нет, уже не гово­рю — ника­кой вины, на кото­ро­го даже подо­зре­ние не может пасть? Раз­ве вы не види­те, что Секст Рос­ций вино­ват лишь в том, что иму­ще­ство его отца посту­пи­ло в про­да­жу с тор­гов?

(LIII, 153) Если вы возь­ме­те на себя ответ­ст­вен­ность за такое дело и при­ло­жи­те к нему свою руку, если вы сиди­те здесь для того, чтобы к вам при­во­ди­ли сыно­вей тех людей, чье иму­ще­ство посту­пи­ло в про­да­жу с тор­гов, то — во имя бес­смерт­ных богов, судьи! — бере­ги­тесь, как бы не пока­за­лось, что вы нача­ли новую и гораздо более жесто­кую про­скрип­цию! За преж­нюю, нача­тую про­тив тех, кто был спо­со­бен носить ору­жие, сенат всё же отка­зал­ся взять на себя ответ­ст­вен­ность, дабы не пока­за­лось, что более суро­вая мера, чем это уста­нов­ле­но обы­ча­ем пред­ков, при­ня­та с согла­сия государ­ст­вен­но­го сове­та; что же каса­ет­ся этой про­скрип­ции, направ­лен­ной про­тив их сыно­вей и даже про­тив мла­ден­цев, еще лежа­щих в колы­бе­ли, то если вы сво­им при­го­во­ром не отверг­не­те ее с пре­зре­ни­ем, то вы увиди­те — кля­нусь бес­смерт­ны­ми бога­ми! — до чего дой­дет наше государ­ство!



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.