Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





«Речь в защиту Секста Росция из Америи» 2 страница



(XV, 42) «Не знаю, — гово­рит обви­ни­тель, — како­ва была при­чи­на нена­ви­сти; что нена­висть суще­ст­во­ва­ла, я заклю­чаю из того, что рань­ше, когда у него было два сына, он того, кото­рый впо­след­ст­вии умер, все­гда дер­жал при себе, а это­го ото­слал в свои поме­стья». Мне при защи­те чест­ней­ше­го дела при­хо­дит­ся столк­нуть­ся теперь с теми же труд­но­стя­ми, какие выпа­ли на долю Эру­ция при его злост­ном и вздор­ном обви­не­нии. Эру­ций не знал, как ему дока­зать свое вымыш­лен­ное обви­не­ние; я же не нахо­жу спо­со­ба раз­бить и опро­верг­нуть такие неосно­ва­тель­ные заяв­ле­ния. (43) Что ты гово­ришь, Эру­ций? Секст Рос­ций, желая сослать и пока­рать сво­его сына, пору­чил ему вести хозяй­ство и ведать столь­ки­ми и столь пре­крас­ны­ми, столь доход­ны­ми име­ни­я­ми? Что ска­жешь? Раз­ве отцы семейств, име­ю­щие сыно­вей, осо­бен­но муни­ци­па­лы из сель­ских обла­стей, не жела­ют все­го более, чтобы их сыно­вья воз­мож­но усерд­нее забо­ти­лись о поме­стьях и при­ла­га­ли воз­мож­но боль­ше труда и ста­ра­ний к обра­бот­ке зем­ли? (44) Или он ото­слал сына для того, чтобы тот жил в деревне и полу­чал там толь­ко свое про­пи­та­ние, но не имел от это­го ника­ких выгод? Ну, а если извест­но, что мой под­за­щит­ный не толь­ко вел хозяй­ство в поме­стьях, но, при жиз­ни отца, так­же и поль­зо­вал­ся дохо­да­ми с опре­де­лен­ных име­ний41, то ты все-таки назо­вешь такую жизнь ссыл­кой в дерев­ню и изгна­ни­ем? Ты видишь, Эру­ций, как несо­сто­я­тель­ны твои дово­ды, как они дале­ки от исти­ны. То, что отцы дела­ют почти все­гда, ты пори­ца­ешь, как нечто необыч­ное; то, что дела­ет­ся по бла­го­во­ле­нию, ты, в сво­ем обви­не­нии, счи­та­ешь про­яв­ле­ни­ем нена­ви­сти; то, что отец пре­до­ста­вил сыну, дабы ока­зать ему честь, он, по-тво­е­му, сде­лал с целью нака­за­ния. (45) И ты пре­крас­но пони­ма­ешь все это, но у тебя так мало осно­ва­ний для обви­не­ния, что ты счи­та­ешь нуж­ным не толь­ко высту­пать про­тив нас, но так­же и отвер­гать уста­нов­лен­ный порядок вещей, обы­чаи людей и обще­при­ня­тые взгляды.

(XVI) Но, ска­жешь ты, ведь он, имея двух сыно­вей, одно­го из них не отпус­кал от себя, а дру­го­му поз­во­лял жить в деревне. Про­шу тебя, Эру­ций, не оби­жать­ся на то, что я тебе ска­жу, так как я сде­лаю это не для осуж­де­ния, а с целью напом­нить тебе кое о чем. (46) Если на твою долю не выпа­ло сча­стья знать, кто твой отец42, так что ты не можешь понять, как отец отно­сит­ся к сво­им детям, то все же ты от при­ро­ды, несо­мнен­но, не лишен чело­ве­че­ских чувств; к тому же ты — чело­век обра­зо­ван­ный и не чуж­дый даже лите­ра­ту­ре. Неуже­ли ты дума­ешь (возь­мем при­мер из комедий), что этот ста­рик у Цеци­лия43 любит сына сво­его Евти­ха, живу­ще­го в деревне, мень­ше, чем дру­го­го — Хере­сти­да (ведь его, если не оши­ба­юсь44, так зовут), и что вто­ро­го он дер­жит при себе в горо­де, чтобы ока­зать ему честь, а пер­во­го ото­слал в дерев­ню в нака­за­ние? (47) «К чему пере­хо­дить к этим пустя­кам?» — ска­жешь ты. Как буд­то мне труд­но назвать тебе по име­ни сколь­ко угод­но людей — чтобы не ходить дале­ко за при­ме­ра­ми — или из чис­ла чле­нов моей три­бы или же из чис­ла моих соседей, кото­рые жела­ют видеть сво­их сыно­вей, при­том самых люби­мых, усерд­ны­ми сель­ски­ми хозя­е­ва­ми. Но на людей извест­ных ссы­лать­ся не сле­ду­ет, так как мы не зна­ем, хотят ли они быть назван­ны­ми по име­ни. Кро­ме того, ни один из них не изве­стен вам луч­ше, чем этот самый Евтих; нако­нец, для дела совер­шен­но без­раз­лич­но, возь­му ли я за обра­зец это­го моло­до­го чело­ве­ка из комедии или же како­го-нибудь жите­ля обла­сти Вей45. Ведь поэты, я думаю, созда­ют обра­зы имен­но для того, чтобы мы, на при­ме­рах посто­рон­них людей, виде­ли изо­бра­же­ние сво­их соб­ст­вен­ных нра­вов и яркую кар­ти­ну нашей обы­ден­ной жиз­ни. (48) А теперь, пожа­луй­ста, обра­тись к дей­ст­ви­тель­но­сти и поду­май, какие заня­тия боль­ше все­го нра­вят­ся отцам семейств не толь­ко в Умбрии и в сосед­них с ней обла­стях, но так­же и здесь, в ста­рых муни­ци­пи­ях, и ты, конеч­но, сра­зу пой­мешь, что ты за недо­стат­ком улик вме­нил Секс­ту Рос­цию в вину и в пре­ступ­ле­ние то, что было его вели­чай­шей заслу­гой.

(XVII) Но ведь и сыно­вья посту­па­ют так, не толь­ко испол­няя волю отцов; ведь и я, и каж­дый из вас, если не оши­ба­юсь, зна­ем очень мно­гих людей, кото­рые и сами горя­чо любят сель­ское хозяй­ство, а эту жизнь в деревне, кото­рая, по-тво­е­му, долж­на счи­тать­ся позор­ной и слу­жить осно­ва­ни­ем для обви­не­ний, нахо­дят почет­ней­шей и при­ят­ней­шей. (49) Как, по тво­е­му мне­нию, отно­сит­ся к сель­ско­му хозяй­ству сам Секст Рос­ций, при­сут­ст­ву­ю­щий здесь, и насколь­ко он зна­ет в нем толк? От этих вот род­ст­вен­ни­ков его, почтен­ней­ших людей, я слы­хал, что ты в сво­ем ремес­ле обви­ни­те­ля не искус­нее, чем он в сво­ем. Впро­чем, по мило­сти Хри­со­го­на, не оста­вив­ше­го ему ни одно­го име­ния, ему, пожа­луй, при­дет­ся забыть свое заня­тие и рас­стать­ся со сво­им усерд­ным трудом. Как это ни тяже­ло и неза­слу­жен­но, все же он пере­не­сет это стой­ко, судьи, если смо­жет бла­го­да­ря вам остать­ся в живых и сохра­нить свое доб­рое имя. Но невы­но­си­мо одно — он ока­зал­ся в таком бед­ст­вен­ном поло­же­нии имен­но из-за цен­но­сти и боль­шо­го чис­ла сво­их име­ний, и как раз то усер­дие, с каким он их обра­ба­ты­вал, более все­го послу­жит ему во вред, слов­но для него недо­ста­точ­но и того горя, что пло­да­ми его трудов поль­зу­ют­ся дру­гие, а не он сам; нет, ему вме­ня­ют в пре­ступ­ле­ние, что он вооб­ще обра­ба­ты­вал свои име­ния.

(XVIII, 50) Ты, Эру­ций, пра­во, был бы сме­шон в сво­ей роли обви­ни­те­ля, родись ты в те вре­ме­на, когда в кон­су­лы изби­ра­ли пря­мо от плу­га. И в самом деле, раз ты счи­та­ешь зем­леде­лие уни­зи­тель­ным заня­ти­ем, ты, конеч­но, при­знал бы глу­бо­ко опо­зо­рив­шим­ся и утра­тив­шим вся­кое ува­же­ние чело­ве­ком зна­ме­ни­то­го Ати­лия46, кото­ро­го послан­цы заста­ли бро­сав­шим сво­ей рукой семе­на в зем­лю. Но пред­ки наши, кля­нусь Гер­ку­ле­сом, дума­ли совсем ина­че — и о нем и о подоб­ных ему мужах47 — и поэто­му государ­ство, вна­ча­ле незна­чи­тель­ное и очень бед­ное, оста­ви­ли нам огром­ным и про­цве­таю­щим. Ибо свои поля они возде­лы­ва­ли усерд­но, а чужих не домо­га­лись с алч­но­стью. Этим они, поко­рив государ­ству зем­ли, горо­да и наро­ды, воз­ве­ли­чи­ли нашу дер­жа­ву и имя рим­ско­го наро­да. (51) При­во­жу эти фак­ты не для того, чтобы срав­ни­вать их с теми, кото­рые мы теперь рас­смат­ри­ва­ем, но дабы все поня­ли, что если во вре­ме­на наших пред­ков выдаю­щи­е­ся мужи и про­слав­лен­ные люди, кото­рые во вся­кое вре­мя долж­ны были бы сто­ять у кор­ми­ла государ­ства, все же отда­ва­ли сель­ско­му хозяй­ству неко­то­рую часть сво­его вре­ме­ни и труда, то сле­ду­ет про­стить чело­ве­ку, если он заявит, что он дере­вен­ский житель, — раз он все­гда без­вы­езд­но жил в деревне, — в осо­бен­но­сти если он этим более все­го мог уго­дить отцу, и для него само­го имен­но это заня­тие было наи­бо­лее при­ят­ным и, по суще­ству, наи­бо­лее достой­ным.

(52) Итак, Эру­ций, силь­ней­шая нена­висть отца к сыну вид­на, если не оши­ба­юсь, из того, что отец поз­во­лял ему жить в деревне. Раз­ве есть какое-нибудь дру­гое дока­за­тель­ство? «Как же, — гово­рит обви­ни­тель, — есть; ведь отец думал лишить сына наслед­ства». Рад слы­шать; вот теперь ты гово­ришь нечто, име­ю­щее отно­ше­ние к делу; ибо те твои дово­ды, как ты и сам, дума­ет­ся мне, согла­сишь­ся, несо­сто­я­тель­ны и бес­смыс­лен­ны. «На пирах он не бывал вме­сте с отцом». — Разу­ме­ет­ся; ведь он и в свой город при­ез­жал крайне ред­ко. — «Почти никто не при­гла­шал его к себе». — Не уди­ви­тель­но; ибо он не жил в Риме и не мог отве­тить на при­гла­ше­ние.

(XIX, 53) Но все это, как ты и сам пони­ма­ешь, пустя­ки. Обра­тим­ся к тому, о чем мы нача­ли гово­рить, — к тому дока­за­тель­ству нена­ви­сти, надеж­нее кото­ро­го не най­ти. «Отец думал лишить сына наслед­ства». Не ста­ну спра­ши­вать, по какой при­чине; спро­шу толь­ко, откуда ты зна­ешь это; впро­чем, тебе сле­до­ва­ло назвать и пере­чис­лить все при­чи­ны; ибо непре­мен­ной обя­зан­но­стью обви­ни­те­ля, уве­рен­но­го в сво­ей право­те, обли­чаю­ще­го сво­его про­тив­ни­ка в столь тяж­ком зло­де­я­нии, было пред­ста­вить все поро­ки и про­ступ­ки сына, кото­рые мог­ли воз­му­тить отца и побудить его заглу­шить в себе голос при­ро­ды, вырвать из сво­его серд­ца свой­ст­вен­ную всем людям роди­тель­скую любовь, сло­вом, забыть, что он отец. Все это, дума­ет­ся мне, мог­ло бы про­изой­ти толь­ко вслед­ст­вие тяж­ких про­ступ­ков сына. (54) Но я, пожа­луй, пой­ду на уступ­ку: я согла­сен, чтобы ты про­шел мимо все­го это­го; ведь ты сво­им мол­ча­ни­ем уже согла­ша­ешь­ся при­знать, что ниче­го это­го не было; но жела­ние Секс­та Рос­ция лишить сына наслед­ства ты, во вся­ком слу­чае, дол­жен дока­зать. Какие же при­во­дишь ты дово­ды, на осно­ва­нии кото­рых мы долж­ны счи­тать, что это было? Ты не можешь ска­зать ниче­го; ну, при­ду­май же хоть что-либо сколь­ко-нибудь под­хо­дя­щее, дабы твое поведе­ние не каза­лось тем, что оно есть в дей­ст­ви­тель­но­сти, — явным изде­ва­тель­ст­вом над зло­клю­че­ни­я­ми это­го несчаст­но­го чело­ве­ка и над высо­ким зва­ни­ем этих вот, столь достой­ных мужей. Секст Рос­ций хотел лишить сына наслед­ства. По какой при­чине? — «Не знаю». — Лишил он его наслед­ства? — «Нет». — Кто ему поме­шал? — «Он думал сде­лать это». — Думал? Кому он гово­рил об этом? — «Нико­му не гово­рил». Что это, как не про­ис­хо­дя­щее в корыст­ных целях и ради удо­вле­тво­ре­ния при­хо­тей зло­употреб­ле­ние судом, зако­на­ми и вашим досто­ин­ст­вом — обви­нять таким обра­зом и ста­вить в вину то, чего не толь­ко не можешь, но даже и не пыта­ешь­ся дока­зать? (55) Каж­дый из нас зна­ет, что меж­ду тобой, Эру­ций, и Секс­томРос­ци­ем лич­ной непри­яз­ни нет; все пони­ма­ют, по какой при­чине ты высту­па­ешь как его недруг, и зна­ют, что тебя соблаз­ни­ло его богат­ство. Что же сле­ду­ет из это­го? Как ни вели­ко твое коры­сто­лю­бие, тебе все-таки надо было бы сохра­нять неко­то­рое ува­же­ние к мне­нию этих вот людей и к Рем­ми­е­ву зако­ну48.

(XX) Что обви­ни­те­лей в государ­стве мно­го, полез­но: чув­ство стра­ха долж­но сдер­жи­вать пре­ступ­ную отва­гу49; но это полез­но лишь при усло­вии, что обви­ни­те­ли не изде­ва­ют­ся над нами. Допу­стим, что есть чело­век, не винов­ный ни в чем; одна­ко, хотя вины на нем нет, подо­зре­ния про­тив него все же име­ют­ся; как это ни печаль­но для него, но все же тому, кто его обви­нит, я мог бы про­стить это. Ибо, раз он может сооб­щить нечто подо­зри­тель­ное, даю­щее какой-то повод к обви­не­нию, он не изде­ва­ет­ся над нами откры­то и не кле­ве­щет созна­тель­но. (56) Поэто­му все мы соглас­ны с тем, чтобы обви­ни­те­лей было воз­мож­но боль­ше, так как неви­нов­ный, если он и обви­нен, может быть оправ­дан, винов­ный же, если он не был обви­нен, не может быть осуж­ден; но луч­ше, чтобы был оправ­дан неви­нов­ный, чем чтобы вино­ва­тый так и не был при­вле­чен к суду. На корм­ле­ние гусей обще­ст­вом сда­ет­ся под­ряд, и в Капи­то­лии содер­жат собак для того, чтобы они пода­ва­ли знак в слу­чае появ­ле­ния воров50. Соба­ки, прав­да, не могут отли­чить воров от чест­ных людей, но все же дают знать, если кто-либо вхо­дит в Капи­то­лий ночью. И так как это вызы­ва­ет подо­зре­ние, то они — хотя это толь­ко живот­ные, — зала­яв по ошиб­ке, сво­ей бди­тель­но­стью при­но­сят поль­зу. Но если соба­ки ста­нут лаять и днем, когда люди при­дут покло­нить­ся богам, им, мне дума­ет­ся, пере­бьют лапы за то, что они про­яв­ля­ют бди­тель­ность и тогда, когда для подо­зре­ний осно­ва­ний нет. (57) Вполне сход­но с этим и поло­же­ние обви­ни­те­лей: одни из вас — гуси, кото­рые толь­ко гого­чут, но не могут повредить; дру­гие — соба­ки, кото­рые могут и лаять и кусать. Что вас под­карм­ли­ва­ют, мы видим; но вы долж­ны напа­дать глав­ным обра­зом на тех, кто это­го заслу­жи­ва­ет. Это наро­ду более все­го по серд­цу. Затем, если захо­ти­те, може­те лаять и по подо­зре­нию — тогда, когда мож­но пред­по­ло­жить, что кто-нибудь совер­шил пре­ступ­ле­ние; это так­же допу­сти­мо. Но если вы обви­ни­те чело­ве­ка в отце­убий­стве и не смо­же­те ска­зать, поче­му и как убил он отца, и буде­те лаять попусту, без вся­ко­го подо­зре­ния, то ног вам, прав­да, не пере­бьют, но, если я хоро­шо знаю наших судей, они с такой силой заклей­мят вам лоб той хоро­шо извест­ной бук­вой (вы отно­си­тесь к ней с такой нелю­бо­вью, что вам нена­вист­но даже сло­во «кален­ды»51), что впредь вы нико­го не смо­же­те обви­нять, раз­ве толь­ко свою соб­ст­вен­ную зло­счаст­ную судь­бу.

(XXI, 58) Что же ты, доб­лест­ный обви­ни­тель, дал мне тако­го, от чего я дол­жен был бы защи­щать­ся, какое подо­зре­ние хотел ты вну­шить судьям? — «Он опа­сал­ся, что будет лишен наслед­ства». — Пусть так; но ведь никто не гово­рит, поче­му ему сле­до­ва­ло опа­сать­ся это­го. — «Его отец наме­ре­вал­ся сде­лать это». — Дока­жи. Ника­ких дока­за­тельств нет: неиз­вест­но, ни с кем Секст Рос­ций обсуж­дал это, ни кого он об этом изве­стил, ни откуда у вас мог­ло явить­ся такое подо­зре­ние. Обви­няя таким обра­зом, не гово­ришь ли ты, Эру­ций, во все­услы­ша­ние: «Что́ я полу­чил, я знаю; что́ мне гово­рить, не знаю; я осно­вы­вал­ся на одном — на утвер­жде­нии Хри­со­го­на, что обви­ня­е­мо­му не най­ти защит­ни­ка и что о покуп­ке иму­ще­ства и об этом “това­ри­ще­стве” в наше вре­мя никто не осме­лит­ся и заик­нуть­ся»? Эта лож­ная надеж­да и толк­ну­ла тебя на путь обма­на. Ты, кля­нусь Гер­ку­ле­сом, не вымол­вил бы и сло­ва, если бы думал, что кто-нибудь отве­тит тебе.

(59) Сто­и­ло обра­тить вни­ма­ние на то, как небреж­но он дер­жал себя, высту­пая как обви­ни­тель, — если толь­ко вы, судьи, заме­ти­ли это. Увидев, кто сидит на этих вот ска­мьях, он, веро­ят­но, спро­сил, будет ли тот или иной из вас защи­щать под­суди­мо­го; насчет меня у него не яви­лось и подо­зре­ния, так как я еще не вел ни одно­го уго­лов­но­го дела. Не най­дя ни одно­го из тех, кто может и кто име­ет обык­но­ве­ние высту­пать, он стал про­яв­лять край­нюю раз­вяз­ность, садясь, когда ему взду­ма­ет­ся, затем рас­ха­жи­вая взад и впе­ред; ино­гда он даже под­зы­вал к себе раба, веро­ят­но, для того, чтобы зака­зать ему обед; сло­вом, он вел себя так, точ­но был совер­шен­но один, не счи­та­ясь ни с вами, судья­ми, ни с при­сут­ст­ву­ю­щи­ми. (XXII, 60) Нако­нец, он закон­чил речь и сел на свое место; встал я. Он, каза­лось, с облег­че­ни­ем вздох­нул, увидев, что гово­рю я, а не кто-либо дру­гой. Я начал гово­рить. Как я заме­тил, судьи, он шутил и зани­мал­ся посто­рон­ни­ми дела­ми, пока я не назвал Хри­со­го­на; сто­и­ло мне про­из­не­сти это имя, как наш при­я­тель тот­час же выпря­мил­ся и, види­мо, изу­мил­ся. Я понял, что́ имен­но пора­зи­ло его. Во вто­рой и в тре­тий раз назвал я Хри­со­го­на. После это­го взад и впе­ред забе­га­ли люди, веро­ят­но, чтобы сооб­щить Хри­со­го­ну, что сре­ди граж­дан есть чело­век, кото­рый осме­ли­ва­ет­ся гово­рить напе­ре­кор его воле; что дело при­ни­ма­ет неожидан­ный обо­рот; что ста­ла извест­ной покуп­ка иму­ще­ства; что жесто­ким напад­кам под­вер­га­ет­ся все это «това­ри­ще­ство», а с его, Хри­со­го­на, вли­я­ни­ем и могу­ще­ст­вом не счи­та­ют­ся; что судьи слу­ша­ют весь­ма вни­ма­тель­но, а народ воз­му­щен. (61) Так как ты в этом ошиб­ся, Эру­ций, так как ты видишь, что поло­же­ние кру­то изме­ни­лось, что дело Секс­та Рос­ция ведет­ся если и не искус­но, то, во вся­ком слу­чае, в откры­тую, и так как ты пони­ма­ешь, что чело­ве­ка, кото­ро­го ты счи­тал бро­шен­ным на про­из­вол судь­бы, защи­ща­ют; что те, на чье пре­да­тель­ство ты наде­ял­ся, ока­за­лись, как видишь, насто­я­щи­ми людь­ми, то пока­жи нам, нако­нец, сно­ва свою преж­нюю хит­рость и про­ни­ца­тель­ность, при­знай­ся: ты при­шел сюда в надеж­де, что здесь совер­шит­ся раз­бой, а не пра­во­судие.

Отце­убий­ство — вот о чем идет речь в дан­ном суде; но ника­ких осно­ва­ний, поче­му сын мог убить отца, обви­ни­тель не при­вел. (62) Вопрос, кото­рый глав­ным обра­зом и преж­де все­го ста­вят даже при нали­чии ничтож­но­го ущер­ба и при незна­чи­тель­ных про­ступ­ках, совер­шае­мых доволь­но часто и чуть ли не каж­дый день, а имен­но — како­ва же была при­чи­на зло­де­я­ния, этот вопрос Эру­ций в деле об отце­убий­стве не счи­та­ет нуж­ным задать, а меж­ду тем, когда дело идет о таком зло­де­я­нии, судьи, то даже при оче­вид­ном сов­па­де­нии мно­гих при­чин, согла­су­ю­щих­ся одна с дру­гой, все же ниче­го не при­ни­ма­ют на веру, не дела­ют неосно­ва­тель­ных пред­по­ло­же­ний, не слу­ша­ют нена­деж­ных свиде­те­лей, не выно­сят при­го­во­ра, убеж­ден­ные даро­ва­ни­ем обви­ни­те­ля. Необ­хо­ди­мо дока­зать как мно­же­ство ранее совер­шен­ных зло­де­я­ний и раз­врат­ней­ший образ жиз­ни обви­ня­е­мо­го, так и его исклю­чи­тель­ную дер­зость и не толь­ко дер­зость, но и край­нее неистов­ство и безу­мие. И даже при нали­чии все­го это­го все-таки долж­ны быть явные следы пре­ступ­ле­ния: где, как, при чьем посред­стве и когда имен­но зло­де­я­ние было совер­ше­но. Если этих дан­ных немно­го и они не слиш­ком явны, то мы, конеч­но, не можем пове­рить, что совер­ше­но такое пре­ступ­ное, такое ужас­ное, такое нече­сти­вое дея­ние. (63) Ибо вели­ка сила чело­ве­че­ско­го чув­ства, мно­го зна­чит кров­ное род­ство; про­тив подоб­ных подо­зре­ний вопи­ет сама при­ро­да; вырод­ком, чудо­ви­щем в чело­ве­че­ском обра­зе, несо­мнен­но, явля­ет­ся тот, кто настоль­ко пре­взо­шел диких зве­рей сво­ей сви­ре­по­стью, что тех людей, бла­го­да­ря кото­рым сам он увидел свет, он зло­дей­ски лишил воз­мож­но­сти смот­реть на этот слад­чай­ший для нас свет солн­ца, меж­ду тем как даже дикие зве­ри свя­за­ны меж­ду собой уза­ми обще­го рож­де­ния и даже самой при­ро­дой52. (XXIII, 64) Не так дав­но некий Тит Целий из Тарра­ци­ны53, чело­век доста­точ­но извест­ный, отпра­вив­шись после ужи­на спать в одну ком­на­ту со сво­и­ми дву­мя моло­ды­ми сыно­вья­ми, утром был, гово­рят, най­ден уби­тым. Так как не было улик ни про­тив рабов, ни про­тив сво­бод­ных людей, то, хотя его два сына (взрос­лые, как я ука­зал), спав­шие тут же, утвер­жда­ли, что ниче­го не слы­ша­ли, их все же обви­ни­ли в отце­убий­стве. Не прав­да ли, это было более чем подо­зри­тель­но? Чтобы ни один из них не услы­шал? Чтобы кто-нибудь решил про­красть­ся в эту ком­на­ту имен­но тогда, когда там же нахо­ди­лось двое взрос­лых сыно­вей, кото­рые лег­ко мог­ли услы­шать шаги и защи­тить отца? Итак, подо­зре­ние не мог­ло пасть ни на кого дру­го­го. (65) Но все-таки, после того как судьям было досто­вер­но дока­за­но, что сыно­вей нашли спя­щи­ми при откры­тых две­рях, юно­ши были по суду оправ­да­ны и с них было сня­то вся­кое подо­зре­ние. Ибо никто не мог пове­рить, чтобы нашел­ся чело­век, кото­рый, поправ все боже­ские и чело­ве­че­ские зако­ны нече­сти­вей­шим зло­де­я­ни­ем, смог бы тот­час же заснуть, так как, люди, совер­шив­шие столь тяж­кое пре­ступ­ле­ние, не могут, не гово­рю уже, без­за­бот­но спать, но даже дышать, не испы­ты­вая стра­ха.

(XXIV, 66) Раз­ве вы не зна­е­те, что тех людей, кото­рые, по рас­ска­зам поэтов, мстя за отца, уби­ли мать, — несмот­ря на то, что они, по пре­да­нию, совер­ши­ли это по веле­нию бес­смерт­ных богов и ора­ку­лов — все же пре­сле­ду­ют фурии и не поз­во­ля­ют им най­ти себе при­ста­ни­ще где бы то ни было — за то, что они не мог­ли выпол­нить свой сынов­ний долг, не совер­шив пре­ступ­ле­ния? Вот как обсто­ит дело, судьи: вели­ка власть, креп­ки узы, вели­ка свя­тость отцов­ской и мате­рин­ской кро­ви; даже еди­ное пят­но этой кро­ви не толь­ко не может быть смы­то, но про­ни­ка­ет до само­го серд­ца, вызы­вая силь­ней­шее неистов­ство и безу­мие54. (67) Но не верь­те тому, что вы часто види­те в тра­геди­ях, — буд­то тех, кто совер­шил нече­сти­вый посту­пок и зло­де­я­ние, пре­сле­ду­ют фурии, устра­шая их сво­и­ми горя­щи­ми факе­ла­ми. Все­го мучи­тель­нее своя соб­ст­вен­ная вина и свой соб­ст­вен­ный страх; свое соб­ст­вен­ное зло­де­я­ние лиша­ет чело­ве­ка покоя и ввер­га­ет его в безу­мие; свое соб­ст­вен­ное безу­мие и угры­зе­ния сове­сти наво­дят на него ужас; они-то и есть фурии, нераз­луч­ные, неот­ступ­ные спут­ни­цы нече­стив­цев, ден­но и нощ­но караю­щие извер­гов-сыно­вей за их роди­те­лей! (68) Но сама тяжесть зло­де­я­ния и дела­ет его неве­ро­ят­ным, если убий­ство не дока­за­но вполне, если не уста­нов­ле­но, что обви­ня­е­мый позор­но про­вел свою моло­дость, что его жизнь запят­на­на вся­че­ски­ми гнус­но­стя­ми, что он сорил день­га­ми во вред сво­ей чести и доб­ро­му име­ни, был необуздан в сво­ей дер­зо­сти, а его без­рас­суд­ство было близ­ко к поме­ша­тель­ству. К это­му все­му долж­на при­со­еди­нить­ся нена­висть к нему со сто­ро­ны отца, страх перед нака­за­ни­ем, друж­ба с дур­ны­ми людь­ми, соуча­стие рабов, выбор удоб­но­го вре­ме­ни и под­хо­дя­ще­го места. Я готов ска­зать: судьи долж­ны увидеть руки, обаг­рен­ные кро­вью отца, чтобы пове­рить, что про­изо­шло такое тяж­кое, такое звер­ское, такое ужас­ное зло­дей­ство. (69) Но зато, чем менее оно веро­ят­но, если оно не дока­за­но, тем стро­же, если оно уста­нов­ле­но, долж­на быть и кара за него.

(XXV) И вот, если на осно­ва­нии мно­го­го мож­но заклю­чить, что наши пред­ки пре­взо­шли дру­гие наро­ды не толь­ко сво­ей воен­ной сла­вой, но и разу­мом и муд­ро­стью, то более все­го свиде­тель­ст­ву­ет об этом един­ст­вен­ная в сво­ем роде казнь, при­ду­ман­ная ими для нече­стив­цев. Насколь­ко они даль­но­вид­но­стью сво­ей пре­взо­шли тех, кото­рые, как гово­рят, были самы­ми муд­ры­ми сре­ди всех наро­дов, суди­те сами. (70) По пре­да­нию, муд­рей­шим государ­ст­вом были Афи­ны, пока власт­во­ва­ли над дру­ги­ми город­ски­ми общи­на­ми, а в этом горо­де муд­рей­шим, гово­рят, был Солон55 — тот, кото­рый соста­вил зако­ны, дей­ст­ву­ю­щие в Афи­нах и поныне. Когда его спро­си­ли, поче­му он не уста­но­вил каз­ни для отце­убийц, он отве­тил, что, по его мне­нию, на такое дело не решит­ся никто. Гово­рят, он посту­пил муд­ро, не назна­чив кары за дея­ние, кото­рое до того вре­ме­ни никем не было совер­ше­но, — дабы не каза­лось, что он не столь­ко его запре­ща­ет, сколь­ко на него натал­ки­ва­ет. Насколь­ко муд­рее были наши пред­ки! Пони­мая, что на све­те нет такой свя­ты­ни, на кото­рую рано или позд­но не посяг­ну­ла бы чело­ве­че­ская пороч­ность, они при­ду­ма­ли для отце­убийц един­ст­вен­ную в сво­ем роде казнь, чтобы стра­хом перед тяже­стью нака­за­ния удер­жать от зло­де­я­ния тех, кого сама при­ро­да не смо­жет сохра­нить вер­ны­ми их дол­гу. Они пове­ле­ли заши­вать отце­убийц живы­ми в мешок и бро­сать их в реку.

(XXVI, 71) О, сколь ред­кост­ная муд­рость, судьи! Не прав­да ли, они устра­ня­ли и выры­ва­ли это­го чело­ве­ка из всей при­ро­ды, разом отни­мая у него небо, свет солн­ца, воду и зем­лю, дабы он, убив­ший того, кто его поро­дил, был лишен все­го того, от чего было порож­де­но все сущее. Они не хоте­ли отда­вать его тело на рас­тер­за­ние диким зве­рям, чтобы эти тва­ри, при­кос­нув­шись к тако­му страш­но­му зло­дею, не ста­ли еще более люты­ми. Они не хоте­ли бро­сать его в реку нагим, чтобы он, уне­сен­ный тече­ни­ем в море, не зама­рал его вод, кото­рые, как счи­та­ют, очи­ща­ют все то, что было осквер­не­но56. Сло­вом, они не оста­ви­ли ему даже малей­шей части­цы из все­го того, что явля­ет­ся самым общедо­ступ­ным и мало­цен­ным. (72) И в самом деле, что столь доступ­но людям, как воздух — живым, как зем­ля — умер­шим, как море — плы­ву­щим, как берег — тем, кто выбро­шен вол­на­ми? Отце­убий­цы, пока могут, живут, обхо­дясь без дуно­ве­ния с небес; они уми­ра­ют, и их кости не сопри­ка­са­ют­ся с зем­лей; их тела носят­ся по вол­нам, и вода не обмы­ва­ет их; нако­нец, их выбра­сы­ва­ет на берег, но даже на при­бреж­ных ска­лах они не нахо­дят себе покоя после смер­ти57.

И ты, Эру­ций, наде­ешь­ся дока­зать таким мужам, как наши судьи, спра­вед­ли­вость обви­не­ния в зло­де­я­нии, карае­мом столь необыч­ным нака­за­ни­ем, не сооб­щив даже о при­чине это­го зло­де­я­ния? Если бы ты обви­нял Секс­та Рос­ция перед скуп­щи­ком его иму­ще­ства и если бы на этом суде пред­седа­тель­ст­во­вал Хри­со­гон, то даже и тогда тебе сле­до­ва­ло бы явить­ся на суд, под­гото­вив­шись более тща­тель­но. (73) Раз­ве ты не видишь, какое дело слу­ша­ет­ся в суде и кто судьи? Слу­ша­ет­ся дело об отце­убий­стве, а это пре­ступ­ле­ние не может быть совер­ше­но без мно­гих побуди­тель­ных при­чин; судьи же — муд­рей­шие люди, кото­рые пони­ма­ют, что без при­чи­ны никто не совер­шит даже ничтож­но­го про­ступ­ка.

(XXVII) Хоро­шо, ука­зать осно­ва­ния ты не можешь. Хотя я уже теперь дол­жен был бы счи­тать­ся победи­те­лем, я все же готов отка­зать­ся от сво­его пра­ва и уступ­ку, какой я не сде­лал бы в дру­гом деле, сде­лать тебе в этом, будучи уве­рен в неви­нов­но­сти Секс­та Рос­ция. Я не спра­ши­ваю тебя, поче­му он убил отца; я спра­ши­ваю, каким обра­зом он его убил. Итак, я спра­ши­ваю тебя, Эру­ций: каким обра­зом? При этом я, хотя и моя оче­редь гово­рить, пре­до­став­ляю тебе воз­мож­ность и отве­чать, и пре­ры­вать меня, и даже, если захо­чешь, меня спра­ши­вать58.

(74) Каким обра­зом он убил отца? Сам ли он нанес ему удар или же пору­чил дру­гим совер­шить это убий­ство? Если ты утвер­жда­ешь, что сам, то его не было в Риме; если ты гово­ришь, что он сде­лал это при посред­стве дру­гих людей, то я спра­ши­ваю, при чьем имен­но: рабов ли или же сво­бод­ных людей? Если при посред­стве сво­бод­ных, то при чьем же? При посред­стве ли зем­ля­ков-аме­рий­цев или же здеш­них наем­ных убийц, жите­лей Рима? Если это были жите­ли Аме­рии, то кто они такие? Поче­му их не назвать по име­ни? Если это были жите­ли Рима, то откуда Рос­ций знал их, когда он в тече­ние мно­гих лет в Рим не при­ез­жал и боль­ше трех дней в нем нико­гда не про­во­дил? Где он встре­тил­ся с ними? Как всту­пил в пере­го­во­ры? Как убедил их? — «Он запла­тил им». — Кому запла­тил? Через кого? Из каких средств и сколь­ко? Не по этим ли следам обыч­но доби­ра­ют­ся до кор­ней зло­де­я­ния? В то же вре­мя поста­рай­ся вспом­нить, каки­ми крас­ка­ми ты рас­пи­сал образ жиз­ни обви­ня­е­мо­го. Послу­шать тебя, он был дико­го и гру­бо­го нра­ва, нико­гда ни с кем не раз­го­ва­ри­вал, нико­гда не жил в сво­ем горо­де. (75) Здесь я остав­ляю в сто­роне то, что мог­ло бы слу­жить убеди­тель­ней­шим дока­за­тель­ст­вом его неви­нов­но­сти: в деревне, в про­стом быту, при суро­вой жиз­ни, лишен­ной раз­вле­че­ний, зло­де­я­ния подоб­но­го рода обыч­но не слу­ча­ют­ся. Как не на вся­кой поч­ве мож­но най­ти любой злак и любое дере­во, так не вся­кое пре­ступ­ле­ние может быть порож­де­но любым обра­зом жиз­ни. В горо­де рож­да­ет­ся рос­кошь; рос­кошь неми­ну­е­мо при­во­дит к алч­но­сти; алч­ность пере­хо­дит в пре­ступ­ную отва­гу, а из нее рож­да­ют­ся вся­че­ские поро­ки и зло­де­я­ния. Напро­тив, дере­вен­ская жизнь, кото­рую ты назы­ва­ешь гру­бой, учит береж­ли­во­сти, рачи­тель­но­сти и спра­вед­ли­во­сти.

(XXVIII, 76) Но это я остав­ляю в сто­роне; я спра­ши­ваю толь­ко: при чьем посред­стве чело­век, кото­рый, как ты утвер­жда­ешь, нико­гда с людь­ми не общал­ся, мог в такой тайне, да еще нахо­дясь в отсут­ст­вии, совер­шить такое тяж­кое пре­ступ­ле­ние? Мно­гие обви­не­ния быва­ют лож­ны­ми, судьи, но их все же под­креп­ля­ют таки­ми дово­да­ми, что подо­зре­ние может воз­ник­нуть. Если в этом деле будет най­де­но хоть какое-нибудь осно­ва­ние для подо­зре­ния, то я готов допу­стить нали­чие вины. Секст Рос­ций был убит в Риме, когда его сын нахо­дил­ся в окрест­но­стях Аме­рии. Он, види­мо, послал пись­мо како­му-нибудь наем­но­му убий­це, он, кото­рый нико­го не знал в Риме. «Он вызвал его к себе». — Кого и когда? — «Он отпра­вил гон­ца». — Кого и к кому? — «Он пре­льстил кого-нибудь пла­той, подей­ст­во­вал сво­им вли­я­ни­ем, посу­ла­ми, обе­ща­ни­я­ми»; Даже и выду­мать ниче­го подоб­но­го не уда­ет­ся — и все-таки слу­ша­ет­ся дело об отце­убий­стве.

(77) Оста­ет­ся пред­по­ло­жить, что он совер­шил отце­убий­ство при посред­стве рабов. О, бес­смерт­ные боги! Какое несча­стье, какое горе! Ведь имен­но того, что при таком обви­не­нии обыч­но при­но­сит спа­се­ние неви­нов­ным, Секс­ту Рос­цию сде­лать нель­зя: он не может дать обя­за­тель­ство пред­ста­вить в суд, для допро­са, сво­их рабов59. Ведь вы, обви­ни­те­ли Секс­та Рос­ция, вла­де­е­те все­ми его раба­ми. Даже и одно­го раба, для еже­днев­но­го при­слу­жи­ва­ния за сто­лом, не оста­ви­ли Секс­ту Рос­цию из всей его мно­го­чис­лен­ной челяди! Я обра­ща­юсь теперь к тебе, Пуб­лий Сци­пи­он, к тебе, Марк Метелл! При вашем заступ­ни­че­стве, при вашем посред­ни­че­стве Секст Рос­ций несколь­ко раз тре­бо­вал от сво­их про­тив­ни­ков, чтобы они пред­ста­ви­ли двух рабов, при­над­ле­жав­ших его отцу60. Вы помни­те, что Тит Рос­ций отве­тил отка­зом? Что же? Где эти рабы? Они сопро­вож­да­ют Хри­со­го­на, судьи! Они у него в поче­те и в цене. Даже теперь я тре­бую их допро­са, а мой под­за­щит­ный вас об этом про­сит и умо­ля­ет. (78) Что же вы дела­е­те? Поче­му вы отка­зы­ва­е­те нам? Поду­май­те, судьи, може­те ли вы даже и теперь сомне­вать­ся в том, кто имен­но убил Секс­та Рос­ция: тот ли, кто из-за его смер­ти стал нищим, кому гро­зят опас­но­сти, кому не дают воз­мож­но­сти даже про­из­ве­сти след­ст­вие о смер­ти отца, или же те, кто укло­ня­ет­ся от след­ст­вия, вла­де­ет его иму­ще­ст­вом и живет убий­ст­вом и пло­да­ми убийств? Все в этом деле, судьи, вызы­ва­ет печаль и него­до­ва­ние, но самое жесто­кое и неспра­вед­ли­вое, о чем надо ска­зать, — это то, что сыну не поз­во­ля­ют допро­сить рабов отца о смер­ти отца! Неуже­ли его власть над сво­и­ми раба­ми не будет про­дле­на до тех пор, пока они не под­верг­нут­ся допро­су о смер­ти его отца? Но к это­му я еще вер­нусь и при­том вско­ре; ибо это все­це­ло каса­ет­ся тех Рос­ци­ев, о чьей пре­ступ­ной дер­зо­сти я обе­щал гово­рить, после того как опро­верг­ну обви­не­ния, предъ­яв­лен­ные Эру­ци­ем.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.