|
|||
ТОЧКИ НАД «И»⇐ ПредыдущаяСтр 29 из 29 Федор Исакович написал Петрову письмо. Ответ удивил. Тот предлагал следствию свои «услуги» в качестве свидетеля. «Зачем, — думал Бородин, — ему этот трюк. Почему он так стремится к поездке? Чтобы прокатиться, повидать родных? Сбежать?! » Федор Исакович выехал в Миас [16] . И вот там после короткой и напряженной беседы с осужденным чекист понял, что перед ним вовсе не свидетель, а… а один из участников преступления. Но нужны были факты, веские, достоверные. По просьбе Бородина Петрова направили в Заводоуковск. При посадке в вагон он пытался бежать. Задержали. На следствии Петров наотрез отказался от своих прежних показаний. И все-таки конец нити был в руках начальника уголовного розыска. И вот пришел день, когда «спираль» описала последний круг. Преступникам Петрову, Майеру, Медведеву предъявлено обвинение в разбойном нападении и нанесении тяжких повреждений человеку. Следствие закончено. Уголовный розыск расставил точки над «и». …На днях народный суд приговорил Николая Петрова к восьми годам, Роберта Майера — к семи и Геннадия Медведева — к шести годам лишения свободы.
А. Смагин».
Прочитав, Глаз свернул вырезку и положил в конверт. Ясно теперь, почему взросляк в тюрьме сказал, что Глаз писал письмо начальнику уголовного розыска. «Эта статья, — думал Глаз, — прославила нас на весь район. Как это корреспондент меня назвал… а, «юный пройдоха». Что ж, пройдоха так пройдоха. Мать приедет на свиданку, надо будет статью вернуть. А то и потерять могу. Да чтоб никто не прочитал. Достаточно, что воспитатели и Павлуха прочитали. Ну и набрехал корреспондент». Второй раз о Глазе врали в районной газете. Первый раз в своей статье о всеобуче директор падунской школы Хрунов писал: «Плохо себя ведет, курит, часто пропускает уроки, не любит труд, остается второгодником ученик 4-го класса Коля Петров. Его отец работает в неведомственной охране [17] Заводоуковского отделения милиции. Учителя много раз обращались к семье, но родители всю ответственность за воспитание перекладывают на школу, в плохом поведении сына обвиняют педагогический коллектив и оправдывают себя. А между тем чем дальше, тем хуже поведение мальчика. Отец его — коммунист, и поэтому, естественно, школа обратилась в партийную организацию Заводоуковского отделения милиции. Обратилась давно, а вот ответа до сих пор нет». Ян тогда десятилетний, возмутился, почему директор в газете назвал его второгодником. Ян ни разу на второй год не оставался. Васин отсидел десять суток, и его приняли в коллектив. Он дал слово, что работать и учиться будет хорошо и не допустит нарушений. Приближался Новый год. Глаз ходил в санчасть, брал таблетки и прятал в матрац. Ему хотелось накопить горсть и, как в тюрьме, за раз проглотить. Кайфануть. Комнаты воспитанники к Новому году украшали. Натягивали гирлянды, на ватманах красками разрисовывали дедов-морозов, снегурочек, зверей. После праздника будет ходить комиссия и за лучшую оформленную комнату дадут приз. Хозяйственники привезли елки. Ребята их нарядили, развешали игрушки, и Глаз часто подходил к елке и вдыхал запах хвои. Освободился Семен. Невеселый. Глазу он признался; – Не заживает ОН у меня. В санчасть неудобно идти. Ты понимаешь, Глаз, я на свободе ничего не смогу СДЕЛАТЬ. – Ничего, до свадьбы заживет. И они засмеялись. Глаз перешел на кровать Семена, в правый угол, и Новый год встречал на новом месте. Когда куранты пробили полночь, ребята чокнулись сгущенным молоком. Всем хотелось водяры, и парни завидовали Семену: он сейчас глушит водку. Утром Глаз проглотил горсть таблеток, и ему стало плохо. Он слонялся по коридору и проклинал таблетки. Слава Смолин продолжал борзеть. У него, и только у него нарушитель мог просить прощения. И он прощал, не ругая даже. Постепенно, опираясь на кентов, он подчинил себе все отделение. В отделении жил армянин Ашот. Нет земляков — и он грустный. Ни с кем не кентуется и ждет взросляка. Разговаривает редко. Раз он получил двойку, и Смолин обругал его матом. Ашот был здоровее Смолина и, не выдержав, бросил в него ручку, но промазал и следом за ручкой, разгоряченный, кинулся сам. Дорогу ему преградили активисты и не дали избить Смолина. Прозвенел звонок, и Ашот сел за парту, ругая, с приятным акцентом, Смолина. У Глаза кончилась паста в стержне. У кентов стержней нет. Если не писать в школе — нарушение. Он, вспомнив об этом на работе, стал спрашивать у тех ребят, с кем делился стержнями, когда приходила посылка. Максим сказал Смолину, что Глаз ходит и требует стержни. Слава подошел к Глазу. – Ты что ходишь и требуешь стержни? – У меня паста кончилась, и писать нечем, — сказал Глаз и пошел. – Стой! — крикнул Слава. Глаз не остановился. Смолин догнал и схватил за плечо. – Ты что, не кночешь? Слава забыл про стержни, но как это так, Глаз на виду у всех на его приказание не остановился. – Убери руку, — сказал Глаз. Такого Слава стерпеть не мог. Он ударил Глаза ладонью по лицу, и из курилки выскочили кенты. Глаз схватился с ними. Но его отдуплили. В цех зашел мастер. Увидев, как от Глаза отскочили ребята, и заметив на его лице припухшую бровь, подошел и спросил: – За что тебя? Глаз промолчал. – Одевайся, — сказал мастер. Глаз оделся, и мастер отвел его на вахту. – Вот, — сказал он дежурному, — побили его. Из-за чего — не знаю. Дежурный по производственной вахте вызвал начальника караула. Тот отвел Глаза к Павлухе. Павлуха сидел в кабинете один. Он только что истопил печку. Начальник караула доложил: – Товарищ майор. Вот, с шестого отделения. Побили. Мастер привел. Начальник караула вышел, а майор встал из-за стола и подошел к Глазу. – Кто тебя? Глаз молчал. – Ты что, немой? Глаз не ответил. – С кем подрался? В ответ молчание. Майор подошел к столу, закурил беломорину. – Ты будешь отвечать или нет? Я тебя по-русски спрашиваю: кто тебя побил? Молчи не молчи, а отвечать надо. И Глаз сказал: – Смолин. Майор сел за стол. Затянулся папиросой. Парня побил активист, как-то надо улаживать. Не сажать же Смолина в дизо. Он снял трубку телефона. – С шестого отделения, Смолина, ко мне. Привели Смолина. Павлуха вышел из-за стола. – Что там у вас, Слава, получилось? Спрашиваю его, а он ничего не говорит. – А-а-а, — протянул Смолин, — ерунда. Беспалов внимательно наблюдал за Глазом, потом спросил: – Ты в обиде на него? – Нет, — ответил Глаз. – Ну, раз не в обиде, тогда миритесь, — сказал майор. Глаз и Смолин стояли рядом и руки не протягивали. Тогда Павлуха подошел к ним и предложил: – Что стоите? Пожмите руки, и на этом кончим. Смолин, непритворно улыбнувшись, протянул Глазу руку. Тот протянул свою. Больше недели у Глаза под глазом сиял фонарь: коцем пнули. Смолин долго к нему не подходил, просто не замечал. Но когда Глаза в школе записали — верхняя пуговица у куртки расстегнута, — Слава заорал на него: – Опять ты! На цирлах, к воспитателю. Глаз промолчал и к воспитателю не пошел. – Ты че, не понял, что ли? – Я понял, но к воспитателю не пойду. В ответ Глаз получил несильную пощечину. Смолин развернулся и ушел. В комнате были ребята, но не кенты Смолина. Глаз с одним в туалете поделился: – А не сильно Смолин бьет. Так себе. И всегда ладонью. На следующий день Слава зашел в комнату и тихо Глаза спросил: – Значит, я не сильно бью, да? Глаз промолчал. Он никак не думал, что парень передаст. – Эх, Глаз, — сказал Слава, и его лицо от злости искривилось. Сейчас ему хотелось ударить Глаза не ладонью. Но нельзя. Глаз ответит, и выйдет драка. Его снова изобьют. Но Павлуха Славу на второй раз может не простить, и полетит он из комиссии внутреннего порядка. И Смолин, не зная, как излить злобу, укусил Глаза за ухо.
На разводе дпнк подошел к шестому отделению и сказал: – Петров, беги, переодевайся, и на свиданку. Глаз сбегал, переоделся в школьную робу, и его отвели на вахту. В маленькой комнате ждала мать. – Здравствуй, мама, — сказал Глаз, подходя к ней. – Здравствуй, Коля, — ответила мать. Они сели за стол. – Ну как у тебя дела, сынок? – Ничего, хорошо. – Я тебе еды привезла, поешь вначале. И мать закопошилась у сумок. Глаз поел немного и закурил. – Тебе передачу примут? – Нет. У нас передача раз в четыре месяца. Потом, из дома пошлешь. – Что мало поел? Раз передача не положена, поешь больше. – Свидание четыре часа, наемся. Дверь комнаты закрыта. Мать спросила: – Здесь можно хоть о чем говорить? – Можно. Никто не подслушивает. И магнитофона, конечно, нет. – В Падуне неприятностей было много. Вначале отца приступ схватил. Сердце. Он автобус в Заводоуковске ждал на вокзале. Его милиция забрала и увезла в вытрезвитель. Думали, что пьяный. Там его узнали и в больницу отвезли. Потом привезла домой, он лежал и не поднимался. Все жалобы писал, что в тебя стреляли. Хотел, чтоб Колесова наказали. — Мать помолчала. — Потом его парализовало. Он плохо говорить стал. Все плакал и бормотал, что зря девятнадцать лет в милиции проработал. Зря боролся. А правды не было и нет. — Мать платком вытерла слезы и продолжала: — А перед этим в Заводоуковске Галю ограбили. Нож к горлу подставили. Часы, перстень, сережки сняли. Отец заявление в милицию написал. А они дело заводить не стали, сказав, что ее никто не грабил. Свидетелей нет. Отцу после этого вообще плохо стало. Вот его и парализовало. Я тебе в Тюмени на свидании не стала об этом говорить, там женщина слушала. Потом отца в больницу положили, и там он умер. Я дала телеграммы. Дима, Даша, Сергей приехали на милицейской машине. Дима шофером в милиции работает. Он пошел к начальнику милиции — Пальцев-то сейчас в Ялуторовске начальником милиции — и сказал, что его дядя умер. Объяснил. Пальцев выделил машину. Мать рассказала, как хоронили отца, кто приезжал на похороны, как она решила уехать к дочери в Волгоград. Незаметно прошли четыре часа. Свиданка закончилась. Мать с сыном попрощались, и Глаза увели на корпус. До съема около часа. В грязовецкой колонии свидание разрешали в три месяца раз по четыре часа. Лет семь назад для родителей, кто приезжал с другого конца страны, свидание разрешали по два дня. Прибыл как-то цыган на зону и отправил куда-то письмо. Домашнего адреса не было: цыгане кочевали. Месяца через два табор прикочевал в Грязовец и расположился за городом недалеко от колонии. Цыгане пришли на свиданку, человек сорок. Кто-то из них в грамоте кумекал и заявление написал. Обязанности начальника колонии исполнял Павлуха и, подписав заявление, сказал, что на свидании будут присутствовать только близкие родственники. – А кто близкие родственники? — спросил пожилой цыган с пышной бородой. – Отец, мать, братья, сестры, — ответил Павлуха. – А дед, бабка — близкие родственники? – Близкие. – Тогда на свиданку пойдут все, — сказал цыган. – Как все? Весь табор, что ли? – Весь. – Сколько вас человек? – Сорок три. – И все родственники? – А как же, — ответил цыган и стал загибать прокуренные пальцы, — два деда, две бабки, я, мать, одиннадцать родных братьев и сестер… – Хватит, — сказал Павлуха. — Все повидаетесь. Только не в один день. Комната для свиданий на столько родственников не рассчитана. Даю четыре дня. – Дай Бог здоровья, — сказал старый цыган. За четыре дня цыгане с Ромкой не навидались. На пятый пахан пришел к Павлухе и попросил еще два дня. Павлуха разрешил. Но старый цыган стал просить еще день. Павлуха сдался. Он думал — все, табор снимется и уедет. Но цыгане и на восьмой день пришли к колонии… Павлуха не выдержал и вызвал милицию. Нескольких цыган забрали и пристращали, и на другой день табор покинул старый русский город Грязовец. Город Грязовец возник на месте старого поселения во времена правления Екатерины Второй. Датой его основания считается лето 1780 года. В девятнадцатом веке построили острог. За сто с лишним лет кто в нем только не сидел. В начале двадцатого века в острог и революционеры стали попадать, а город Грязовец превратился в место ссылки революционеров. Здесь отбывал ссылку член партии большевиков с 1903 П. А. Бляхин, впоследствии писатель, автор повести «Красные дьяволята» и трилогии, посвященной первой русской революции. В корпусе, где сейчас клуб, до революции была тюремная церковь. Арестанты замаливали грехи и каялись. В том месте, где сейчас сцена и заседает президиум, стоял батюшка и читал проповедь. Несколько лет назад в колонию приезжали журналисты из Центрального телевидения и снимали пятнадцатую комнату. Здесь в невероятных условиях отбывала наказание видная революционерка Пылаева. Над невероятными условиями революционерки сотрудники колонии смеялись. Она сидела в камере одна, а сейчас в комнате — восемь воспитанников! Город Грязовец, по преданию, назван так потому, что, когда Екатерина II объезжала Север, ее карета при въезде в город застряла в грязи. В Вологодской области и по сей день говорят, что Екатерина не только Грязовцу дала название. Есть две деревни, одна недалеко от другой — Грязная Баба и Чистая Баба. Екатерину встречали хлебом и солью. В одной из деревень ее встретила грязно одетая женщина. Екатерина сказала: «Грязная баба». В другой деревне Екатерину встретила женщина в чистой одежде, и она великодержавно сказала: «Чистая баба». Екатерина посетила Вологду, и ей захотелось Крайний Север царским взглядом окинуть. И вот карета мчит ее, тряся на ухабах, в сторону Великого Устюга. Не доезжая селения, Екатерина махнула в его сторону державной рукой и сказала: «То тьма, я не хочу туда». Карета, развернувшись, покатила назад, так и не заехав в селение. А село с тех пор зовется Тотьма. При Советской власти в остроге взрослые отбывали наказание, во время войны размещалась мастерская по ремонту оружия, а в середине пятидесятых из острога сделали режимную малолетку. Глаз быстро ходил по комнате. «Что же получается, — думал он, — если я совершил преступления, меня судили. А сестру ограбили, подставляли нож к горлу, и следствие заводить не хотят. Эх вы, падлы, автомат бы мне… Отец, значит, писал жалобы, что в меня стреляли. Хотел, чтоб Колесова наказали. А кто его накажет? Да никто. На суду он дал показания в свою пользу. Дело против него ни один прокурор не возбудит. А отец проклял милицию, в которой девятнадцать лет отработал». Глаз ходил по комнате до тех пор, пока не пришли воспитанники. В школе Глаз объяснения учителей не слушал. Он был под впечатлением свиданки. На перемене у него пуговка на вороте расстегнулась. Член КВП с первого отделения сделал ему замечание и записал его. «Ну, — подумал Глаз, — опять нарушение. Опять Смолин скажет идти к воспитателю. И будет орать. Вот падла. Да что вы, в натуре, мне сейчас не до ваших пуговиц. Пусть все пуговицы на моей робе отпадут. А-а, вам надо занять первое место. Вам надо досрочно освободиться. Вам надо водки. Вам надо кайфануть Вы хотите иметь три робы, плавки, вы хотите командовать в отделении. Вы везде хотите быть первыми, и все вам должны подчиняться. Я не хочу никого видеть. Вы мне осточертели. Я хочу побыть один. Но как, как я могу побыть в зоне один? Шесть лет еще на людях. А если я не хочу жить в коллективе, если он надоел, то скажите, вы, начальство, как мне быть? Остается одно: опуститься в дизо. Запишут отказ от работы и учебы и дадут десять суток. Да хоть сто суток давайте — отсижу. До взросляка меньше шести месяцев остается. Говорят, в дизо больше трех месяцев никто не выдерживал. Вот отсижу пять с лишним. Не верите? — мысленно спорил Глаз с активистами и начальством колонии. — Выдержу. Лишь бы не холодно. Если холодина, долго не продержусь. И приседания не помогут. Устану, а отдыха не будет. Ладно, посмотрим, сколько сидеть в дизо. Надо вначале туда попасть. Завтра, что ли, на разводе подойти к Павлухе. Хорошо. Посмотрю, как активисты среагируют на мое нарушение. Пуговка, как же я не почувствовал, что она расстегнулась? » Вечером к Глазу зашел Смолин с двумя мордоворотами. – Ты что, Глаз, — заорал Смолин, — в школе опять расстегнутым ходишь? — Он подошел к Глазу и взял его за подбородок. — Ну, что молчишь? Глаз не знал, как быть. Если скинуть руку или оттолкнуть от себя Смолина, он кинется драться. А Слава все держал Глаза за подбородок. – Так, Глаз, если будет еще нарушение, по-другому поговорим. Понял? Глаз молчал. – Иди к воспитателю и доложи. Глаз пошел в воспитательскую. А то опять потащит. На разводе Павлухи не было. Развод проводил капитан Плотников, и Глаз не решился выйти. На работе ни с кем не разговаривал. Норму — две тумбочки — выполнил.
На следующий день развод проводил Павлуха. Когда шестому отделению дпнк скомандовал: «Шагом марш», Глаз отделился от ребят и подошел к майору. – Павел Иванович, — сказал Глаз, — мне надо с вами поговорить. – Я вечером буду на корпусе. – Я хочу поговорить сейчас. – Ну хорошо, пошли. Они поднялись в кабинет. Павлуха разделся и сел за стол. Глаз стоял, держа шапку. – Ну, что у тебя? – Павел Иванович, дайте ручку и лист бумаги, я напишу. – Ты что, на словах объяснить не можешь? – Могу. Но я все равно напишу. – Хорошо. Павлуха ждал объяснения Глаза, а тот не мог начать. – Павел Иванович, — все же выдавил Глаз, глядя в голубые глаза майора, — я хочу в дизо. Павлуха внимательно смотрел на Глаза, но тот выдерживал его взгляд. Беспалов взял со стола пачку «Беломора» и закурил. – Так, — сказал он, — в дизо, значит, хочешь. Это нам недолго. Но ты можешь сказать причину? – Могу. Вот по телевизору, по радио передают, в газетах пишут, что советская милиция стоит на страже, — Глаз не мог говорить дальше быстро и стал медленно подбирать нужные слова, — стоит, значит, на страже интересов граждан. Защищает их от посягательств преступников и так далее. Так милиция стоит на страже или это только слова? – Да, конечно, милиция стоит на страже интересов народа. Ты разве это не почувствовал? Тебя дважды судили. Срок восемь лет. Тебя изолировали от общества. Ты как преступник опасен. В нашей колонии вас сидит около двухсот, и все вы посажены за преступления. Так что, смотри сам, стоит ли милиция на страже. – Да, я и другие посажены. Мы совершили преступления. Я заслуженно получил срок. Но я хочу сказать не о себе. Я когда сидел под следствием, совершил побег с этапа. Начальник конвоя ранил меня из пистолета. Скажите, можно или нельзя стрелять в малолеток? – Нельзя, — подтвердил Павлуха. – А в меня стреляли. Стреляли, зная, что бежит малолетка. Следователь особого отдела расследовал мой побег, но все менты дали показания, что не знали, что бежит малолетка. Им ничего не было. Даже выговора. А прокурор надо мной посмеялся. Он сказал, что выговор надо дать тому, кто в меня стрелял и не убил. За то, что не убил, выговор, значит. Так что, советская милиция стоит на страже интересов народа? Или я в число народа не попадаю, поскольку я от народа изолирован? – Я не знаю, при каких обстоятельствах тебя подстрелили, но если верить тебе, то, конечно, конвой должен быть наказан. – Но его не наказали и не собираются наказывать. Я, собственно, про это уже забыл. Ни одной жалобы не писал. Ладно, думаю, живой остался и хорош на этом. Но позавчера ко мне мать приезжала, рассказала кое-что. Так где же справедливость? – Подожди, подожди. Что тебе рассказала мать? – В ноябре у меня умер отец. Он перед смертью писал в разные инстанции, требовал, чтоб начальника конвоя, который стрелял в меня, наказали. Отцу было не по себе: как так, меня ранили, а им даже выговора не дали. Отец у меня был тоже майор. Работал начальником милиции и, умирая, проклял милицию, сказав, что правды не было и нет. За несколько дней до смерти отцу на улице стало плохо. У него сердце больное было. Он упал. Заместо «Скорой помощи» вызвали медвытрезвитель. Привезли в милицию. Там его узнали и отправили в больницу. В нашей стране, если человек на улице упадет, его обязательно уведут в вытрезвитель. Потом ограбили мою сестру. Сняли сережки, перстень, часы. Нож подставляли к горлу. В милиции дела открывать не стали, сказав, что сестру никто не грабил. Свидетелей нет. Как же так, Павел Иванович, точно за такие преступления и здесь сидят ребята. И я тоже. Нас нашли и судили. А почему это преступление не хотят расследовать? А теперь смотрите: стоит ли милиция на страже интересов народа? Сестра моя живет на свободе и в понятие «народ», не так как я, входит. Беспалов слушал Глаза внимательно. Иногда морщился, и тогда на лбу, чуть выше бровей, оставался не тронутый морщинами пятачок. Майору надо ответить, и он, закурив вторую папиросу, медленно стал говорить: – Если ты все рассказал так, как было, милиция не права. Дело надо заводить и искать грабителей. И сажать их. Тоже изолировать от общества. Я тебе в этом ничем помочь не могу. Скажу одно: пиши жалобы. Напиши в Прокуратуру СССР. Меры должны принять. — Беспалов помолчал. — Ну, ты из-за этого и решил идти в дизо? – Да. Настроение скверное. В голову ничего не идет. А если расстегнулась пуговица, режимник записывает. Нарушение. Да что я нарушил? Какое мне дело, если у меня пуговка на вороте или на ширинке расстегнута? Я, может быть, в знак протеста пройдусь по зоне голый. Какая мне разница — голый я или расстегнутый. У меня не только пуговка расстегнута, но и душа голая. Пусть и за это актив сделает замечание и запишет. Дадут наряд вне очереди. Потому я отказываюсь жить в зоне. Садите меня в дизо. И еще. Дайте бумагу и ручку, я напишу заявление. Глаз написал все, с чем не согласен, а закончил так: «А потому я объявляю голодовку и требую к себе министра внутренних дел». Павлуха прочитал заявление. – Ты сейчас ненавидишь милицию. Ты не веришь в справедливость. Я тебе ничего не могу доказать. Но вот зачем ты требуешь министра внутренних дел, не пойму. Если каждый заключенный будет требовать министра, он только и будет по колониям разъезжать. И то не ко всем успеет. Глаз ничего не ответил. Он понимал, министр не приедет. Он мог бы потребовать кого-нибудь рангом ниже, но стоит ли мелочиться, все равно не приедут. – Хорошо, — сказал Павлуха. Он снял трубку и вызвал начальника караула. Когда начальник караула пришел, Беспалов протянул Глазу постановление. – Распишись, — сказал он, — я объявляю тебе за отказ от работы и учебы десять суток. – Расписываться не буду. Я написал заявление. Я не от работы и учебы отказываюсь, а от беззакония. – Отведите его в дизо, — сказал майор начальнику караула. Глаза в дизо обыскали. Забрали курево, спички, ремень и закрыли в камеру. Дизо — старое деревянное. Всего три камеры. Глаза посадили в среднюю. «А здесь тепло. Можно зимовать». До обеда Глаз ходил, а в обед дежурный открыл кормушку, поставил алюминиевую миску. – Петров, принимай! – Я объявил голодовку. От еды отказываюсь. Из миски шел пар. Глаз отвернулся. И в ужин Глаз пищу не взял. Дежурный, закрывая кормушку, сказал: – Дело хозяйское. Сам себе барин. Утром к Глазу зашел начальник караула Афанасий Емельянович. Он был толстый и пожилой. – Как дела, Петров? — спросил старшина. Глаз промолчал. – Сутки не ешь. А ты зря от еды отказываешься. Что ты на нее обиделся? Что тебе она плохого сделала? Давай, Петров, ешь. Что, не будешь? – Не буду. – Смотри, только пять суток будешь без еды. На шестые в нашей колонии закон: еду через задний проход вливаем. Ты не первый. Мы это умеем. Я лично троих через зад кормил. Наденем наручники, скрутим тебя — и пошло. Так что выбирай: или ешь, или через зад накормим. Старшина ушел, а Глаз задумался: «Неужели правда на шестые сутки через зад кормят? Тогда лучше от голодовки отказаться. А может, болтает? Нет, пока не буду». Новый дежурный поставил еду на кормушку и сказал: – Глаз, а Глаз, возьми еду, что ты балуешься. Если съешь, дам закурить. Глаз посмотрел на дежурного. Он курил папиросу. – Правда-правда, я не обманываю. Как съешь, сразу закуришь. Глаз еду не взял и лег на нары. Дежурный убрал завтрак и подошел к кормушке. – Глаз, что валяешься? Возьми книгу да почитай. Хочешь, самую интересную выберу? Глаз знал, что в этой зоне в дизо дают читать книги, и, встав с нар, сказал: – Давай. Дежурный принес. – Самая интересная. Книга без переплета и без начала. Прочитав несколько малоинтересных страниц, Глаз дошел до графского обеда. Читая, как персонажи уплетали дичь, Глазу жрать захотелось, и он подошел к дверям. – Дежурный. – Чего-о? – Неинтересную книгу дал. Уж больно много про еду. Специально такую выбрал, чтоб я завтрак съел. – Да нет, я не думал об этом, — говорил дежурный, открывая кормушку, — если не нравится, я другую дам. – Давай. Дежурный принес другую. Глаз открыл титульный лист и прочитал: «Лев Кассиль. Вратарь республики. Ход белой королевы». «О, — подумал Глаз, — это книга интересная. Я ведь кино про вратаря республики видел». Глаз читал и слышал в коридоре шаги. Дежурный ходил и заглядывал в волчок. Подошел обед. Миска с горячими щами — на кормушке. – Глаз, ну что ты не ешь, хватит упрямиться, — уговаривал дежурный. — Давай, с обеда начинай. Смотри, я и папиросу приготовил. Глаз посмотрел в кормушку. В одной руке у дежурного — папироса, в другой — пайка черняшки. Он дружески подмигнул Глазу. – Я тебя не обманываю. Если съешь, отдаю папиросу. Потом еще дам. Глаз смотрел на папиросу. Ему так хотелось курить. – Нет-нет, я есть не буду. Я же голодовку объявил. – Да Бог с ней, с голодовкой. Пусть другие голодают, а ты ешь. Желудок только портишь. Ешь давай, папиросу отдаю сразу. Глаз, чтоб не смотреть на папиросу, отошел от кормушки, взял книгу. Вечером дежурный поставил ужин на кормушку и снова уговаривал Глаза. Тот не поддался. На другой день Глаз «Вратаря республики» дочитал, а «Ход белой королевы» не стал. «Мура какая-нибудь, — подумал он, — о шахматистах, наверное. Не буду читать». Глаз положил книгу на нары и постучал в кормушку. – Старшой, дай ручку и бумаги. Буду жалобу писать. Дежурный принес. Глаз лег на нары и написал жалобу в Прокуратуру СССР. Описал подробно, как его в побеге ранили, а начальника конвоя не наказали и что совсем недавно ограбили сестру, а в милиции дела не завели. Походив по камере, Глаз написал письмо начальнику уголовного розыска заводоуковской милиции капитану Бородину. Написал то же, что и в жалобе. «Пусть, — думал Глаз, — Бородин ответит, почему не стали вести следствие». Смену принял веселый дежурный. Было ему за сорок, и он игриво стал говорить: – Ну как, все не ешь? Зря ты, зря. Еда вся на столе. Холодная, правда. Давай ешь, я ее подогрею. Будешь? Глаз отошел от кормушки. Трое суток не ел, лишь несколько раз пил, и теперь по-волчьи жрать хотелось. У него шла борьба с голодом. «Вот, падлы, вот, суки, — ругал он, голодный, весь белый свет, — не хочу я сидеть в этой зоне, — закипело у него, — жить в этом проклятом Союзе не хочу. Вот возьму сейчас бумагу и напишу жалобу в Америку, раз наши не помогают. Напишу президенту Соединенных Штатов, что нет у нас справедливости, хочу ехать к вам. Кто у них президент? Кеннеди убили, потом Джонсон был, а кто же сейчас заправляет? Да это я могу спросить. Но жалобу в Америку не пропустят. В тюрьме тогда один писал генеральному секретарю Организации Объединенных Наций У’Тану, что он бросает к чертовой матери свою родину и просит на ближайшей ассамблее рассмотреть его заявление, чтоб ему разрешили выехать из Союза. Но ведь над этим письмом воспитатель тогда посмеялся. Он его, конечно, У’Тану не отправил. У’Тан-то международной организацией руководит, и Союз в нее входит, а в Америку мое письмо тем более не отправят, раз У’Тану не отправили. К черту, к черту этот Союз, не хочу в нем жить — душители, кровососы. Над моим письмом Павлуха посмеется, скажет, ты вначале свой срок отсиди, а потом просись там в разные Америки. Ишь, будет смеяться он, дали тебе восемь лет, ты два года отсидел и в Америку запросился. Молодец. Если б из тюрем и лагерей всех преступников выпускали за границу, многие бы уехали. Одному тебе, что ли, сидеть не хочется. Я бы Павлухе ответил так: «Я в тюрьме сидел, здесь первое время сидел, а ведь не просился к американцам, а сейчас, — я же рассказывал вам, как обошлись с моей сестрой, как меня идиоты чуть не пристрелили, — я не хочу жить в нашей стране. Хоть куда, хоть на другую планету от такой справедливости. Вся ваша справедливость, будь она проклята, только на словах. Даже отец мой, умирая, сказал, что зря столько лет боролся. А отец-то был честным. Взяток не брал. Если он перед смертью от милиции отрекся, то как же я ее признаю? » Павлуха будет внимательно слушать. Он всегда выслушивает человека. Что я ему еще скажу? Скажу еще вот что: «Будь весь Союз проклят. А как я жил в Одляне? Как там над малолетками издеваются. По приказанию начальника колонии, начальников отрядов пацанов водят на толчок, водят и чуть насмерть не забивают. Это что, Павел Иванович, советская справедливость? Ну кому, кому я здесь в Союзе нужен? Я преступник, чуть ли не враг». Господи, как жить? Да и ради чего жить? Может, чиркнуть ночью по вене и истечь кровью? За границу не выпустят, на другую планету не отправят, а шесть лет сидеть. Будьте прокляты, гады, ненавижу вас, суки, как вы опостылели все! » Гнев Глаза начал спадать. И к нему вернулся вопрос, ради чего он живет? «Конечно, конечно, милая Вера, я живу ради тебя. Я не буду себя чиркать по вене. Я отсижу срок, черт с ними, освобожусь и прилечу к тебе. Только не выходи замуж. Вот тогда точно, если Вера не будет моей, я не буду знать, ради чего жить. А может, Вера моей никогда не будет? Зачем я ей такой? » Глаз успокоился, и ему захотелось есть. «Взять, что ли, жратву? Нет-нет! Есть не буду». Утром к Глазу зашел полковник. Следом Беспалов. Полковник, окинув камеру и посмотрев на Глаза, спросил: – Как фамилия? Глаз не ответил. – За что в дисциплинарный изолятор попал? Глаз промолчал. Голодный, он был в злобе на всех и с полковником тем более не хотел разговаривать. Если б в дизо зашел один Павлуха, Глаз бы поговорил. «Что толку говорить с полковником? Он приехал из управления. Ну и проверяй колонию, а меня не касайся. Не буду с тобой говорить». За Глаза ответил Павлуха: – Десять суток дали за отказ от работы и учебы. Полковник с майором вышли. После обеда зашел Карпенко — Кум. – Что, Коля, все не ешь? Зря. — Он помолчал. — А вот, скажи, почему ты в дизо опустился? Я знаю твою причину, но ведь не она одна, наверное. Если человеку плохо, а люди к нему хорошо относятся, то на людях веселее. А ты в дизо опустился. На активистов разобиделся. Знаешь, мы сейчас из вашего отделения Смолина убрали. Он такие порядочки установил, э-эх. Всех зажал. Тяжелая у вас обстановка. Но теперь Смолина нет, он на втором этаже. Если ты и на него в обиде был, то давай подумай, кончай голодовку и поднимайся в отделение. В общем — подумай. Я сейчас в вашем отделении буду за воспитателя. Ваш воспитатель в этом году институт заканчивает, и он уволился. Пойдет в школу учителем работать. Подумай. Николай. Я к тебе вечером зайду. Кум ушел, а Глаз задумался: «Смолина, значит, убрали. «Зажал всех». Э-э, поняли, наконец, что Смолин липовый активист. То ли подняться в отделение? »
В обед Глаз еду съел. Дежурный похвалил и дал папиросу. Глаз покурил, у него закружилась голова, и он лег на нары. После ужина пришел Кум. – Что, Коля, поднимешься в отделение? – Поднимусь. Кум отвел Глаза на корпус. К нему сразу подошел Денис, и они пошли курить. – А ты правильно сделал, что в дизо ушел, — сказал Денис. — На работе в тот день весь актив на тебя глотку драл. Смолин из себя выходил. Они и в этом месяце хотели занять первое место. А ты им дизо принес. Павлуха о Смолине все узнал. Кто-то рассказал. Знаешь ящик, в котором Славка держал нагеля? – Знаю. – Так у него в этом ящике курок был. Он там деньги прятал. Кто-то рассказал Павлухе и об этом. Денег, правда, в ящике не было. Видишь, Смолина даже в дизо не посадили. Просто перевели в другое отделение, и все. Надо бы Павлухе дать ему десять суток. – Из КВП нагнали? – Нагнали. Ему в июне на взросляк. Вечером на этаж пришел Павлуха и зашел в кабинет заместителя начальника колонии по учебно-воспитательной части. Он принимал ребят в этом кабинете, потому что в воспитательской с глазу на глаз с парнями не поговорить. В нее часто заходили воспитанники. Поговорив с активистами, Павлуха вызвал Глаза. Он вошел и поздоровался. – Я, Петров, — сразу начал Павлуха, — отправил твою жалобу и письмо. Жди ответы. Как настроение? – Нормально. – Как в отделении? – Лучше, — нехотя ответил Глаз. – Знаешь, за что убрали Смолина? – Знаю. – Подлец. Порядок наводил, а сам, — Павлуха махнул рукой, дав понять, что незачем о Смолине вспоминать. — Как думаешь жить? – Как? Нормально. Порядок я не нарушаю. До взрослого немного остается. Доживу и поеду. А куда меня, Павел Иванович, отправят? В Тюмень или в Волгоград? Попался в Тюмени, родители там жили. А теперь мать переехала в Волгоград. Меня могут отправить в Волгоград? Матери ближе на свиданку ездить. – Можно и в Волгоград. Раз там мать живет. — Павлуха помолчал. — Ладно, я с тобой еще поговорю, а сейчас позови со второго Васина. Глаз, выйдя в коридор, крикнул: – Васин, к начальнику режима. Дня через два Павлуха вызвал Глаза. – Как настроение, Николай? – Хорошее, Павел Иванович. – Ну как, отлегло? – Не совсем. – Что ты тогда на всех разобиделся? Есть еще в нашем обществе недостатки. Никто этого не скрывает. Стреляли в тебя, остались безнаказанными конвойные, но ведь не конвой один, не милиция, которая отказалась вести следствие об ограблении твоей сестры, не олицетворяют нашего общества. Негодяи они. Слов нет. Но в нашей стране больше хороших людей, и на них надо равняться. Бюрократы везде есть. Зажимщики. С ними борются. Возьми нашу колонию. Был Макаров, Шевченко. Хотели их досрочно освободить, но подрались они. Мало того, два отделения в драку втянули. Разве можно таких освобождать досрочно? Нельзя. Здесь они не сдержались, а если из-за пустяка не сдержатся на свободе? По новой срок. Смолин был. Тоже делал вид, что за порядок, а душонка гнилой оказалась. По шеям и на другой этаж. Взять одлянскую колонию. Вот скажи — отличается Грязовец от Одляна? – Отличается. – Я знаю, какой порядок в Одляне, знаю начальника Челидзе. Я бывал там. А у нас кулака нет. Мы тоже можем просмотреть какого-нибудь воспитанника. Вступит в актив, с виду парень как парень. А потом покажет свое нутро. Ведь нет такого барометра, которым можно определить, истинно парень взялся за ум или так, маску надел, вступив в актив. Как его можно проверить, ну, скажи мне? – Да никак. – Вот и беда, что мы порой узнаем в последнюю очередь. Иной активист загнил, а мы продолжаем ему верить, а он воспитателя и нас водит за нос. Чужая душа — потемки. А мы должны знать многое. Здесь со всех колоний страны сидят ребята. У половины по две-три судимости. Прошли огонь, воду и медные трубы. А нам их надо удержать до взрослого. Не можем всех воспитать. Сил не хватает. Вот ваше отделение взять. Был один воспитатель, потом другой, а сейчас Николай Алексеевич замещает. Нет постоянного воспитателя, нет и порядка. Не надо падать духом. Надо жить. Верить. Без веры нет жизни. Если где-то тебя обидели, не надо отчаиваться. Все общество не виновато. А исправительную систему — дак ее всю надо менять. Как родилась в сталинские времена, так и существует. И первое, что надо изменить, это — чтоб вы не общались в КПЗ, на этапах и в тюрьмах с рецидивистами, да и вообще со взрослыми. Сейчас ребят, вставших на путь исправления, разрешили держать до двадцати лет. Не до двадцати надо, а до тех пор, пока не освободим досрочно. Чтоб не нарушать воспитательный процесс. Неплохо бы вообще на взрослый не отправлять. Что, кроме преступного опыта, вы можете там приобрести? И колонии надо сделать в каждой области. И обязательно маленькие. Одлянскую взять: в ней около полутора тысяч — ну какое там индивидуальное воспитание? И родители через всю страну с сумками таскаются. Если парень задурил, родителей вызовем — они рядом. И все земляки. Как у тебя дела на работе? – Нормально. – А в школе? – Тоже ничего. – От вас и требуем немного: хорошо работайте и учитесь. И порядок не нарушайте. Давай иди, еще раз повторяю: не падай духом. Я тебя вызову. Последнее время у Глаза сильно болел желудок, и он часто загибался, от пронизывающей боли садясь на корточки. Он ходил в санчасть, там давали порошки и таблетки, но боль они не снимали. Недели две Павлуха Глаза не вызывал. Нарушений он не приносил. Обстановка в отделении улучшилась. В члены КВП приняли несколько человек, а белобрысого Панкова нагнали из актива и посадили в дизо. Он красным знаменем чистил ботинки. Павлуха приказал купить красное знамя новое. Явного лидера среди активистов шестого отделения не было. Воспитанники продолжали жить группами. Как-то вечером Павлуха пришел на корпус и вызвал Глаза. – Как настроение? — спросил он, прикуривая. – Плохое. – Что такое? – Чертовски болит желудок, а в санчасти только порошками да таблетками кормят. – Давно болит? – Второй год. А сейчас невыносимо. – Может, обследовать тебя? – Не знаю. От обследования лучше не станет. – Лучше-то не станет, но хоть будет ясно, из-за чего болит. Тогда и лечить можно. — Павлуха помолчал. — Вот, — и он протянул почтовую открытку, — тебе ответ из Прокуратуры СССР. Глаз прочитал: его жалоба из Прокуратуры СССР направляется в Прокуратуру РСФСР. – Теперь жди ответ оттуда. Справедливость восторжествует. Надо только надеяться. — Павлуха затянулся. выпустил дым и закончил: — Я дам указание взять у тебя желудочный сок. Все. Иди. У Глаза взяли желудочный сок. Кислотность сильно повышенная, и его сводили в городскую поликлинику на рентген. Вечером вызвал Павлуха. – Язва у тебя. Надо делать операцию. Отправим в областную больницу. Конечно, питание хорошее нужно. После операции особенно. В больнице лучше кормят, но ведь не все время будешь в больнице. А летом на взрослый, там-то питание хуже. Да-а. — Павлуха вздохнул. — В общем так, готовься в больницу. Все. Глаз пошел в туалет, закурил. «Язва, язва, — думал он, — будь она проклята. Но ведь я ее сам заработал. В Одляне клею выпил, в тюрьме и здесь таблетки глотал. А теперь резать будут. Да-а, хреново. А на взросляке жратва паршивее. Как бы не загнуться за эти шесть лет. Если буду в кандей [18] попадать и дойду до бура [19] — подохну на нарах. Нет, в карцер теперь попадать нельзя. Два дня Глаз только и думал о язве, глотая таблетки и проклиная Одлян, тюрьму и себя. На третий день он написал прошение о помиловании в Президиум Верховного Совета РСФСР и отнес Павлухе. Павлуха, прочитав, пристально посмотрел на Глаза. Глаз смотрел на него. У Павлухи лицо пронизывали капилляры и вблизи были заметны. – Так, — сказал майор, — ты знаешь, что по помилованию редко освобождают или снижают срок? – Знаю. – И все же надеешься? – Вы сами говорили, что надо надеяться. Я надеюсь, но не очень. Если б не было язвы, я не стал бы писать. Я хочу вас попросить, чтоб меня в больницу не отправляли. Хочу дождаться ответ. Язву вырезать можно и на взрослом. – Ладно, — сказал Павлуха, — мы напишем тебе положительную характеристику. Последнее время ты хорошо себя ведешь. Приложим выписку из истории болезни и пошлем вместе с помилованием. Да, — Павлуха поморщился, — я понимаю твое состояние. В столовой Глазу стали давать кружку молока, и он с нетерпением ждал вызова Павлухи. И вот наконец он вызвал. – Отправили твое помилование. — начал Павлуха, едва Глаз переступил порог, — написали на тебя положительную характеристику, вложили выписку из истории болезни, указали, что твой отец работал начальником милиции, и, главное, написали ходатайство о помиловании, упомянув еще, что у тебя нет глаза. Теперь жди. Как желудок? – Все так же. – Крепись. Павлуха около десяти лет работал в грязовецкой колонии. На фронте служил в контрразведке. После войны поселился в Шексне и пошел работать в колонию для несовершеннолетних в оперативную часть. Через год актив стали вводить, и воры подняли анархию. Воспитанники выгнали из зоны обслуживающий персонал и сказали, чтоб в зону носа не совали, а то на пики посадят. Продукты принимали через вахту. Несколько дней в зону никто не заходил. Потом решили с ворами вести переговоры. Спросили, кого в зону пропустят. Воры в один голос закричали: – Беспалова! Беспалова! Беспалов вошел в зону. Зона в первый же день анархии была окружена батальоном войск МВД. Малолетки сновали по зоне с пиками. У многих воров за пояс были заткнуты длинные ножи. Воры завели Беспалова в свой штаб, и вор зоны, Биба, сказал: «Садись», и показал рукой на кровать. Он сел. Расселись и воры. – Так, — сказал Биба, — говори. Беспалов, прежде чем войти в зону, посоветовался с начальством, какие требования выдвинуть ворам. И он, поглядев на Бибу, сказал: – Массовые беспорядки надо прекращать. – И это все, что вы хотите? — спросил Биба. – Да, к вам только одно требование: прекратить массовые беспорядки и выйти на работу. – А актив? Что же вы про актив ничего не говорите? В зоне актив будет? – В зоне должен быть актив. – А зона не хотит актива. Как быть? – Так, Биба, наши требования таковы: кончайте анархию и приступайте к работе. Что требуете вы? – Анархию кончим, но выполните наши требования: активу в зоне не бывать, срок за анархию не добавлять и воров по другим зонам не раскидывать. Согласны на это? – Я вам сказал свои требования, вы — свои. Теперь надо посоветоваться. – Хорошо, советуйтесь. – Когда мне в зону можно зайти? – Вы можете заходить в зону в любое время, вас не тронут, — сказал Биба и встал. Переговоры велись, и из управления приехал полковник. С ворами он решил поговорить сам. С Беспаловым вошел в зону. Воры, видя, что к ним пожаловал большой начальник, привели его в свой штаб. Полковник сел на кровать, рядом с ним Беспалов. – Ну, — смоля папиросу, спросил Биба полковника, — что скажете? – Ребята, я хочу с вами по-хорошему поговорить. Давайте кончайте массовые беспорядки. Пошумели и хватит, — сказал полковник. – Вы с нами по-хорошему хотите поговорить, — сказал Биба, — а что, и по-плохому умеете? Хотел бы я послушать гражданина полковника, как он по-плохому начнет разговаривать. Биба — здоровый парень, на вид лет двадцать. Его черные глаза зло загорелись. Он потянулся и положил в наколках руки на колени. – Ну что, начинайте по-плохому разговаривать. Пока Биба говорил это, Беспалов шепнул полковнику: – Надо уходить. Но полковник — самоуверен и уходить не хотел. – Я повторяю, ребята, кончайте массовые беспорядки. – А если не кончим, что будет? Полковник промолчал, а Биба сказал: – Все ждут, когда вы по-плохому начнете говорить. Биба встал, и в этот момент в полковника кинули шлюмку. Она попала в спину. – Пошли, — негромко сказал Беспалов и тронул на выход. Полковник за ним. Воры до самой вахты провожали их, звеня пиками, нагоняя на полковника страх. Когда он открыл дверь, из толпы крикнули: – Скажи спасибо лейтенанту, что с ним в зону заходил. Поскольку воры на уговоры не поддаются, полковник, собрав администрацию, предложил силами батальона войск МВД захватить колонию. Но встал вопрос: как это сделать? Оружие применять нельзя: малолетки. Тогда Беспалов сказал: – Колонию захватить можно. И обойдемся без жертв. Я несколько раз заходил ночью и утром. Они всю ночь не спят, а засыпают под утро. Когда уснут, можно захватить врасплох. Вот только они рядом с кроватями ставят пики. Посоветовавшись, колонию решили захватить. В лесу вырубили длинные березовые палки, и, едва забрезжил рассвет, триста солдат тихо прошли по зоне и растеклись по отрядам. Парни мертвецки спали. Организаторам массовых беспорядков добавили срока и разбросали по зонам, а в колонии ввели актив. Вскоре шекснинскую малолетку расформировали и привезли взросляков.
На разводе Павлуха после приветствия медленно обходил строй, вглядываясь в ребят. На некоторых он задерживал взгляд, как бы читая по их лицам, что они думают, а по большинству скользил взглядом, не удосуживая вниманием. Такой осмотр Павлуха делал часто. Кто-то не хотел с ним встречаться и опускал глаза, кто-то во второй шеренге прятался за спину, но большинство ребят не отводили взгляд. Это было утреннее промывание мозгов. Если кто-то замыслил нехорошее, взгляд Павлухи, колкий, цепкий, говорил: «Брось, не вздумай сделать, я знаю об этом, не выйдет у тебя ничего». Глаз давно получил ответ от начальника уголовного розыска капитана Бородина. Бородин писал, что факты, изложенные в письме, не соответствуют действительности. Выходило: сестру никто не грабил. Но вот сегодня Павлуха вызвал Глаза и сказал: – Тебе ответ на жалобу, — и протянул почтовую открытку. Глаз прочитал: «Сообщается, что Ваша жалоба на непринятие мер к расследованию преступления в г. Заводоуковске Тюменской области проверяется прокуратурой Тюменской области». Павлуха, посмотрев на Глаза, сказал: – Теперь жди ответ из прокуратуры Тюменской области. Ответ из прокуратуры Тюменской области: так и не пришел. И не стал больше Глаз писать жалоб. У Глаза болел зуб. В Одляне у этого зуба четвертушка отскочила, когда воры пытали. Зубной врач, Анастасия Петровна, жена воспитателя первого отделения Евгения Васильевича Нехорошева, зуб выдернула, и он мучиться перестал. Анастасия Петровна была душевный человек, и ее воспитанники уважали. Она чем-то болела и вскоре умерла. Дом стоял напротив корпуса, и ребята в день похорон облепили окна и смотрели, пока процессия не скрылась из виду. На третьем этаже построение на обед прокричали, но из ребят никто от окон не отходил, и воспитатель ходил по комнатам. Его никто не слушал. В апреле, в честь столетия Ленина, объявили амнистию. Из колонии освободили одного парня и двоим сбросили срок. Глаз после амнистии думал: «Если б я был сейчас в Одляне по первому сроку, меня бы освободили. Всего восемь месяцев оставил бы хозяину». По зоне прошел слух, что начальник колонии ушел на пенсию и на его место приехал новый. Из судской колонии. Там он, работая начальником отряда, вывел отряд в передовые, и его повысили. На развод в сопровождении заместителя и дпнк из вахты вышел в светло-синей шинели с погонами капитана новый начальник. Роста он был выше среднего, стройный и молодой. Он принял доклад дпнк, бодро поздоровался и прошелся вдоль строя. Начальник симпатичный, с голубыми глазами и нестрогий на вид. На работе ребята обсуждали нового начальника и гадали, каким он будет. Старый начальник, подполковник, был высокомерен и редко приходил на корпус. А если появлялся, мало беседовал с ребятами. Бывал он перед отбоем, и когда третий этаж строился на вечернюю поверку — выходил из воспитательской или из кабинета заместителя и проходил вдоль строя, оглядывая воспитанников. Шел медленно и иногда перед парнями останавливался. У новичков спрашивал фамилию, а некоторых старичков, особенно активистов, хлопал по плечу одетой в перчатку рукой и спрашивал: «Ну, как дела? » Ему всегда отвечали: «Хорошо», — и он одаривал счастливца улыбкой. У подполковника были синие, поблекшие от возраста глаза, и он щурился, вглядываясь в ребят. Глаза у него слезились, и он вытирал их платком. Бывший начальник — об этом мало кто знал — стоял за кулак. Наводить порядок в режимной колонии он без кулака не мыслил. Беспалов часто с ним спорил, доказывая, что в режимной колонии можно и без кулака обходиться. Подполковник последнее время болел, и его замещал Павлуха. Он решил вообще изжить из колонии кулак. Новый начальник Павел Николаевич Тихонов был противоположность старому. С первых дней он все вечера проводил на корпусе, знакомясь с воспитанниками. Когда он вел прием или разбирался с нарушителями, в кабинете сидел Беспалов. Павлуха помогал вникать в дела коллектива. Как-никак в колонии сидят нарушители со всех зон страны. На него легла более ответственная задача: воспитывать ярых оторвил. Тихонов знал, что в стране около ста колоний несовершеннолетних и в них, вместе со следственными изоляторами, отбывают наказание около ста тысяч малолетних преступников. Из этих ста тысяч самых отъявленных отправляют в три режимные колонии: на востоке — в Нерчинск, на юге — в Георгиевск, и на севере — в Грязовец. В первую субботу новый начальник пришел на просмотр кинофильма. Он вошел в клуб, дпнк подал команду «встать», доложил капитану, что воспитанники собраны для просмотра кинофильма. Тихонов здороваться с ребятами, как заместители и старый начальник, стоя у входа, не стал. А держа руку у козырька, проследовал стройной солдатской походкой на сцену и, встав к ребятам лицом, только тогда сказал: «Здравствуйте, товарищи воспитанники! » Дпнк все это время стоял навытяжку. Воспитанники, как никогда, громко ответили: «Здравия желаем», и начальник подал команду «вольно». Так Тихонов стал здороваться с воспитанниками часто. Иногда, стоя у входа, отдавал команду «вольно». Тихонов, разбирая нарушения воспитанников, наказывать их не стремился. Он убеждал нарушителя, что тот не прав, и парни иногда каялись. Оказывается, начальник верит на слово и в отличие от Павлухи, наказыватъ не торопится. Вскоре на этап забрали кента Глаза Дениса. В отделение пришли новички. В шестом отделении жил Губа. В драке ему рассекли верхнюю губу, и на ней остался шрам. Губа и еще несколько человек пришли с Гаврило-Посадской колонии. Там была анархия и зону вверх дном перевернули. В колониях несовершеннолетних двух лет не проходило, чтоб парни, доведенные до отчаяния, не поднимали анархии. В зонах жгли бараки, школы, но столовые никогда не трогали. Губа, видно, в массовых беспорядках участия не принимал, и срок не добавили. До освобождения меньше года. Придя на зону чуть позже Глаза, Губа вступил в актив и хилял с повязкой, редко делая замечания парням. У него много мелких нарушений, но Павлуха его принял в КВП — пусть будет активистом. Легче держать в узде. Губа предложил мелким группам, что кентовались по несколько человек, объединиться в одну семью. Тогда продукты — общие, продуктов — больше и ему легче в другие отделения пулять подогревы кентам. И еще, объединяя ребят, у него была цель: набить свой кешель куревом перед отправкой на взросляк. Теперь половина отделения кентовалась в компании Губы. Он заправлял всем. В отделении был еще авторитетный парень — активист Колесо. Но его группа осталась малочисленной — он на подхвате у Губы. В случае конфликта Колесу и его кентам-активистам роги замочили бы с ходу. Самое примечательное — Губа объединил вокруг себя всю контру. Кроме него, в этой группировке был только один активист. Колесо, пытаясь сковырнуть Губу, доложил Павлухе, что тот сгруппировал вокруг себя весь сброд. Павлуха побаивался, как бы Губа не организовал массовые беспорядки. Но Губа и не думал. Он просто стремился и в этой режимной колонии жить в свое удовольствие. Кентам с других отделений он посылал жратву, и они его не забывали. Колесо, пытаясь разбить группировку Губы, не раз предлагал Павлухе объединить воспитанников по комнатам. Одно шестое отделение продолжало жить группами. Павлуха с Колесом — согласен, но как это сделать без шума, не знал и он. Большинство объединения не хотело. И Павлуха решил: когда на взросляк уйдет Губа и лидером станет Колесо, убедить ребят жить коллективно. Вскоре на взросляк ушел Губа, и Павлуха переговорил с воспитанниками шестого отделения, почти со всеми. И решено было жить, как и вся колония, комнатами. Кенты остаются кентами. Глаз жил в колонии седьмой месяц, и отделение за это время наполовину обновилось. Колесо за нарушение отправили на взросляк, и Глаз лег на его кровать. Медленно, очень медленно он перебирался с кровати на кровать, пока не занял воровское место в углу у печки. В зоне лучшие места на кроватях, как и в Одляне, занимали самые авторитетные. А новички ложились на кровать, стоящую у дверей. Под ней лежали веник, тряпка и тазик. Эту кровать в шестнадцатой комнате называли карантином. В шестом отделении все еще не было постоянного воспитателя, и Павлуха с Кумом продолжали шефствовать над отделением.
В зоне многие ребята не любили красный цвет и красные повязки дежурного по столовой надевать не хотели. Когда такие парни шли накрывать столы, то брали из тумбочки повязки и бежали в столовую, держа их в руках. Там они совали их в карман. Дпнк или воспитатель, заходя в столовую, делали замечание, и ребята, не желая конфликта, надевали повязки. Ведь красный, противный для них цвет будет на руке всего несколько минут. Они накроют столы и повязку снимут. В колонию пришло много армян, и один упорно игнорировал красную повязку. В ответ на требование воспитателя надеть ее, Туманян сказал: – Повязку не надену. Можете садить в дизо. И его посадили. Уходя, он зло процедил: – В дизо просижу до взросляка. И вот четвертый месяц Туманян сидел в дисциплинарном изоляторе. Он поставил начальнику условие: на зону поднимется, но повязку надевать не будет. Его условий принимать не стали, и он, досидев до восемнадцати, укатил на взросляк. Воспитателям с армянами работать тяжко. Чекистов и вообще все красное они презирали. В зоне не было случая, чтоб армянин вступил в актив. Армяне говорили, что лучше удавятся, чем вступят. В отделении жил Лева Назарян. В школу он ходил, но не учился: по-русски ни читать, ни писать не умел. Письма домой писал по-армянски. С первым письмом Кум не знал, как поступить. Читать по-армянски Кум не мог, а сотрудников армян в колонии нет. Посоветовавшись с начальником, переписку на армянском разрешили. В шестом жило три армянина, и они пытались противостоять активу. Но ничего не получилось. Они атаковали активистов, так как им хотелось найти с ними общий язык, чтоб жить вольней. Но активисты с армянами на компромисс не шли. Требования для всех одинаковы. На зоне было несколько азербайджанцев. Актив презирали. В шестнадцатой комнате жил Рафик. Если разговор заходил о коммунистах, Рафик смачно ругал первого коммуниста Азербайджана Алиева. – Да он нам жизни не дает! Зажал, зараза, всех. Все равно его грохнут! В зоне время от времени объединялись группировки контры. Тогда не только активу, но и Павлухе приходилось с ними считаться. Павлуха давал указания активистам внимательнее наблюдать за ними и докладывать. А потом применял испытанный и наигранный прием: натравливал контру одного этажа на контру другого. Пусть лучше враждуют, чем объединяются. Бывали случаи, когда Павлуха такой клин между лидерами контры вбивал, что у них до драки доходило. В конце учебного года заместителя начальника колонии по учебно-воспитательной части капитана Александра Дмитриевича Плотникова перевели в мурманское управление внутренних дел. На его место назначили воспитателя первого отделения майора Евгения Васильевича Нехорошева. Майор Нехорошев самый строгий из всех работников колонии. Но и самый справедливый. За нарушения активистов наказывал строже, чем простых воспитанников. Его боялись с других отделений. Если на прогулке шел по зоне, воспитанники — особенно контра — прекращали разговоры. Форма у него всегда отутюженная и ловко на нем сидела. Он высокий, стройный, серьезный и немного хмурый. Шутил редко, и шутка всегда приходилась к месту. У Евгения Васильевича были две красивые дочки. Старшая работала в штабе колонии: симпатичная и до того стройная, налитая женской привлекательностью, что, когда проходила мимо воспитанников, все обращали на нее жадные взгляды и вздыхали. Алексей Андреевич Степанов, бывший механик колонии, теперь работал мастером в шестом отделении, а в школе преподавал теорию столярного производства. Перед съемом к нему зашел Павлуха. У Степанова сидел мастер третьего отделения Василий Иванович Тихомиров. Они поздоровались, а Тихомиров спросил: – Павел Иванович, когда начнем ремонт крыши? Десять лет назад в корпусе на третьем этаже в туалете обвалился потолок. Воспитанников в этот момент в туалете не оказалось. Потолок тогда ремонтировал Тихомиров — великолепный столяр и плотник, и он осмотрел крышу. Крыша — решето. Сто с лишним лет существует острог, и после революции крышу ни разу не ремонтировали. – Василий Иванович, сколько ни бьюсь, не отпускают денег. – Потолок не только в туалете, но и в комнатах может обвалиться. Придавит ребят. Павлуха вздохнул и вышел. – Василий Иванович, а вы с какого года работаете? — спросил Степанов. – С тридцать девятого. – Ну как, есть разница между довоенными парнями и сегодняшними? – Конечно, есть, — не думая, ответил Тихомиров. — Отчаяннее были. В тридцать девятом пригнали сюда около девяносто малолеток. Закрыли на третьем этаже. Осень. Печи не топлены. Перед этим из острога только убрали военную часть, и я работать устроился. Штат не набран. Меня попросили охранять пацанов. Дали винтовку и помощника. Парни барабанят в двери, кричат: «Когда печи топить будете? » В бывшей церкви, где сейчас клуб, их около половины сидело. Малолетки разобрали пол, связали доски и стали таранить двери. Двери дубовые, но трещат, я с помощником не знаю, что делать. Он молодой был, испугался — двери вот-вот высадят, и выстрелил… Никого не убил. Они еще несколько раз разбежались, саданули, и двери с петель… Помощник с винтовкой с этажа убежал. Пацаны растеклись по коридору и открыли все камеры. Я переговоры стал вести. Парни говорят: «Иди зови прокурора». Я пошел и доложил. Пришел районный прокурор. Они не дали ему зайти и орут мне: «Кого ты привел?! Зови областного! » Этаж захвачен, никого не пускают. Приехал из Вологды прокурор. Переговорил, и через три дня их отправили в Вологду, а оттуда привезли политических. Политические смирные были и сидели до начала войны. Потом я на фронт ушел. Тихомиров закурил. – Я помню острог еще до революции. Тогда огольцом был, и мне мать денег давала, и я их к острогу носил. Там в воротах отверстие было, а с внутренней стороны кружка висела. И люди туда деньги бросали. Кто сколько мог. Я в щель заглядывал: арестанты в белой одежде по двору ходили. Василий Иванович пошел в свой цех, бурча: «Денег все у них нет. До революции деньги на любой ремонт находились…» Цех подметен, и ребята ждут съема. Кто-то из активистов крикнул: «Отделение, выходи строиться! », и парни заспешили на улицу. Мастера из цеха выходили последними. Алексей Андреевич посмотрел в окно и увидел Чику. Тот сидел на стеллаже и смотрел под ноги. Алексей Андреевич крикнул: – Чикарев! Ребята построились, что ты сидишь? Чика не поднял голову. – Иди, — продолжал Степанов, — ребята ждут. Но Чика не шелохнулся. Степанов решительно направился к Чикареву. Тот поднял на мастера угреватое лицо с большими карими глазами. Алексей Андреевич посмотрел на парня: телогрейка расстегнута, а руками держится за ее полы. – Ну, вставай, пошли. Чикарев замотал головой. Тогда Степанов крепкой рукой схватил парня за ворот телогрейки и поднял его. Цех огласил истошный крик. Алексей Андреевич отступил: брюки у Чикарева спустились, трусы держатся на коленях. Остановив взгляд между ног, увидел: из мошонки течет кровь. – Чикарев, что такое? Тот молчал и кривил от боли лицо. И выдавил: – Я прибил, — и показал пальцем на стеллаж. На углу стеллажа, где сидел Чикарев, вбиты два небольших гвоздя. Понял теперь мастер, что Чика мошонку к стеллажу прибил. Кровь у Чики текла несильно. – Одевай штаны, — сказал Алексей Андреевич, — пошли. Начальник караула сводил Чику в санчасть и отвел в дисциплинарный изолятор. В шестнадцатую комнату поселили новичка-москвича. Кличка — Люсик. Люсик — среднего роста, симпатичный, с голубыми глазами и похожий на девушку. Он — педераст и пришел с раскрутки. Ему добавили срок и отправили в Грязовец. Весть о педерасте облетела зону, и Люсиком дивились. На третью ночь Люсик разбудил парня и предложил развлечься. – Вставай, вставай, — шептал Люсик Гороху, — нас никто не увидит. Мы быстро. Горох смотрел на Люсика, а тот его уговаривал. Горох понимал: их могут засечь и добавят срок. – Люсик, — тихо сказал Горох, — если еще будешь базарить, — и Горох выругался трехэтажным матом, — я отдуплю тебя. Люсик, ничего не добившись, лег, но на следующую ночь разбудил другого парня. Об этом скоро узнали все, и активисты отвели Люсика к Павлухе. Павлуха, поняв, что из-за Люсика могут раскрутиться ребята, дал ему десять суток. «Люсику до восемнадцати меньше двух месяцев, и Павлуха решил на общем основании продержать его в дизо и отправить на взрослый. Впервые ярый пидар прибыл в Грязовец, и Павлуха решил поговорить. Отодвинув резинку глазка, понаблюдал. Люсик лежал на нарах, заложив за голову руки, и глядел в потолок. Павлуха зашел. Люсик встал и поздоровался. – Гена, тебе письмо от матери. Мать Люсика, зная, чем он занимался в зоне, — она к нему на суд приезжала — писала, что в жизни многое видала, встречала людей всех цветов, и в полоску, и в клеточку, но такого юного и стремящегося к ЭТОМУ, встречать не приходилось. Люсик прочитал письмо. – Гена, как ты стал таким, даже мать удивляется? Люсик ясными голубыми глазами посмотрел на Павлуху и спросил: – Павел Иванович, дайте закурить? Павлуха протянул папиросу и чиркнул спичку. Люсик затянулся, прищурил глаза, затем снова затянулся, быстро выпустил дым и сказал: – Павел Иванович, мне обидно, больно, меня даже мать не понимает. Кто меня поймет? Она удивляется, вы удивляетесь, почему я стал таким? А удивительного ничего нет. На свободе меня первый попробовал брат, а здесь я привык. Меня таким тюрьма сделала. В чем я виноват? В тюрьму попал случайно. В камере, видя, что я симпатичный, стали фаловать. Я подумал, раз просят, значит, надо дать, ведь давал же брату. И я дал. Мне сказали, что я с мастью, и вся камера начала со мной БЫТЬ. Мне противно, никакого удовольствия, но после этого не давать я не мог. Если отказывался, били. Я подумал, чем терпеть, лучше давать. Так было в следственной камере, так стало и в осужденке. Потом на зону. Из тюрьмы не один пришел, и земляки рассказали. И в зоне я продолжал давать. Меня, как других, не били. Отоварку и посылки не отбирали. Я рогам и положнякам давал, и они на меня еженедельно составляли график за подписью рога зоны, а то желающих много, и поначалу из-за меня дрались. Я не работал, чтоб пропускать больше, а потом закосил и попал в больничку. В палате лежал один и впервые почувствовал, как мне хочется этого. Из больнички приехал, и у меня понеслось. Да, Павел Иванович, я получал удовольствие, и мне этого так хотелось. Начальство узнало, и одного парня раскрутили, потом второго. Я потерпевший. Никто не понимал, что мне самому хочется. Все думали, что меня принуждают. В зоне после второго суда не все желали со мной быть. Раскрутки боялись. Тогда я сам стал уговаривать ребят, и они соглашались. В конце концов нас опять застукали. Теперь и мне решили добавить срок и отправили в тюрьму. Там из-за меня еще один раскрутился. И вот я здесь. А меня не понимают. Мне, Павел Иванович, хочется, мне очень хочется этого. А на свободе я не попробовал ни одной женщины, и они мне теперь не нужны. Вот сейчас один, и готов на стенку лезть. А что дальше? Приеду на взрослый, и меня снова застукают и опять добавят. И так мне сидеть всю жизнь. Павлуха слушал исповедь Люсика, и ему было жаль парня. Он вглядывался в глаза Люсика, а они у него бездонные и такие голубые-голубые, — и Павлухе казалось: из глаз смотрит еще одно существо, и это существо — женщина. Люсик, не став мужчиной, превратился в женщину и теперь оттого, что ему этого не хватало, страдал. – Дайте еще закурить. Павлуха дал закурить и вышел из камеры. Дежурным наказал: наблюдайте за Люсиком. Люсик, отсидев десять суток, получил матрац и жил на общем положении, в день два часа гуляя в прогулочном дворике. Но не долго он протянул в одиночестве. Свив из простыни веревку и привязав ее к решетке — повесился. Матери дали телеграмму, но она не приехала. Хозяйственники выкопали Люсику на городском кладбище могилу и зарыли наспех сколоченный гроб. Воспитанники в школе сдали последний экзамен и курили на улице. К Глазу подошел Слава Смолин и сказал: – Все, в первый этап уезжаю. Сегодня день рождения. – Поздравляю, — искренне сказал Глаз. Шестое отделение со Смолиным только в школе встречалось. Его тогда в другой класс перевели — восьмых было два. И почти все его кенты с ним не здоровались. А Глаз здоровался и не сторонился. – Глаз, ты извини меня, что тогда так получилось. — Слава помолчал. — Если б я знал, что ты такой… — Слава не договорил, похлопал Глаза по плечу и, приблизив его к себе, коснулся лицом его щеки. Глаза вызвал Павлуха. – Колька, — начал он, едва Глаз переступил порог кабинета, — ну, говори, что сегодня видел во сне? У Глаза екнуло сердце. «Ответ пришел», — подумал он и ничего не ответил. Он глядел на Павла Ивановича. Тот улыбался. – Что ты молчишь? — все улыбаясь, спросил Павлуха. — Ну, какой сон снился? – Я ничего сегодня во сне не видел, — тихо ответил Глаз. – На помилование пришел ответ, — продолжал он, — тебе сбросили срок. Он встал и крепко пожал руку Глазу. Взяв со стола небольшой синий лист, он протянул и сказал: – Читай. Глаз стал читать. И вот наконец золотые слова: «…снизить срок наказания до четырех лет шести месяцев». Ниже стояла круглая гербовая печать и подпись полковника. – Прочитал? — спросил Павел Иванович. Глаз ничего не ответил, но то место, где было написано, «снизить срок наказания», он прочитал второй раз. – Все ясно? — спросил, немного подождав, Павлуха. – Ясно, — негромко ответил Глаз и в третий раз прочитал вслух: снизить срок наказания до четырех лет шести месяцев. – Ладно, — улыбнулся Павел Иванович, — потом поговорим. Иди. – Спасибо, Павел Иванович, большое спасибо, — радостно сказал Глаз и вышел из кабинета. Глаз никому не говорил, что написал помилование. И только теперь, зайдя в комнату, рассказал ребятам. Ему не поверили. Кто-то сбегал к Павлухе и подтвердил. Его поздравляли. На другой день Павлуха вызвал Глаза. – Ну, Петров, так есть справедливость или нет? – Есть, Павел Иванович. Мне даже сейчас не верится. – Тебе скоро восемнадцать. Надо подготовить дело и отправить тебя в больницу. Пусть оперируют. – Павел Иванович, я разговаривал с контролером Свиридовым, у него тоже была язва. Его бабка вылечила, он разные отвары с трав пил, пергу, прополис, и язва зарубцевалась. Я дома вылечусь. – Так, — Павлуха помолчал, — на взрослом питание хуже. Туго придется. – Ничего, от одной радости язва зарубцуется. – Я вот что думаю: неплохо бы тебе эти два года в вологодской тюрьме в хозобслуге поработать. Там бы неплохо питался. Но у тебя усиленный режим, а в хозобслугу берут только с общим. Да-а, — Павлуха закурил. — Если подать ходатайство в суд о замене усиленного режима на общий. Ладно. Подумаю. Раз Глазу сбросили срок, несколько десятков воспитанников написали помилование в Президиум Верховного Совета РСФСР. А вдруг, говорили они, и нам сбросят. Грязовецкий народный суд рассмотрел ходатайство колонии о замене воспитаннику Петрову усиленного режима на общий и удовлетворил просьбу. Уезжая в вологодскую тюрьму, Глаз благодарил Беспалова за его человечность.
В вологодской тюрьме Глаз вначале работал на третьем этаже, где сидел по малолетке, баландером. Потом перевели на кухню. Жратва сносная, но желудок часто донимал. В душе Глаза непрерывно шла борьба. Он думал, как жить на свободе: честно или заниматься воровством и грабежами? Убивать тех, кто ему выстрелил глаз, или не убивать? «А Вера, Вера, — в ответ щемило сердце, и если ты убьешь их, тебя могут взять, и не видать тебе Веры. Господи, как мне быть? » Глаз не мог решить, как жить на свободе. После отбоя долго не засыпал. «К чему, к чему эта месть? Они мне глаз выстрелили, а мы учителя избили. И что же я должен отомстить им, а учитель отомстить нам? Нет-нет, не надо никого мочить. Не мочить, а руки Веры добиваться надо». Глазу шел двадцатый год, и он все больше думал о Вере. Как хотелось на нее взглянуть! Глаз не верил в чудеса, но иногда мечтал, при каких невероятных обстоятельствах он может в вологодской тюрьме встретиться с Верой. Например: старший брат Веры попал в Вологде в тюрьму и остался работать в хозобслуге. Он — кент Глаза. Вера приезжает к брату на свидание, и Глаз встречается с любимой. Или: Вера попала в Вологде в тюрьму, и Глаз встречает ее на тюремном дворе. От мысли, что и Вера может попасть в тюрьму, Глаз содрогнулся. Фантазия его работала бурно, и о чем он только не мечтал. Постепенно Глаз от преступных планов отказался. Он думал: «А не поступить ли в юридический? Вдруг примут, ведь я по малолетке попал. Я — адвокат, Вера — жена! » Свободы и Веры жаждал Глаз, и свобода с каждым днем приближалась. Ложась, усталый, спать, он засыпал с образом Веры. Она заслонила ему весь мир. «Наверное, она сильно изменилась. Стала еще красивее. А вдруг замужем или собралась выходить? Ей же восемнадцать исполнилось». В тюменской тюрьме он когда-то мечтал, как гуляют они по осеннему парку, заходят в заброшенный дом, он объясняется в любви и пытается ее раздеть. Теперь, он пытался представить свадьбу. Он — в роли жениха, Вера в роли невесты. Поскольку он ни на одной свадьбе не гулял, свадьбу он опускал и прокручивал один кадр: они выходят из-за длинного стола, и он ведет ее в комнату. Вера — его жена! Вот они в полуосвещенной комнате. Для них приготовлена свадебная постель. Он целует Верочку и помогает раздеться. Медленно, очень медленно и нежно снимает с нее белый свадебный наряд и кладет на стул. Но дальше, дальше Глаз не знает, как себя вести, — нет опыта. На этом месте Глаз всегда засыпал. Стыдно ему в воображении раздеть донага любимую девушку и положить на кровать. В грязовецкой колонии Анвар, гитарист, часто пел песню, и Глаз ее заучил. И он, рисуя в воображении Веру, шептал, как молитву, слова песни:
Мне бы надо милую такую, Чтобы глаз бездонные круги, С паводком весенним, с поволокою, С паводком до боли и тоски. Я б назвал такую каравеллою, Что в стихах давно запрещено, Я б назвал такую королевою, Мне бы это было не смешно. На окне мороз рисует линии, Горы, пальмы и обломки скал. Я хочу, чтоб на окошке, милая, И тебя бы он нарисовал. Пусть же на окошке лед растает, Горы рухнут, пальмы отцветут, Мне тебя немножко не хватает, Появись хотя на пять минут.
Если б разразилась ядерная катастрофа, Глаз хотел умереть, обняв Веру. Перед освобождением Глаз часто работал за зоной. Постепенно он привык к свободе, и ему не казалось, как раньше, что за забором тюрьмы — воздух особенный. ВОЗДУХ СВОБОДЫ — он не только за тюрьмой, он и в тюрьме, но главное — ВОЗДУХ СВОБОДЫ — в душе Глаза. И вот долгожданный для Глаза день освобождения. Он надел вольняшку, получил справку об освобождении, суточные на проезд и шестьдесят один рубль двадцать одну копейку честно заработанных денег и вышел с дежурным через узкие вахтенные двери на свободу. В тюрьмах и зонах есть поверье: освобождаясь, не смотри на лагерь или тюрьму, а то снова попадешь. Глаз шел от вахты и думал об этом. Дежурный, лейтенант Виктор Павлович Ирисов, шел рядом молча. Навстречу медсестра Ниночка. Они поздоровались, и она стала поздравлять Глаза. Разговаривая, он повернулся в сторону тюрьмы. Ниночка, сказав: «Удачи тебе, Коля», пошла к вахте, а он посмотрел ей вслед и поднял взгляд: перед ним серела тюрьма. «Боже, — подумал Глаз, — что это я на тюрьму смотрю. Нельзя. — И он стал себя утешать: — Я не специально обернулся, я же с Ниночкой заболтался. Вот теперь тюрьма позади, и я не обернусь». Но ему так захотелось обернуться и прощально посмотреть на старинную тюрьму. Но он не обернулся. Разговаривая с Виктором Павловичем, он удалялся от тюрьмы к остановке автобуса. Вологодский железнодорожный вокзал. Толкотня на перроне. Поезд! Виктор Павлович протянул руку. Глаз — свою. И они крепко пожали друг другу руки. – Счастливо тебе, Коля! – Всего хорошего, Виктор Павлович, — отвечает Глаз, показывает проводнице билет и заходит в тамбур. Поезд трогает. Глаз стоит у открытой двери и машет Виктору Павловичу рукой. Виктор Павлович тоже машет, и поезд набирает ход.
Сентябрь 1982 года — 16 августа 1983 года, г. Волгоград
|
|||
|