|
|||
НЕ СТРЕЛЯТЬ — БЕЖИТ МАЛОЛЕТКА! 23 страница– Добре, — похвалили Глаза мужики, — если еще есть что-нибудь, давай, нам пригодится. – Парни, — свесившись со второй полки, сказал Глаз, — мужики теплой одежды просят. Пару свитерков бы сделать надо. Сообразите. Пацаны пошептались и подали ему два свитера. Глаз немедля спулил их взрослякам. Прежде чем передавать вещи. Глаз выжидал, когда конвойный пройдет по коридору. Ходил он не часто и лишь только раз заметил, что Глаз передал свитер. Но конвойному это было не впервой. Взросляки благодарили Глаза. Спросили, докуда он едет. – На зону везут, — сказал он громче, чтоб слышали пацаны. Глаз слез вниз. – Черный, давай покурим. — Глаз достал сигареты. Черный и еще двое пацанов взяли у Глаза по сигарете, хотя своих было полно. Но раз угощают, отказывать нехорошо. – Ну вот, доброе дело сделали. Так и положено. А что у вас в кешелях, Черный? – Да… разное. Конверты, открытки, курево… – Меня немного не подогреете? Каждый понемножку… Малолетки клали Глазу на полку конверты, открытки, курево. – А лишнего кешеля нет у кого? Лишнего не оказалось. – У кого кешели поменьше, переложите в один из двоих, а мне пустой отдайте. Пацаны так и сделали. Глаз скидал все в мешок. – Посмотрите простых носков. Пары две б. Заметив у одного в мешке жратву, Глаз и ее взял. – Жалеть не надо, — говорил Глаз, набивая мешок. — Сегодня у тебя есть, завтра у меня. У малолеток все общее. Да я вам еще как пригожусь, вот только придем на зону. Приближалась Тюмень. Конвойный подошел к купе. Сейчас их начнут водить на оправку. В коридор вышел начальник конвоя и прокричал фамилии тех, кто будет выходить в Тюмени. «Да, теперь пацаны знают, что я выхожу в Тюмени». Конвойный открыл дверь: – В туалет. Оправился Глаз быстро и, когда вернулся, кешеля своего не увидел. – Где кешель? — спросил он пацанов. Они молчали. – Куда, говорю, дели кешель? — громче сказал Глаз. Подошел начальник конвоя. – Открой-ка вот эту, — сказал он сержанту. Сержант открыл купе малолеток. – Петров, пошли со мной. Лейтенант завел Глаза в служебное помещение. – Ты зачем забрал у ребят вещи? – Какие вещи? – Я все знаю. Пока ты был в туалете, они мне рассказали. – У меня и вещей-то никаких нет. – Ладно, не гони мне тюльку. Хочешь, я сейчас вскрою твое дело и напишу рапорт, что ты ограбил ребят? Сидишь за это и этим же здесь занимаешься. Мало тебе восьми лет? – Да не грабил я никого. – Куда девал свитера? Взрослым передал? – Ничего я не брал и ничего не передавал. Начальник конвоя требовать вещи у Глаза не стал, через несколько минут — Тюмень. В купе Глаз закурил и не сказал пацанам ни слова. Это было невиданное дело, чтоб малолетки пожаловались. В Тюмени, когда заключенных выводили из «столыпина», конвойный сказал: – Побоялись они тебя, а надо было перед выходом дать тебе как следует. Что ж ты своих же и грабишь? – Ты мне мораль не читай, — сказал конвойному Глаз, — я в ней не нуждаюсь. Сержант выводил Глаза из вагона последним. «Воронок» на этот раз подогнали к самым дверям вагона. На переходе из вагона в «воронок» Глаз получил от конвойного сильный удар в задницу кованым сапогом. «Вот тебе», — услышал он вслед. Удар рантом сапога попал Глазу в копчик. Боль пронзила ему поясницу. Но он сдержал себя — не заорал. Нельзя показать конвойному, что тебе больно. – Ударил он тебя? — спросил крытник, который принимал от Глаза вещи. Глаз мотнул головой и еле выдавил: – В копчик. Взросляки заматерились: конвой пнул малолетку. – Ничего, Глаз, терпи, — говорил в «воронке» крытник в зеленой болоньевой куртке. Это он принимал вещи от Глаза. — Придет время — и ты попьешь у них крови. И за нас тоже. Шакалы! — И крытник покрыл конвой трехэтажным матом. — Меня кличут Василек. — Он протянул Глазу руку. — Ты молодец. Мы-то сразу кишки спрятали. Чтоб тебя не подвести. Да они у нас и не стали бы спрашивать. Возиться с нами у них времени не было. Но ничего, все кончилось хорошо. – Я у пацанов полный кешель набил. А они забрали, когда я на оправку ушел. Сучары какие-то, вот падлы. В боксике Василек отдал Глазу свою болоньевую куртку. Она была такая же, какую себе взял Томилец. О радость — носить такую куртку. Глаз расхаживал в ней по боксику, сунув руки в карманы. Крытникам Глаз нравился. Они видели, что парню по кличке Глаз уготована такая же судьба, как и им: сидеть. В семнадцать — две судимости. Срок — восемь. А там, может, еще добавят. И пройдут у него лучшие годы в тюрьмах и лагерях. И отсидел он уже около двух. Да, лихо начало. Дежурный по тюрьме, увидев Глаза, улыбнулся: – Тебя же в колонию отправляли, а ты опять к нам? – Нет мне жизни без вас. Сказали, езжай назад. Сидеть буду в тюрьме до конца срока. Лейтенант опять улыбнулся. В бане Сиплый тоже заулыбался, увидев Глаза: – Обратно к нам? – А как же! Соскучился по вас — и вернулся. Для тюрьмы Глаз был свой. Даже начальство, когда он приходил с этапа, ему улыбалось.
Глаза посадили в ту же камеру. Половина зеков — новички. Он поздоровался за руку со знакомыми и остановился возле Кости Кобзева. И вновь тюрьма их скрестила. В камере стало весело. Глаз задавал тон. У Кости и Кобзева валом харчей. Глаз думал, что он пригласит погужеваться, но Костя, когда ел, даже не смотрел в его сторону. В камеру Глаз пронес куртку. Сосед по шконке, молодой мужчина сказал: – Отдай мне. Я через год освобождаюсь. Взамен дать нечего, есть только пятерка. Ты на этапе себе раздобудешь. Глаз отдал куртку, взял пять рублей и курканул. На следующий день Глаз написал домой письмо. Он просил мать приехать на свиданку. Скоро отправят на этап. Надо повидаться. Неизвестно, куда запрут. Но в этот же день он попал в шизо. В двадцатку. Эта камера на первом этаже служила штрафным изолятором для малолеток. Он расхаживал по камере, впервые ругая себя, что попал в шизо. «Ведь должна приехать мать. А я здесь. Но ничего. Пока дойдет письмо да пока она собирается, и пройдут пять суток». В окне не было стекол: летом из-за жары их разбили. Сейчас стояла осень, и холодный ветер гулял по камере. Глаз принялся за приседания. И победил холод. Его подняли в камеру, и он сутки отсыпался, а вечером поддержал спор: просуществует ли город без деревни? Это был вечный тюремный спор, и Глаз вышел на середину камеры. – Город без деревни подохнет. Вы всех кошек и собак пожрете. – Кошки будут ловить мышей, а собаки сторожить. Мы будем выращивать коров, свиней, кроликов, да все, что и в деревне, — сказал Рома Хуса (а на свободе — Хозяин Мыса) — ему за мокряк дали пятнадцать. – А где вы корм возьмете? — возразил деревенский. – Как где? Для свиней пищевых отходов хватит. Кролики зелень будут жрать — ее полно, коровам в черте города будем косить сено, — ответил Рома Хуса. Камера разделилась. Деревенские говорили: город без деревни не проживет, городские, — а их было большинство, прижимали деревенских, криками затыкая глотки. Костя Кобзев был на стороне городских. Пришел этап с Севера, и в камеру бросили новичков. Один из них по кличке Танкист. О нем Глаз да и вся тюрьма уже слыхали. Жил он в одном из северных районов Тюменской области и работал на лесоповале на гусеничном «ЭТС». Как-то после получки он напился пьяный, и его забрали в медвытрезвитель. Утром отпустили. Но зарплату, и притом приличную — около пятисот рублей, — менты ему не вернули. На его требование отдать деньги ответили: «У тебя с собой было около сорока рублей». Работяга затаил злобу на ментов. Однажды, подвыпив после работы, он ехал на «ЭТС» в поселок. Впереди на мотоцикле с коляской пилили два милиционера. И он погнался за ними. Дорога была плохая, и он быстро догнал мотоцикл. Менты из мотоцикла выпрыгнули, и он, проехав по нему, понесся к райотделу. Около него стоял милицейский «ГАЗ-69», и он и его раздавил. Затем, дав газу, он залетел по крыльцу в здание милиции, вышиб двери и косяки, и «ЭТС» заглох. Когда Танкист из него вылезал, то дежурный ударил его кирпичом по голове, и он потерял сознание. Танкисту за такое преступление дали двенадцать лет, из них два года крытки. Он был молодой, лет около тридцати, симпатичный и до невозможности спокойный. Открылась кормушка, и женский голос крикнул: – Петров, подойди сюда! Глаз подбежал к кормушке. – К тебе на свидание приехала мать, — сказала женщина. Она всех заключенных водила на свидание. Глаз знал ее. — Но тебя сегодня забирают на этап. К этапникам тебя посадят после свидания. А сейчас вашу камеру поведут в баню. Ты побыстрей помойся, и я тебя из бани поведу на вахту. Через несколько минут камера уже спускалась по витой лестнице. Глаз шел впереди заключенных, разговаривая с женщиной. – Я быстро помоюсь. Вы можете сейчас на вахту и не ходить. Подождите меня. Я р-раз — и мы пойдем. Когда шли мимо окон корпуса, Глаз решил крикнуть подельнику Роберту. Ему исполнилось восемнадцать лет, и он тоже сидел на втором этаже. – Робка, — закричал Глаз, когда они проходили мимо окон, — меня забирают на этап! – Давай, Глаз! — услышал он крик из окошка. – И свиданка у меня сейчас, — добавил Глаз. Когда Глаз отвел взгляд от окна, к нему подходил начальник режима майор Прудков. – Петров, свидание, говоришь, у тебя. Я лишаю тебя свидания. Глаз с работницей вахты стояли и смотрели на майора. Заключенные обошли их. И тут Глаз взмолился: – Товарищ майор! Простите. Меня сегодня забирают на этап. Мать приехала — и ни с чем уедет. Ради Бога, я сегодня последний день в тюрьме, разрешите повидать старуху. Женщина смотрела то на Глаза, то на майора. Свиданка теперь в его руках. – Ладно, — сказал майор, — ведите его на свидание. – Благодарю, — сказал Глаз, и они с женщиной пошли к бане. Заключенные уже раздевались, когда Глаз заскочил в баню. В считанные секунды он разделся и шмыгнул в резиденцию Сиплого. – Меня сегодня забирают на этап. И плюс сейчас иду на свиданку, — сказал он Сиплому. – Кто к тебе приехал? — спросил Сиплый. – Мать. У меня все острижено и обрито. Я пошел мыться. – Иди, — улыбаясь, сказал Сиплый и проводил Глаза взглядом. Глаз вошел в комнату для свиданий. Туда же, с другой стороны, вошла мать. Они поздоровались. Сели на стулья. Их разделял только стол. Мать стала рассказывать об отце. Он сильно болел. На днях его парализовало. – Долго тебе еще сидеть, Коля, — сказала мать. — Шесть с лишним лет. Ох и долго. — Она опустила глаза, вот-вот и расплачется. – Шесть с лишним лет — это по концу срока. Я же малолетка, могу и раньше освободиться. У нас есть одна треть, половинка. Мне, правда, идут две трети. Это надо отсидеть пять лет и четыре месяца. А что, буду в колонии себя хорошо вести — и освобожусь раньше. – Будешь ли? — переспросила мать. – Буду. Конечно буду. Это здесь, на тюрьме, я баловался. Так это потому, что здесь заняться нечем. А на зоне я исправлюсь. Мать повеселела. Рассказала падунские новости. – Я тебе передачу принесла. В сентябре я к тебе тоже приезжала на свидание и передачу привозила. Но ты, мне сказали, сидишь в карцере, и я уехала назад. Мне сказали, что ты что-то со шваброй сделал. Что, я не поняла. Сегодня я тебе, наверное, привезла больше пяти килограммов. Не пропустят больше-то? Глаз взглянул на женщину и спросил: – Если будет больше пяти килограммов, пропустите? Я последний день в тюрьме. – Посмотрим, — ответила работница вахты. Глаз еще немного поговорил с матерью, и свиданка закончилась раньше времени. Повидались, а о чем больше говорить? Глаз, прощаясь с матерью, подумал, что Сеточка правильно ему нагадала: скорое возвращение домой через больную постель и казенный дом. Из Одляна он возвратился, правда, не домой, но в заводоуковское КПЗ. В челябинской тюрьме полежал в больничке. И ему добавили срок, то есть — казенный дом. Боже, а все же карты правду говорят. Женщина передачу пропустила всю, повела его в корпус, по дороге разговаривая. – Как за вас переживают родители. Ой-ё-ёй. И зачем ты матери сказал, что будешь хорошо себя вести и раньше освободишься? Ведь тебя, наверное, и могила не исправит. – Как зачем? Чтоб мать меньше переживала. Глаз в камере угостил зеков и сказал дежурному: – Старшой, меня забирают на этап. – Ну и что? – Все, прощай, тюменская тюрьма. На тот год опять приду. На взросляк. Дежурный молчал. – Старшой, сделай для меня последнее доброе дело. В двадцать пятой сидит Роберт Майер. Передай ему продуктов. Совсем немного. Сделай, а? Вечно помнить буду. – Давай.
Ночью этапников погрузили в «воронок», но дверцу на улицу конвой не закрыл. Кого-то еще посадят в стаканы. Может быть, женщин. Но конвой на этот раз суетливый. Часто залезал в «воронок» и опять выпрыгивал на землю. Стакан открыли заранее, сказав: – В этот его. Какая разница между двумя стаканами, Глаз и зеки не понимали. Стаканы одинаковые. И тогда взросляк спросил конвойного: – Старшой, кого с нами повезут? – Смертника, — ответил тот и спрыгнул на землю. – Кого же из смертников забирают на этап? – Коваленко, — сказал кто-то, — ему приговор утвердили. С сыном Коваленко Володей Глаз сидел в осужденке. Коваленко избил жену и из окна второго этажа выбросил соседа. Сосед скончался в больнице. У Коваленко это второе убийство, за первое он отсидел. В тюрьме говорили, что может быть, ему бы и не дали вышак, но он суд обругал матом и сказал: «Жаль, что убил одного». О таких людях базарит вся тюрьма. Их единицы. И разговор о смертниках — вечная тюремная тема. Никто точно не знает, приводят ли приговор в исполнение или приговоренных отправляют на рудники, где они медленно умирают, добывая урановую руду. И вот теперь Глазу предстояло ехать в одном «воронке» со смертником. А потом и в «Столыпине». Этап был на Свердловск, и, наверное, если смертников расстреливают, то расстреливают в Свердловске. Свердловск, как все говорят, — исполнительная тюрьма. Недаром и Николая II расстреляли в Свердловске. Из открытой дверцы «воронка» Глаз видел полоску тюремной земли. Зеки не разговаривали. А Глаз все смотрел на тюремный двор и ждал, когда из этапки выведут Коваленко. Прошло несколько томительных минут, и Глаз увидел, как Коваленко идет от двери этапки. Одет он в зимнее длинное коричневое пальто с черным каракулевым воротником. Пальто поношенное. На голове у смертника черная, тоже изрядно потасканная, цигейковая шапка, державшаяся на макушке чуть набок. Пальто расстегнуто, лицо заросло щетиной, а сам крепок и высок ростом. Коваленко шел медленно, держа перед собой руки в наручниках. Он шел и разговаривал с двумя конвойными. Глядя на него — не подумаешь, что это идет человек, приговоренный к расстрелу, и ему, быть может, через несколько дней приговор приведут в исполнение. Он шел, и сквозь щетину на его лице проступала усмешка — презрение к жизни. Неужели он смирился со смертью и не реагировал на ее приближение? Или у него в душе шла борьба, на лице не отражавшаяся? Коваленко с конвойными поднялся в «воронок». Конвойные сели, а он, нагнувшись, вошел в открытый для него стакан. Дверцу стакана конвой за ним не закрыл, и он сел, посмотрел на конвой и сказал: – На, возьмите, я сам смастерил. Один конвойный встал с сиденья и что-то у него взял. Глаз не заметил что. Когда Коваленко зашел в стакан, зеки все так же молчали. Ни один из них до самого вокзала не проронил ни слова. Будто с ними в «воронке» ехал не человек, приговоренный к смерти, а сама смерть. Коваленко нес в себе таинство смерти, и потому зеки были парализованы. И Коваленко зекам не сказал ни одного слова. Он всю дорогу проговорил с конвоем. Конвойные с ним были добрые. Глаз такого от конвоя не ожидал. Они ласково, даже заискивающе с ним разговаривали. О чем они говорили, Глаз разобрать не мог. Долетали отдельные слова. И конвой и Коваленко говорили тихо. В «Столыпине» Коваленко посадили в отдельное купе. И до самого Свердловска он ехал один, хотя «Столыпин» переполнен. Конвойные и здесь с ним хорошо обращались Глаз ехал в соседнем купе и слышал: если он просил пить, ему сразу приносили, если просился в туалет, его сразу вели. Глаз впервые видел, как конвой с заключенным обращается по-человечески. Но ведь они так хорошо обращались со смертником. Перед смертью пасуют все. В Свердловске взросляков вывели из «Столыпина» первыми. Затем Глаза. На весь этап он один малолетка. Метрах в десяти от взросляков Глаза остановили. Вокруг зеков стоял конвой, на этот раз усиленный овчарками. Из «Столыпина» вывели Коваленко. Он все так же шел не торопясь, держа перед собой руки в наручниках. Когда он дошел до Глаза, конвой скомандовал: – Стой! Коваленко остановился рядом с Глазом, и тут раздалась команда для заключенных: – При попытке к бегству стреляем без предупреждения. Передним не торопиться, задним не отставать. Из строя не выходить. Шагом — марш! Зеки двинулись. Строя не было. Вокруг заключенных с автоматами наперевес шли конвойные. Собаки были спокойны. За зеками, метрах в десяти, шли Глаз и Коваленко. Их вели отдельно потому, что один — смертник, другой — малолетка. Конвой сзади шел на приличном расстоянии, и Коваленко спросил Глаза: – Ты откуда? – Из Тюменской области. – Сына моего знаешь? – Знаю. Я с ним вместе сидел. – Ты вот что ему передай. — Коваленко посмотрел на Глаза. — Отец говорил, это его последняя просьба, — пусть замочит Соху. Понял? – Понял. Но где я увижу Вовку? Его отправили на этап, у него общий режим, у меня — усиленный. Мне с ним никак не встретиться. – У тебя какой срок? – Восемь. – Пути Господни неисповедимы. Ты с ним встретишься. Коваленко больше ничего не успел сказать Глазу. Этап подвели к «воронкам». Но он сказал главное. Через неделю Глаза забрали на этап. Везли его, как Томильца, в Вологодскую область в город Грязовец. В этапке мужчина лет тридцати пяти — он стоял у окна — крикнул негромко: – Из Волгограда кто есть? Глаз смело подошел к нему. – Десять лет сижу и ни разу коренного волгоградца не встретил, — сказал мужчина, узнав, что Глаз прожил в Волгограде всего несколько месяцев. Кличка у него была Клен. Он был высокий, стройный, красивый и веселый. Клен на зоне раскрутился, дали ему пятнадцать, и теперь он шел в Тобольск на крытку. Глаз сказал: – Клен, ты десять просидел — и еще пятнадцать. Кошмар! – Да, Глазик, я буду сидеть до тех пор, пока будет советская власть. Этап малолеток в сторону Вологды небольшой. В боксике парни предложили Глазу судить пацана. В тюрьму он попал за изнасилование родной сестры. – Давай, Глаз, засудим его и приговорим к опетушению. Ты будешь первый, — предложили ребята. – Зачем нам его судить? Его суд будет судить, — спокойно ответил Глаз. Все малолетки были только что с воли. И то, что парень изнасиловал родную сестру, им было дико — они хотели поиздеваться над ним. – Хорошо, — согласился Глаз. — Но вначале послушаем его. Что он нам скажет. Парень, скрючившись, сидел в углу. Он был невысокого роста, но коренастый. Одет в поношенный черный костюм и серое демисезонное пальто. Он очень боялся, что его могут опетушить. – Тебя как зовут? — спросил Глаз. – Толя, — был тихий ответ. – Толя, ты правда изнасиловал родную сестру? Давай рассказывай, как было дело. – Я сестру-то и не насиловал. – Дак ты за попытку? – Нет, за изнасилование. – Так как вышло, что тебя посадили? – Отчим жил с ней. – Стоп, стоп. Подробней давай. – Мать у меня с отцом разошлась. Нас у матери двое: я и сестра. Мать вышла замуж. А отчим последнее время жил с сестрой. – Отчим сестру не насиловал? – По договоренности, конечно, раз она никому не говорила. – Сестре сколько лет? – Семнадцать. – А тебе сколько? – Пятнадцать. – А как же тебя посадили? – Мать откуда-то узнала, что сестра не девушка, и заявила в милицию. А сестра в милиции сказала, что ее изнасиловал я. – Вот, в натуре, сучий случай. Кто об этом еще знает? Мать? – Теперь знает. Да что толку. Если ей заявить, вдруг отчима посадят, а у них общих двое детей, кто кормить-то будет? – А как ты узнал, что сестра с отчимом жила? – Я их несколько раз видел. – Вот, парни, такие дела. — Глаз прикурил папиросу. — А вы говорите — судить. И опетушить. Вы лучше его отчима опетушите, а сестре его … дайте. — Глаз затянулся и, выпуская дым, спросил ребят: — Вы с ним не в одной камере сидели? – Нет, — ответил один из парней. — А может, он врет? – Да нет, наверное, — сказал Глаз и, заплевав папиросу, бросил ее. — Я подремлю немного, вы не шумите. Глаз лег на скамейку, отвернулся к стене и заснул. Минут через двадцать он проснулся: пацаны трясли его за рукав. – Глаз, слышь, вставай. Мы у него деньги нашли. – Сколько? — Глаз поднялся со скамейки. – Пять рублей. – Где он их прятал? – В шапке. – Толя, — Глаз пристально посмотрел на пацана, — может быть, у тебя еще деньги есть? – Нет, больше нет. Одна пятерка была. И Глаз курканул пятерку. В «Столыпине» Глаз лежал на третьей полке рядом с мужиком лет сорока пяти. Он был по пятой ходке. В Вологду его везли не первый раз. «А до Вологды так до Вологды», — проговорил Глаз и стал гвоздем царапать свою кличку на потолке. – Первый раз в Вологду? — спросил мужик. – Первый, — протянул Глаз. – Раньше вологодский конвой был зверь, а не конвой. Когда принимал, сразу говорил: «Вологодский конвой шутить не любит». Лютовал здорово. Я в Вологде давно не был. Ты куда идешь? – На зону. В Грязовец. – А-а, режимка, слыхал. Там, говорят, пацанов здорово прижимают. До взросляка много? – Да нет. Восемь месяцев. – Ну, это херня. Прокрутишься. Утром прибыли в Вологду. Вологодский конвой принял этап. Глаз увидел молодых солдат срочной службы. И не злыдней вовсе. «Может, потому, что солдаты неместные? А в тюрьме дубачье — вологодское, оно-то и лютует Что ж, увидим». Когда шли по тюремному двору, взросляк сказал Глазу: Вон ежовский корпус, — взросляк сплюнул. — Я в нем сидел. Этапная камера была длинная, низкая и темная. С левой стороны стояли двухъярусные нары. Глаз сел на них рядом со взросляком, одетым в лагерную робу. – Малолетка? — спросил взросляк. – Аха. – На зону? – Аха. В Грязовец. – В Грязовец, значит. Сидел я там по малолетке. – Ну и как там? – Сучья зона. Век не забуду. – Чем от других отличается? – Полутюремный режим. Под замком сидишь. Вот придешь на зону, тебя в коллектив принимать будут. – А можно сделать так, чтоб не приняли? Тогда, может, на другую зону отправят? – В трюм отправят. Через десять суток поднимут. Сидеть тебе в ней, никуда не денешься. А вот и шмон. Глаз попал к пожилому подслеповатому дубаку невысокого роста. Подавая команды, дубак говорил медленно, вяло. Осматривая вещи, щурил глаза. Шмонал не торопясь. Видно было, дубак — старый волк. Взяв брюки, бегло осмотрел и стал трясти. Из штанины на стол выпала скрученная пятерка и покатилась по столу. За ней вторая. Первую дубак вроде не заметил. Взял вторую, она лежала к нему ближе, и спросил: «Что это? », поднося комочек к самым глазам. – А-а-а, это, — Глаз начал говорить медленно, ему хотелось незаметно взять другую. Она лежала рядом с мундштуком. — Это, — продолжал Глаз, беря мундштук вместе с пятеркой, — эта штука в мундштук вставляется, — и протянул мундштук в руки дубаку. В левой руке дубак держал пятерку, в правую взял мундштук и сказал: – А что у тебя в руке? – В руке? — переспросил Глаз, держа руку, зажатую в кулак, возле груди. – Да. – В какой? – В этой, — дубак ткнул мундштуком в кулак. – Ничего нет. – Разожми. Дубак говорил спокойно. Это был ПРОФЕССИОНАЛ. Глазу ничего не оставалось, как разжать руку. Дубак взял вторую пятерку. Медленно развернул и сказал: – Деньги, значит. Глаз промолчал. Недавно вышел указ. Глаз знал об этом, что деньги, найденные у заключенного, изымаются в пользу государства. Глаза повели в трехэтажный корпус. Он находился левее ежовского, у самой тюремной стены. За стеной располагался танковый батальон. На третьем этаже Глаза закрыли в камеру. Переступив порог, он услыхал: – Гла-а-аз, в натуре, какими ветрами? Глаз посмотрел на весело кричавшего парня и узнал в нем Могилу. Вместе сидели в Одляне. Могила, хоть и не был вором, но подворовывал. – Здорово, Могила! — весело ответил Глаз и кинул матрац на пустую шконку. Могила с Глазом поздоровался за руку и спросил: – В Грязовец? – Ну да. И ты туда? – Да. Но мне до взросляка две недели. Уже два этапа ушло, а меня оставили. Не хотят отправлять. Держат до взросляка — и назад. У тебя есть курить? А то у нас подсос. – Всего две пачки. Глаз бросил на стол папиросы, и пацаны налетели на них. Парней было пять — Глаз стал шестым. Он сел на шконку и тоже закурил. – Вот, в натуре, не повезло мне в Вологде, — сказал Глаз, пуская дым кольцами. – Что такое? — спросил Могила. – Я в брюки курканул две пятерки и перед шмоном не успел перепрятать. Дубак вытряс их. — Глаз выругался. — А сейчас новый указ, и деньги на квиток не кладут, раз добровольно не отдал. Лучше б отдал. Отоварились бы. – Херня, Глаз, — сказал Могила. — Указ-то вышел недавно Сейчас мы вызовем воспитателя. Скажем ему, что ты про указ не знал. А откажет, закатим ему такой концерт, что век будет помнить. Могила постучал в дверь. – Ну? — спросил дубак. – Старшой, — начал Могила, — вызови старшего воспитателя. Скажи, ребята просят. Срочное дело. Глазу не верилось, что квиток выдадут. Прошло около часа. Могила постучал. – Что, воспитатель придет? – Я передал. – Слушай, старшой, передай еще раз. Дело есть. Минут через двадцать пришел старший воспитатель. Майор. Ребята окружили его, и Могила объяснил. – Сделайте, товарищ майор. У нас курева нет. Хоть отоваримся. – Хорошо, я сейчас узнаю. Воспитатель ушел. Ребята курили. Выдадут квиток или не выдадут? Отоварятся или не отоварятся? Старший воспитатель пришел скоро. – Деньги у него нашли при обыске. Я не могу гарантировать, что их запишут на квитанцию. – Мы вас просим, товарищ майор, сделайте для нас, мы же без курева сидим, — упрашивал воспитателя Могила. – Не могу обещать. – Товарищ майор, мы сидим в камере, а курева нет. Это как в карцере. Если ему не выдадут квиток, мы здесь такое устроим! И нас посадят в карцер. Хоть не обидно будет: в карцере не курят. Майор знал, в камере отчаянные малолетки, прошедшие Крым, рым и медные трубы. Вытворят что угодно. А ему разбираться. И он сказал: – Еще раз говорю: не обещаю, но попробую. Вскоре принесли квиток, и продавец отоварила Глаза на пять рублей. Пацаны взяли махорки, сигарет и немного сахара. И стало веселее. Могила с Глазом обменялись новостями. Глаз рассказал, как в Свердловске встретил Каманю, а в «Столыпине» — Томильца, и как его даже на полчаса не подняли в Одлян. Могила рассказал про Одлян, он месяц как с зоны. – Слушай, Могила, в Одлян не приходил пацан по кличке Подвал? У него одна нога сухая. Он без костыля ходить не может. – А-а-а, Подвал! Пришел. В вашем отряде жил. Ты знаешь, Глаз, он потом заворовался. Его частенько на костылях в столовую носили. Перед этапом глядь — его двое на костылях тащат. Он, как ворин?, восседает. Забрал я у них костыли и переломал об него. Фогель — он перед досрочкой рогом отряда санитаров стал — заказал в цехе костыли. Меня на этап, а костыли все не сделали. Ты что, сидел с ним? – В тюрьме. А не приходил пацан по фамилии Концов? Кожа белая, пухлый такой, недотепа в общем. – Концов? А-а, пришел, на мой отряд. Концом звали. С подельником вместе. Того Глистом назвали. Конец с ходу марехой стал, а Глист, не выдержав, наглотался гвоздей, и его в больничку отправили. Тюменские так же плохо в зоне живут, их сейчас больше. А Нинина с вашего отряда зимой бревнами придавило. За зоной работали. И его досрочно освободили. А Канор, единственный из тюменцев, вором стал. Вообще-то воров развелось в Одляне последнее время… Я многим пасти рвал. Камеру посетил старший воспитатель. Могила сказал: – Товарищ майор, курева нет. Отоварьте, ради Бога, еще раз. Пятерка осталась. – Не положено одного человека подряд отоваривать. – Денег осталась одна пятерка. Израсходуем, и баста. – Не положено. – Товарищ майор, — настаивал Могила, — это ничего, что не положено. Нас в камере шесть человек, а отоварился один. Если б у каждого были деньги, мы отоварились бы на тридцать рублей. Тогда б было все. Потому помогите нам. Ведь отоварка для всех. – Хорошо, — майор сдался, — я попытаюсь. После обеда Глаз отоварился. Взяли одного курева: махорки и сигарет. Деньги кончились. Курево на исходе. А тут Глаза и еще троих забрали на этап. На дворе бело: ночью шел снег. Но снег расчищен, и прометенные дорожки петляли по тюремному двору. Малолетки ехали в «воронке» молча и размышляли под ровную песню мотора. Какая она, эта зона, называемая режимкой? Парни о ней наслышаны, и она их пугала. Как их встретят? Как они будут жить?
|
|||
|