Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Жан‑Кристоф Гранже 9 страница



— В этом случае, — сказала она наконец, — кровь имеет малиновый оттенок. В ней содержатся частицы девственной плевы. И конечно, вагинальный секрет. Предполагается, что этому сопутствует сексуальное удовольствие.

— Предполагается?

Марк отмечал любые отступления, любые замечания личного порядка.

— На деле это удовольствие редко имеет место, — продолжала гинеколог. — Происходит разрыв, приобщение к новым сексуальным отношениям. Все это, хотите вы того или нет, достаточно жестоко. И эта кровь — кровь из раны. Внутренней раны. Она отмечает начало новой эры…

В ее голосе послышались мечтательные нотки. Понемногу Марк начинал проникаться особенной атмосферой кабинета. Стены, мебель — все темнело, как своды пещеры. Слова женщины приобретали древний магический смысл. Ему казалось, что он слушает Пифию. Женщина, кажется, поняла это. Она нарушила очарование, прокашлявшись:

— Ну, это вам подойдет? У меня назначены другие посещения.

Она лгала. Она просто не хотела отдаваться во власть колдовства.

— Простите меня, — быстро сказал он, — но я говорил и о третьем виде крови: крови от повреждений, скажем, в результате несчастного случая… Можете ли вы мне что‑ то сказать и о ней?

Она вздохнула и зажгла лампу. Абажур из ткани, напоминавшей пергамент, с красными прожилками. В золотистом свете ее лицо выглядело еще старше. Морщинистая, иссушенная кожа, словно выкопанная из песка.

— Мне нечего сказать вам на эту тему, — ответила она. — Это… обычная кровь.

— Никакой разницы между мужской и женской кровью?

— Нет, никакой. Состав ничего не меняет. Повторяю вам: если рана затронула артерии, кровь будет ярко‑ красной. Если вены — более темной. Вот и все.

— У вас есть фотографии?

— Фотографии?

— Да. На которых была бы видна кровь разных типов, о которых мы говорили.

— Не представляю, зачем бы они мне понадобились. Единственное, что у меня есть, это снимки медицинского характера, сделанные под микроскопом.

— А цвет там виден?

— Нет. Извините. — Она положила руки на стол. — Теперь…

Он вспомнил строки из письма Реверди: «… найди правильные слова, чтобы я мог увидеть здесь, на листе бумаги, цвет этой сокровенной жидкости…»

— Подождите, — настаивал он. — Если бы вы решили использовать метафоры, чтобы придать какое‑ то символическое значение каждому виду крови, что бы вы сказали?

— Послушайте…

— Буквально несколько слов.

Женщина заколебалась, потом вжалась в свое деревянное кресло. Опустила веки. Коротко улыбнулась, отчего морщинки вокруг глаз стали заметнее.

— Я бы сказала, что кровь девственности насыщенная. Наполненная смыслом. Это одновременно и жизнь, и смерть. Конец невинности, свободы. Сексуальность существует и у детей, но для них она еще не стала тюрьмой. Желания — это простые видения, мимолетно пронизывающие тело. Когда приходит созревание, когда происходит дефлорация, эти блуждающие огоньки обретают плоть, окрашиваются в красный цвет, превращаются в органическую силу, которая уже не оставит подростка…

Она открыла глаза. Настоящий серый перламутр.

— Повторяю вам: это кровь из раны. Раны, которая никогда не заживает. В ней воплощено призвание желания. Вечный зов. Ненасытный зов.

— А если бы вам надо было охарактеризовать ее цвет, пользуясь палитрой художника, что бы вы сказали?

— Пурпурный. Что‑ то между илом и малиной. Грязь и плод. Какая‑ то смесь глины с мякотью фрукта. Краплак— вот точное определение этого цвета.

Марк лихорадочно записывал: Пифия обрела голос.

— Не знаю, разбираетесь ли вы в живописи. У Боннара есть известная картина, которую всегда упоминают, когда хотят привести пример, «Женщина с кошкой». Там фон такого оттенка. Четкий, насыщенный, но в то же время полный новой жизни, богатый, сладкий.

Лучшего Марк и желать не мог: в гинекологе проснулась поэтесса. Он продолжал:

— А менструальная кровь? Тут вы можете назвать цвет?

— Красная охра. Там тоже есть нечто от грязи. Коричневая грязь, помои. Менструация — это несостоявшееся свидание. В этом кровотечении всегда присутствует разочарование, неудача. Это пища, не нашедшая применения. — Она остановилась и повторила, более твердо: — Да, красная охра. Коричневый траур. Земля‑ кормилица, брошенная на дно могилы.

— Вы можете привести в пример картину?

— Нет. Скорее, пейзаж. Мрачные деревни в Бельгии или в Голландии, с кирпичными домами, вросшими в землю, промокшими от дождя.

Марк писал все быстрее, — у Элизабет будет чем заполнить страницы.

— И хоть словечко о ранах, — ввернул он, — и я от вас отстану. — Он принялся фантазировать. — В моей книге героиня попадает в автомобильную аварию. Я хочу противопоставить эту «обычную» кровь другой, истинно женской, о которой мы с вами говорили.

Она скривила лицо в гримасу, похожую на посмертную маску. На долю секунды перед мысленным взором Марка промелькнули обожженные лица погибших жителей Помпеи.

— Когда я была в интернатуре, я видела немало жертв автокатастроф. Помню мое удивление при виде всей этой крови. Меня поразило, насколько она живая, блестящая… подвижная. Как будто украденная жизнь, застигнутая в момент движения. Карминово‑ красный.

— Картина?

— Очень живая картина, да, такая, где цвет звучит, как голос фанфар. «Парад‑ алле на красном фоне» Фернана Леже. Видели?

— Нет.

— Постарайтесь увидеть ее. Вы поймете. Фон картины покрыт лаком пронзительно красного цвета. На переднем плане — совершенно белые артисты цирка. — Она улыбнулась при воспоминании о картине. — Красные кровяные тельца, белые кровяные тельца: да, в этом хоре звучит истина о крови.

Произнося эти слова, она снова положила руки на стол:

— Ну, мы неплохо поработали, верно? В самом деле неплохо.

За одно посещение он получил все ответы, которые искал. Теперь оставалось уладить последнюю проблему: с фотографией Элизабет.

Он думал о ней, не прекращая, со вчерашнего дня. Не может быть и речи о том, чтобы послать портрет настоящей Элизабет Бремен, с паспорта, еще хранившегося у Марка. Прежде всего, ему не хотелось еще больше впутывать в историю эту шведку, которая, как он надеялся, уже вернулась домой. К тому же ее лицо, квадратное, как булыжник, вряд ли соответствовало вкусам Реверди.

Надо было придумать что‑ то другое, и у Марка уже появилась идея.

Тем более что он находился в двух шагах от нужного места.

 

 

— Размытость — единственный способ запечатлеть красоту.

Великан достал пленку и прикусил ее кончик, чтобы пометить. Потом вставил в аппарат новую кассету.

— Красота не имеет ничего общего с точной, сверхчеткой картинкой. Хадиджа, я толкую тебе не о внешнем виде, а о духе. По‑ английски это spirit, сечешь? Повернись. Нет. На три четверти. Вот так.

Ее ослепила вспышка, за которой последовал длинный свист. Хадиджа не решалась сообщить этому гиганту, что сейчас пишет диссертацию и его разглагольствования о размытости, духе и красоте так и просятся в сборник благоглупостей, посвященных эстетике. В мирке манекенщиц только и говорили, что о нем и о его размытых фотографиях, за которыми охотились все журналы и все кутюрье. Он заговорил снова, как будто отвечая на ее мысли:

— Вот поэтому мои снимки имеют успех. Даже идиоты бухгалтеры и кретинки редакторши и те видят разницу. Только нечеткая фотография может передать суть предмета. Зафиксировать нематериальное. Повернись‑ ка еще. Очень хорошо. Когда я подниму руку, сделаешь шаг вперед, потом вернешься на место…

В других обстоятельствах она сочла бы все это смешным. Но сейчас она находилась в гротескном мире: значит, приходилось к нему приспосабливаться. И потом, она сама захотела провести эту съемку. Она вкалывала, откладывала деньги и решила даже отложить экзамен на получение водительских прав, чтобы оплатить эти новые фотографии из своего кармана. Последние ступени к славе.

— Теперь так. Ты смотришь на меня. Когда я скажу, подвинься вправо… Давай… Хорошо… — Снова щелчок вспышки. — Как говорят буддистские философы…

Хадиджа больше не слушала. Вообще‑ то этот бегемот в мятой одежде ей нравился. В мире моды его, наверное, считали зверем, вырвавшимся из клетки и сумевшим избавиться от намордника. Он был толстый, грубый, совершенно неотесанный и одновременно искренний, веселый. Казалось, до этой жизни он прожил какую‑ то еще. К тому же за долгие месяцы он стал первым человеком, который не задал ей проникновенным голосом вопрос по поводу Ирака: «Ну а ты, как мусульманка, что об этом думаешь? »

— Теперь садись по‑ турецки. Вот… Супер. Внимание: голову держи прямо. По моему знаку нагибаешься вперед и… дерьмо!

Вспышка не сработала. Обращаясь к кому‑ то за зонтами, Венсан закричал:

— Что происходит со светом?

В ответ — тяжелая тишина. Хадиджа машинально обхватила плечи руками, словно сидела голой. На самом деле на ней было узкое платье в клетку пастельных тонов, напомнившее ей бусы из леденцов, которые она сосала в детстве.

Теперь фотограф орал, яростно нажимая кнопки на пульте дистанционного управления, выдернутом из ящика:

— Так что с этим чертовым светом? Арно! АРНО!! Какая‑ то тень пришла в движение, останавливаясь у генераторов, стоявших возле юпитеров. Венсан вздохнул:

— Ладно, Хадиджа. Сделаем перерыв. Я в таких условиях работать не могу.

— Я тоже.

Это была шутка, но никто ее не услышал. Хадиджа скользнула в тень, словно в расслабляющую ванну. Глаза наконец‑ то смогли отдохнуть в темноте. Она обожала эту студию: большое квадратное помещение с бетонными стенами, выкрашенными в зеленоватый цвет, в глубине которого стояли только световые зонтики и высокие матерчатые экраны.

Она подошла к выключенному просмотровому столу, на котором лежали ее первые полароидные снимки. Для приличия сделала вид, будто рассматривает их. Откуда‑ то доносилась тихая музыка — полуэтническая, полуэлектронная.

— Выпьете чего‑ нибудь?

Она повернулась на голос и увидела стоявшего перед открытым холодильником коренастого мужчину. Его силуэт контрастно выделялся на фоне холодного света: широкие плечи, короткие руки. Миниатюрный борец в английской куртке и с белыми манжетами.

— Кока‑ колу, — ответила она.

— Лайт?

— Нет.

Мужчина заглянул в холодильник, потом подошел к ней с банкой кока‑ колы в одной руке и бутылкой пива в другой.

— А что, разве сахар уже не злейший враг манекенщиц?

— А я еще не манекенщица. Этим и пользуюсь.

Она делано засмеялась, беря у него из рук банку. Ей претил этот игривый тон, эта принятая в Париже ничем не оправданная легкость. Незнакомец улыбнулся, явно желая доставить ей удовольствие, потом склонился над фотографиями: первые пробные снимки, еще без косметики.

Пока он рассматривал снимки, она рассматривала его. Ей редко приходилось видеть настолько необычных людей. Рыжий и — вот ведь кошмар! — усатый. Тонкие волосы зачесаны очень гладко, так что голова напоминала блестящий леденец, и во всем его облике, благодаря клетчатой куртке с английским воротничком, чувствовалось что‑ то «британское», в стиле Шерлока Холмса.

Он пил пиво маленькими глотками, постоянно приглаживая волосы коротким жестом. В нем было что‑ то неестественное, что‑ то жестокое. И в то же время она, настроенная на добро, словно Мать Тереза, ощущала в нем какую‑ то уязвимость, какую‑ то рану. Ей виделись также признаки некоей зависимости, и ей это не нравилось. Этот тип сидел на наркотиках — но не на героине и не на кокаине. Тут что‑ то другое…

— Я не буду ничего говорить о вашей внешности, — сказал он, подняв наконец голову. — Вам уже, наверное, все сказали.

— Все, это точно.

Она изо всех сил старалась быть по‑ парижски непринужденной и двусмысленной, но ничего не получалось. Ее спас голос Венсана:

— Вы уже познакомились?

Он вышел из проявочной. Приблизившись своей тяжелой походкой, от которой у него в карманах что‑ то звенело, он выхватил из рук мужчины бутылку с пивом.

— Хадиджа Касем, — сказал он, указывая на нее горлышком. — «Будущая звезда‑ однодневка» нашего маленького тщеславного мирка. Кстати, она еще не знает, но все это, — он указал на студию, — для нее бесплатно. Да, моя королева: если ты согласна, мы объединяемся. Ты ничего не платишь за снимки, но уговоримся относительно будущих контрактов.

Ошеломленная Хадиджа не понимала, ловушка ли это или, наоборот, неожиданная удача. Она даже не знала, допускают ли условия ее контракта с агентством подобное соглашение, и смогла только выдохнуть:

— О да, спасибо, я…

— Марк Дюпейра, — перебил ее Венсан, по‑ дружески обнимая за плечи рыжеволосого. — Мой лучший друг. И самый крутой журналист из всех, кого я знаю. Мы с ним пуд соли съели, но это было давно.

Мужчина согнулся в приветственном поклоне.

—А вы в какой газете. работаете? — спросила она.

Ей ответил Венсан:

— В журнале «Сыщик». — Он подмигнул своему другу. — Хроника чрезвычайных происшествий.

— Я… я о таком не слышала, — призналась Хадиджа.

Журналист снова пригладил волосы:

— Немного потеряли.

Хадиджа ненавидела людей, которые охотно занижали себе цену. Как правило, за этим скрывалось исключительное тщеславие. Как будто бы в прошлой жизни они стоили гораздо больше. Или как будто они ставили себя так высоко, что могли не обращать внимания на собственное существование. С ужасом она почувствовала, что уже готова защищать этого типа от него самого.

— Охотник за преступлениями, — продолжал Венсан. — Любитель окровавленных трупов. Господин Дюпейра мог бы возглавить одну из лучших редакций в Париже, но нет: он предпочитает проводить жизнь в залах суда присяжных и кочевать с одного места преступления на другое…

Хадиджа больше не слушала. Она вдруг поняла, что воспринимает все детали более остро, что они вибрируют, буквально поют в ней. Чистота голых зеленоватых стен студии; запах лака для волос; тяжесть серебряных украшений на коже… Каждое ощущение выкристаллизовывалось, набирало силу. Мгновение замирало. Она знала эти симптомы, это тайное бурление во всем своем теле. Вен‑ сан снова пришел на помощь:

— Мы еще не закончили, надо продолжать. Размытость не любит остановок.

Он хлопнул в ладоши:

— Перерыв окончен! Арно: свет в порядке?

Хадиджа проводила взглядом Венсана, устремившегося к площадке. Несмотря на огромный вес, он оставлял за собой какой‑ то лихорадочный, люминесцирующий след. Марк прошептал:

— Идите. Он ждать не любит.

Хадиджа улыбнулась и попыталась найти какие‑ то ответные слова. В голову не пришло ничего. Вот черт! Она вернулась на площадку. Визажист, размахивая своими кисточками, остановил ее возле юпитеров. Она непроизвольно бросила взгляд в темноту. Она готова была поклясться, что журналист наблюдал за ней, но с каким‑ то озабоченным, почти недовольным видом. «Наркоман», — снова подумала она. Человек во власти наваждения, которое никто не в силах разделить. И она почувствовала, как ее охватывает жар…

Визажист наконец отпустил ее. Она вышла на площадку. Ее не покидало изумительное ощущение, будто она — принцесса, на которую обращены все взоры. Венсан скомандовал:

— В ту же позу, по‑ турецки. Все очень чисто. Покажи свою сторону «дзен».

Хадиджа улыбнулась этой новой глупости и повиновалась. Она словно парила, захваченная новыми, переполнявшими ее ощущениями. Летучая влага, легче воздуха.

И вдруг, несмотря на ее веселье, несмотря на юпитеры, все померкло. Она вспомнила о своей собственной тайне.

О проклятии, запрещавшем ей любить.

Индейский ожог.

Так маленькие девочки называли «пытку», которой они подвергали друг друга. Запястье жертвы сжимали обеими руками и поворачивали их в разные стороны, что вызывало ощущение болезненного жжения.

Индейский ожог.

Подходящее название для пытки. В детстве Хадиджа всегда представляла себе индейцев, трущих друг о друга кусочки дерева над кучей сухих листьев: сначала появляется тонкий дымок, потом несколько искорок…

Именно это она чувствовала, занимаясь любовью. Страдание, когда мужчина входил в ее тело. Трение тканей, остававшихся сухими, готовыми воспламениться. Она советовалась со многими гинекологами. Диагноз оставался неизменным. Отсутствие вагинального секрета. При этом — никакой патологии. «Все идет от головы», — повторяли ей.

Серьезно? Врачи говорили ей о фригидности, о блокаде, о терапии… Ей прописывали лекарства, мази, «если вдруг понадобится», и при этом подсовывали адрес специалиста — психиатра‑ сексопатолога.

Хадиджа соглашалась, не уточняя, что уже пять лет ходила к психоаналитикам, что позволило ей «преодолеть» кое‑ какие последствия перенесенных травм. В частности, воспитания, прошедшего под знаком героина. Но годы копания в самой себе не смогли ничего сделать с огнем. Хадиджа все еще горела. Она высохла навсегда. Настоящая пустыня, усеянная костями мертвых животных, выбеленных солнцем.

И при этом она часто влюблялась. Ей хватало взгляда, улыбки в аудитории. Или даже в супермаркете. В такие моменты она чувствовала себя совсем больной, как при гриппе. Она воспринимала любовь как неясное, успокаивающее излучение, заполнявшее ее грудь, обволакивавшее все ее тело. Красный коралл: таким она представляла открывавшееся в ней желание. И конечно, она пользовалась неизменным успехом. Настоящая царица Савская, берущая в плен мужчин. Но очень скоро они понимали, что что‑ то не ладится. Их безошибочный инстинкт, позволявший им избегать любых осложнений, подсказывал, что Хадиджа не такая, как другие. Слишком непонятная, слишком сложная…

— Эй, Хадиджа! Что с тобой? В последний раз прошу тебя: встань. Как по‑ твоему, это возможно?

Она повиновалась. Между двумя вспышками она попыталась еще раз рассмотреть рыжего. Он все еще там? Он смотрит на нее? Она чувствовала, что загадочный журналист притягивает ее. И в то же время словно какие‑ то датчики сигнализировали ей об опасности: какой‑ то одержимый, безразличный к окружающим, зацикленный на своих идеях.

— Теперь повернись. Стоп! Вот так, на три четверти… Очень хорошо.

Она напрасно вглядывалась в тень за зонтами: никого.

— Хадиджа? Черт. Можешь мне улыбнуться пошире, а?

Она только что заметила его, он стоял возле просмотрового стола. И в тот самый момент, когда она его увидела, случилось чудо. Любовная сцена, подобной которой не было ни в одном из столь любимых ею египетских мюзиклов.

Думая, что никто его не видит, журналист стащил одну из ее фотографий и сунул себе в карман.

 

 

Когда Жак Реверди узнал, что в тюрьме будет проводиться массовый медицинский осмотр для выявления возможных случаев атипичной пневмонии, он понял, что ему представляется именно тот шанс, которого он ждал. Впрочем, он не знал, как именно воспользоваться открывшейся возможностью. Он думал об этом четыре дня, но ответа так и не нашел.

Сейчас, в одиннадцать утра двадцать третьего апреля, он дожидался приема в огромной очереди и по‑ прежнему не представлял себе, что делать.

На самом деле в данный момент ему было на это наплевать.

Потому что уже два дня он находился под сильнейшим впечатлением.

Под впечатлением от лица.

Он никогда не понимал презрения, с которым люди относились к такому критерию, как физические данные, когда речь шла о женщине. Как будто бы в первую очередь она должна быть гением, святой, матерью, воплощением различных добродетелей. Как будто ее могло оскорбить, что ее ценят за лицо, за тело, за внешность. И сами женщины всегда хотели, чтобы их любили за «внутреннюю красоту».

Полная чушь.

Единственное, что Бог подарил человеку, — это физическая красота. И прежде всего, красота лица. В нем сосредоточилось чудо гармонии, чудо равновесия. И единственное, чем можно выразить свое отношение к нему, — это молчание. Ни слова, ни вздоха… Надо просто любоваться, и все. Остальное — это лишь шлак, грязь, отбросы. Все, что принято называть «сочувствием», «сопереживанием», «взаимопониманием», все это ложь. По одной простой причине: стоит женщине заговорить, и она солжет. Иначе она не может. Такова ее исконная природа. Бесформенная, тайная, глубоко спрятанная оболочка, из которой она не может выбраться.

Он всегда выбирал своих Подруг за красоту. Найти лицо в уличной толпе: это одновременно так просто и так сложно. Потом речь шла уже о стратегии, о расчете, о манипулировании. Стоило ему заговорить со своей «избранницей», как он сам начинал лгать. Он проникал в самый мерзкий круг человеческих отношений. И в то время, как эти женщины думали, что открывают его, приближаются к нему, опутывают его своими узами, они на самом деле отдалялись от него, все сильнее запутываясь в поставленной им ловушке.

Ему вспомнилась песенка Жоржа Брассанса:

Я посвящаю эти слова

Женщинам, тем, что увидел едва,

Тем, кого любят лишь пару минут…

«Прохожие». Эти слова постоянно преследовали его. Ему казалось, что в них воплотилась вся суть его Поиска. Эта вечная и потаенная драма, состоящая в том, что ты позволяешь уйти красивому лицу, увиденному в поезде, в толпе, на улице, в то время, как тебя непреодолимо влечет к нему. Главное — это первое ослепление. Первая искра.

Вот почему, в то время, когда он собирался просто развлечься, вытянув какие‑ нибудь признания из Элизабет, он испытал потрясение при виде ее фотографии.

К этому он был не готов, совершенно не готов.

Не только лицо, все в облике Элизабет стало для него откровением.

Под черными локонами — тонкие, заостренные черты, высокие скулы, густые брови, В то же время от этого лица, особенно в нижней его части, исходила какая‑ то мягкость, нежность. И самое важное, — рот с четко очерченными светлыми губами свидетельствовал о жизнерадостной, почти веселой чувственности.

Но первым, что притягивало внимание, были глаза. Черные, с четко очерченными радужками, со светлым ободком (может быть, золотистым, но по черно‑ белой полароидной фотографии понять это не представлялось возможным), слегка асимметричные. Невозможно устоять перед этими зрачками со странно расходящимися осями. Ее взгляд проникал через обычные фильтры восприятия, предрассудков, привычек, разбивал вдребезги любую защиту, любые предосторожности. Перед таким взглядом чувствуешь себя голым и словно таешь, капитулируешь, пораженный в самую глубину своего естества.

«Пораженный» — вот именно, пораженный.

Рана открывалась все шире. Желание, уже болезненное. Призыв, тревога… Если бы Жак столкнулся с этой «прохожей» на пляже Кох‑ Сурин или среди развалин Ангкора, он сразу выбрал бы ее. Он никогда не позволил бы ей превратиться в одну из «разбившихся надежд ушедшего дня». И она стала бы самой прекрасной его добычей. Она, только она, перечеркнула бы всех, кого он отбирал до сих пор.

Это лицо меняло все.

В этот момент Жак решил разыграть карту признаний.

И пойти еще дальше.

В очереди началась толкотня.

Люди стали метаться, раздались крики. Реверди отвлекся от своих мыслей. Его пронзила уверенность: вот она, удача, которую он ждал. Он растолкал толпу и увидел человека, бившегося в судорогах на асфальте. На губах пузырилась кровавая пена. Глаза закатились. «Эпилепсия», — подумал Жак. Еще немного, и этот тип откусит себе язык.

«Расступитесь! » — закричал он по‑ малайски. Сорвал с себя футболку, скомкал и подсунул под голову человеку, извивавшемуся на полу. Потом выхватил ложку, которую постоянно носил с собой, и просунул в рот больному. Это удалось не с первой попытки. Раздвинуть челюсти. Нашарить язык. Прижать его, отведя от нёба. Риск удушья миновал.

После этого он отклонился в сторону, чтобы на него не попала блевотина. Все, он вне опасности. Приступ пройдет. Теперь он узнал эпилептика: индонезиец, убийца женщин; его прозвали «Купорос», потому что он плескал своим жертвам в лицо кислоту.

— Что тут происходит?

Жак повернулся на голос. В толпе показалось лицо, наполовину закрытое зеленой медицинской маской. Он посторонился. Врач выслушал индонезийца, который уже успокаивался. При этом он повторил жесты Реверди, пощупал затылок, горло.

Затем врач спустил маску с лица. Видавший виды тюремный врач, индус по фамилии Гупта. Он спросил у собравшихся:

— Кто это сделал?

Реверди выступил вперед и ответил по‑ малайски:

— Я. Ему надо ввести валиум.

Врач нахмурился. Это был пожилой человек с лицом цвета пчелиного воска, волосы прилипли у него ко лбу, словно он только что снял шлем для игры в поло. Он перешел на английский:

— Ты врач?

— Нет. Я работал спасателем.

Гупта бросил взгляд на индонезийца — того рвало. Во рту у него по‑ прежнему поблескивала ложка, этакая улика.

— Ты откуда? Европа?

— Франция.

— А здесь за что?

— Ну, вы единственный, кто этого не знает. Убийство.

Доктор покачал головой, как будто только сейчас вспомнил об «особом заключенном». Прибежали два санитара, положили Купороса на носилки. Доктор поднялся, снова надел маску и сказал Жаку:

— Идем со мной.

Реверди хорошо знал медчасть: каждое утро, перед завтраком, он приходил сюда за лекарствами. Щитовой домик со стенами, покрытыми рейками из черного дерева. Внутри было три комнаты: большая палата с железными кроватями, в глубине — кабинет врача, а слева — помещение, где хранился «архив»: килограммы папок, пожелтевших от постоянной смены сухих и дождливых сезонов.

Вообще‑ то этот блок считался самым тихим в тюрьме. Только несколько калек стонали на койках, ожидая перевода в центральный госпиталь. Но сегодня здесь собралась огромная толпа: люди сгрудились между шатких стен, толкали друг друга локтями, метались, так что казалось, здание вот‑ вот рухнет в ту или иную сторону. Врачи, одетые как космонавты, оборудовали «смотровые кабинеты» вокруг каждой кровати, и там собирались неуверенные, перепуганные заключенные под охраной вооруженных надзирателей — впрочем, оружие не придавало им особого мужества. Казалось, все опасаются невидимого врага, способного напасть на них в любое мгновение, — атипичной пневмонии.

— Иди за мной, — выдохнул Гупта, не снимая маску.

Они прошли через толпу. Врач шел, как‑ то странно ссутулившись — полубродяга, полугорбун.

Реверди следовал за ним, возвышаясь над толпой на целую голову. Он слышал, как один из врачей ругался по поводу невидимых вен какого‑ то наркомана. Другой орал, потому что ему в лицо ударила струя крови.

Судя по всему, медицинский осмотр сводился к групповому сбору крови на анализ. Кровь текла потоками. Во флаконах, в трубках, в венах. Заполненные батареи пробирок, помеченных этикетками, уносили в подставках с дырочками. Реверди почувствовал тошноту. Он не мог вынести вида этой крови — прямой противоположности тому, что он искал. Крови мужчин. Нечистой крови.

Гупта открыл раздвижную дверь. Реверди с облегчением зашел в тихий кабинет. Массивный дубовый письменный стол, куча медицинских карт, деревянный ростомер, весы, офтальмологическая таблица с буквами разной величины. Настоящая сельская больница.

Врач снял груду папок со стула, стоящего перед письменным столом:

— Садись.

Сам он тоже уселся и снова спустил маску. На темном лице читались усталость и плохое настроение. Жаку на ум пришел изношенный малярный валик, на котором оставили свой след самые разные краски.

— Ну, так за что именно ты тут сидишь?

— Ни за что.

Гупта вздохнул:

— Повезло мне — живу в мире невиновных.

— Я не сказал, что невиновен.

Старик внимательно посмотрел на него. Потом спросил:

— А в чем тебя обвиняют?

— В убийстве женщины. Европейки. В Папане. Жак Реверди: вы никогда не слышали этого имени?

— У меня память совсем никуда, — вздохнул врач. — Здесь это скорее преимущество. Впрочем, то, что ты совершил за этими стенами, меня не касается.

Он скрестил руки и несколько секунд хранил молчание. Нервное, наэлектризованное молчание. Он не переставая постукивал каблуками под столом. Шум по ту сторону двери, казалось, усиливался.

— Я хорошо знаю давешнего эпилептика… Купороса. Ему прописано лечение, но он продает свои таблетки. Ты знаешь, что спас ему жизнь?

— Тем лучше.

— Или тем хуже. Он убил более двадцати женщин. Но, опять‑ таки, речь не об этом. Ты в предварительном?

— Да.

— Значит, в мастерских не работаешь?

— Нет.

— Согласишься помогать нам в случае эпидемии пневмонии?

— Без проблем.

— А заразиться не боишься?

— Я уже мертв. Сто процентов, что меня приговорят.

— Очень хорошо. То есть я хочу сказать… Шум за дверью все нарастал. Какой‑ то врач ругался, потому что разбили коробку заполненных пробирок. Жак подумал о крови — обо всей этой крови, взятой из вен, о ее темном блеске…

И по ассоциации он подумал о письме Элизабет. Ее откровения стали еще одним приятным сюрпризом. Она выражалась умно, оригинально. Так говорить о собственной крови. Названия цветов. Сравнения с картинами… Он испытал возвышенное возбуждение. Эти картины будоражили все его чувства, и, надо признаться, читая и перечитывая эти восхитительные слова, он неоднократно принимался мастурбировать.

— Эй, я с тобой говорю!

Жак выпрямился на стуле. Гупта встал и снова надел маску.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.