Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Жан‑Кристоф Гранже 4 страница



Марк не знал, хорошая это новость или плохая. У него не было никакой возможности установить контакт с Реверди. И он по‑ прежнему не знал имени адвоката.

— Кто принял решение о переводе?

— Он. Он попросил вернуться в тюрьму… нормальную.

— Он попросил?

— Если он чего‑ то не хочет, это чтобы его считали сумасшедшим!

 

 

Еда была разложена по отделениям в коробке под пластиковой крышкой.

В самом большом отделении в жирном соусе — явно из баранины, — плавали коричневые волокна. Рядом — пригоршня слипшегося риса. Еще в двух углублениях—порция сыра в полиэтиленовой упаковке и маленький вяленый банан.

Сидя на земле, Жак Реверди, обнаженный по пояс, мысленно подсчитал имеющиеся в его распоряжении калории. Если прибавить эту трапезу к завтраку и к обеду, получится около тысячи шестисот. То есть примерно на тысячу калорий в день меньше по сравнению с его обычным рационом. Следовало бы найти способ компенсировать эту нехватку.

Он поднял глаза, приложив руку козырьком ко лбу, чтобы защититься от солнца. В одиннадцать часов утра двор слепил белизной. Заключенные, выстроившись в очередь, ждали еды. Все они были одеты в белые футболки и пытались держаться в тени, падавшей от стены столовой. Их растянувшиеся на земле черные силуэты напоминали подвижную бахрому щупалец морского полипа. Некоторые уже ели, скорчившись над своей порцией у стен разбросанных по двору зданий.

Основные постройки — столовая, помещение для свиданий, административный корпус — располагались в центре площадки и, казалось, вырастали прямо из асфальта. Заключенные могли передвигаться тут совершенно свободно, но, пройдя несколько шагов, неизбежно оказывались перед стеной или запертой дверью. Здесь царила всего лишь видимость свободы — мираж.

Реверди поднял глаза выше и посмотрел на наблюдательные вышки, в четырех углах двора. Длинные сплошные стены между этими башнями были увенчаны колючей проволокой, на которой острые шипы заменили бритвенными лезвиями.

Он улыбнулся: эта враждебная картина ему нравилась.

Все лучше, чем оставаться в Ипохе.

Впрочем, для человека, пойманного с поличным на месте убийства, он устроился неплохо. Отправляя еду в рот пальцами, он подвел итог своим удачам. Вначале ему еле‑ еле удалось избежать линчевания в Папане. Потом, даже в состоянии транса, он не выдал ни одной детали Тайны. Теперь он был в этом уверен. Последняя встреча с психиатром в Мпохе, накануне перевода, подтвердила: никто ничего не знал.

И вот ему удалось попасть в Канару и раствориться в общей массе. Две тысячи заключенных, в том числе самые страшные преступники страны: убийцы, насильники, наркоторговцы. Добавить блок, отведенный женщинам, и здание, где содержались несовершеннолетние. Настоящий город из белых или бежевых бараков, отражавших солнце в течение всего дня и сверкавших так, что перед глазами начинали роиться черные мушки.

После приезда сюда Реверди опасался худшего. Во время обыска он заметил, что на стенах приемного отделения развешаны вырезки из газет, относящиеся к его аресту. Тюремщики не откажут себе в удовольствии обломать западного «хищника». Пусть теперь его называют «243—554», он все равно остается западной звездой. Знаменитым убийцей, сама известность которого воспринималась как издевка над тюремными властями.

Но он ошибся: здесь больше всего ценили спокойствие. Его даже не поместили в зону усиленной охраны. Каким‑ то необъяснимым чудом ему предоставили полную свободу перемещений — то есть свободу жариться по десять часов в этом дворе.

Он начинал верить, что здесь за ним стоит ангел‑ хранитель. Особенно когда увидел свою камеру. Почти что однокомнатная квартира, квадрат пять на пять метров. Голые стены кремового цвета, цементный пол со скатанной циновкой. Все, что он так любил: чистота и пустота. Справа даже санузел, с душем и унитазом, отделенный низенькой перегородкой, выложенной серой плиткой. Никаких уродливых граффити, никаких дырок в цементе, покрытом картоном во избежание запахов, никаких грязных следов, оставленных прежними узниками, на полу. Все как новенькое.

И главное, он один. Никаких человеческих отбросов, никаких вонючих товарищей по несчастью, никаких онанистов по соседству, как в «Т‑ 5». Не было даже сокамерника, чтобы разделить с ним этот дворец. Такая изоляция воспринималась не как мера безопасности, а как настоящая привилегия.

Когда надзиратель принес мыло и полотенце, Реверди спросил, кому он обязан всем этим, но тот лишь пожал плечами, давая понять, что не знает,

— Это меню для европейцев.

Где‑ то рядом прозвучала французская речь. Реверди повернул голову: рядом с ним возник невысокий мужчина в свободно болтающейся футболке.

— Сыр, — добавил он. — Это небольшой «бонус» для людей с Запада.

Он уселся по‑ азиатски, на пятки. Жак открыл было рот, чтобы рявкнуть ему «заткнись», но одумался. Другие заключенные во дворе наблюдали за ним. Лица тамильцев, словно вырезанные из обожженной коры, шафрановая кожа малайцев, медная — китайцев. Он много лет жил бок о бок с этими народностями. При одной мысли о том, чтобы заговорить с ними, снова иметь дело с их языком, их маниями, их предрассудками, его охватывала тоска. Француз — это другое дело.

Он улыбнулся, не отвечая. Человек был совсем маленького роста. Он напомнил Реверди крошечную серую обезьянку, из тех, что живут в лесу группами, чтобы лучше защищаться. Его лицо, словно из дубленой кожи, было ужасным. Разбитое, изломанное, все в каких‑ то провалах. Создавалось впечатление, будто над ним поработали бритвой или он стал жертвой американского рестлинга. Эта голова с вмятинами вызывала ассоциации с Четом Бейкером. Лицо этого «крутого» певца и трубача, в молодости отличавшегося томной красотой, с годами постепенно скукоживалось и сморщивалось и в конце концов, стало каким‑ то искривленным, как будто вдавленным внутрь, с глубоко провалившимися глазами. Безобразие заключенного на этом не заканчивалось: из‑ за шва на заячьей губе левая сторона его лица казалась парализованной.

— Меня зовут Зрик, — сказал он, протягивая руку.

Реверди пожал ее:

— Жак.

— Не надо представляться. Ты здесь уже звезда.

— Еще французы есть?

— С тобой нас двое. Есть еще два англичанина, один немец, несколько итальянцев. Больше европейцев нет. Мы тут все за наркотики. Большинство пожизненно. Меня приговорили к вышке. За тридцать граммов героина. Но потом мне изменили меру на двадцать лет. Если буду умницей, выйду лет через десять—пятнадцать. Никто не жалуется. Все лучше, чем в петле.

Эрик замолчал, явно жалея, что заговорил с Жаком о виселице. Он уселся на землю поудобнее и начал ковырять ногти на ногах.

— Повезло, что мы французы. Из посольства каждый месяц присылают врача, чтобы проверить, как наше здровье. Нас не лупят. Надзиратели отыгрываются на индонезийцах или на тех, у кого нет посольства в Малайзии. — Он захихикал, не отрывая глаз от своих пальцев. — Им достается о‑ го‑ го!

Жак наблюдал за сгрудившейся под галереей группой охранников в темно‑ зеленой форме, с дубинками в руках. Выглядели они куда подозрительнее, чем сами заключенные.

— Расскажи про надзирателей.

— До прошлого года все шло нормально. Даже было скорее тихо. Канара считается образцовой современной тюрьмой. Но в прошлом декабре сменился шеф службы безопасности. Пришел тип по имени Раман со своими ребятами. Ад!

Жак прислонился головой к стене.

— Я имел дело со всеми кругами ада.

— Раман — чокнутый. Продажный до трусов, но это нормально. Главное, что он — правоверный мусульманин, почти ваххабит, и в то же время — педик. В его безумной башке все это как‑ то совмещается. Иногда на него находит настоящее бешенство. И нам достается. Но, в общем‑ то, такие взбучки — не самое страшное. Самое страшное — это когда он становится ласковым, если ты понимаешь, о чем я. Пока что я не попадался, и лучше не думать о том, что происходит в душевых.

Реверди улыбнулся, подумав: «При твоем‑ то уродстве…» Он не спускал глаз с людей в форме, а те, в свою очередь, наблюдали за ним. Казалось, их бьет лихорадка, — в этой нервозности было что‑ то ненормальное.

— Они что, все подсевшие?

— Только ребята Рамана. Кокс, ЛСД, амфетамины. Если они после яа‑ баа, лучше им не попадаться.

Уже лет пятнадцать в Юго‑ Восточной Азии царили амфетамины. Самым страшным среди них оставалась яа‑ баа. Маленькая таблетка в форме сердечка, пахнущая клубникой или шоколадом, разрушала нервную систему и вызывала приступы немотивированного насилия. На первых страницах таиландских газет регулярно появлялись сообщения об убийствах, совершенных под влиянием яа‑ баа.

— Но мы все‑ таки не в средневековье, — продолжал Эрик, стараясь быть убедительным. — Директор тюряги с них глаз не спускает. Были жалобы. При первом же сигнале сукина сына вызовут на дисциплинарный совет вместе с его «охреневшим воякой». А пока что приходится считать дни.

Теперь Жак изучал заключенных, разбившихся со своими мисками на кучки по этнической принадлежности. Все они были босые и сидели сгорбившись на корточках — казалось, они одновременно и ели, и испражнялись.

— Разные национальности сидят по разным баракам?

— Изначально нет. Но с помощью взяток заключенным удается соединиться. Это естественное желание. Власти закрывают глаза. А как только найдут, к чему прицепиться, так их снова разделяют. — Он расхохотался. — Ворошат муравейник…

— А белые?

— Растворились в общей массе. Англичанам удалось найти общую камеру. У китайцев. Итальянцам тоже, у индийцев.

Реверди подумал о своей маленькой квартирке с ванной. Он еще не понял, в какую общину попал. Если только его не поместили в особую жилую зону, отведенную для малайцев и богатых китайцев.

— Каждый клан занимается своим делом?

— А то! Китайцы и малайцы живут, как привыкли: первые все продают, вторые ни хрена не делают. Индийцы пытаются руководить, играют в адвокатов, готовы разрешить любую свару за несколько ринг‑ гитов. Индонезийцы — это рабы. За кусок сыра можешь каждый день покупать себе нового. С филиппинцами дело серьезнее.

— Служба порядка?

— Убийцы. Самые худшие: им терять нечего.

Реверди продолжал знакомиться с территорией, теперь его внимание привлекли большие помещения под толевой крышей, стоявшие за центральными бараками. Эрик проследил за его взглядом:

— Мастерские. При каждом бараке своя. Ты же знаешь принцип: нам занимают руки, чтобы ничего не оставалось в голове. А платят банками сардин. Но к тебе это не относится: те, кто в предварительном, не имеют права работать.

Эрик вытянул узловатую руку:

— За этими бараками — футбольная площадка. Дальше, вдоль болота, хижины на сваях; некоторые из ребят умудрились сварганить себе жилье, купили материал у надзирателей. Своего рода второй дом…

— А эти?

Жак указал вправо на три приземистых строения со следами сырости на стенах.

— Первое — это дигап. «Ломка». Туда отправляют тех, кто не может купить себе дозу. Если они слишком вопят, Раман сажает их во второй блок — в карцер.

— А третий?

— Третий —это… это…

Эрик колебался, но Жак уже понял.

— Барак для смертников, — проговорил наконец Эрик, — Виселица там, внутри… Вроде бы…

Он снова замолчал. Начал изучать пыль под ногами. Реверди сглотнул. Коридор смерти. Он поклялся себе, что не будет о нем думать, и знал, что его силы воли на это хватит. Новый вызов: жить до последней секунды, не думая о смерти.

Он поднял лицо к солнцу и почувствовал, как обжигающие лучи скользят по коже. Он улыбнулся. Ощущение. Жизнь. Он снова открыл глаза и спросил:

— А шансы на побег есть?

— Ноль процентов. Из Канары не убегают.

Он вспомнил о фразе, которой приветствовали заключенных надзиратели в Освенциме: «Отсюда выход один — труба». Для него выходом будет веревка.

Эрик уточнил:

— Высота стен — семь метров. Два года назад ребятам удалось влезть на стену через крышу столовой. Один распорол живот о проволоку. Второй упал с той стороны, так у него обе коленки под ребра вошли. Последнего поймали в болоте, он захлебнулся грязью. У них тут особые собаки, чующие запах даже в воде. Их выписывают из Штатов. Какие‑ то специально выведенные породы, приученные нести караульную службу. Но они обычно не успевают: находят только трупы.

Внезапно взгляду Реверди предстала странная сцена. Метрах в ста слева, в глухом углу между строениями, вдоль стены, отбрасывая на землю короткую тень, шел мужчина с выбритой головой, направляясь к другому заключенному. Этот другой был совсем юный мальчик с длинными черными волосами, блестевшими от кокосового масла, шорты и футболка обтягивали его тело, подчеркивая каждую складочку. Это женоподобное создание взяло мужчину за руку, и они исчезли под серой тканью.

— Тайцы, — пояснил Эрик. — Я про них забыл. Сто ринггитов за визит. Они собирают целое состояние, чтобы потом сделать операцию. Я могу тебе и шлюху найти. Один надзиратель приводит по пятницам, во время службы. Если хочешь, ты…

— Нет. Никаких женщин.

Эрик, похоже, только сейчас заметил, что тело Реверди гладко выбрито.

— Тайцы, — прошептал он с кривой ухмылкой, — вот что тебе может подойти.

— Это для погружений.

— Что?

— Бритая кожа: это для погружений. Лучше прилегает комбинезон.

Эрик облегченно вздохнул:

— Если хочешь покурить или уколоться, у меня есть план, как…

— И никаких наркотиков.

— Мобильник?

— Нет.

Эрик озадаченно молчал. Реверди кинул ему кость:

— Когда мне что‑ то понадобится, я обращусь к тебе.

Эрик одарил его самой прекрасной из своих улыбок: его рот напоминал клавиатуру фортепиано: белые и черные клавиши. Он поднялся с явно довольным видом торговца, только что подписавшего контракт.

В этот момент новый голос окликнул Реверди:

— Jumpa!

Перед ним стоял охранник. Жак с удивлением встал. Jumpa — он не ожидал услышать это слово так скоро.

Оно означало просто «посещение».

 

 

Едва зайдя в помещение для свиданий, он понял, что стоит перед своим ангелом‑ хранителем.

Китаец лет тридцати, затянутый в дорогой костюм. Маленький, очень толстый, обильный блестящий пот покрывал его, как тонкая пленка лака. В правой руке он держал портфель из красной кожи. В согнутой левой — коробку сигарет, плитки шоколада, журналы. Никаких сомнений: это его ангел‑ хранитель.

Надзиратель вел Жака через помещение, подталкивая в спину. По такому случаю на запястья и на щиколотки ему нацепили стальные цепи. Ему казалось, что он играет роль — роль кровавого убийцы, — в которую сам не верил. Цепи, помповое ружье охранника, военный шаг — все эти детали казались ему фальшивыми; этакий спектакль, имитирующий реальность. Если бы Реверди вдруг решил перейти к реальным действиям — например, удавил охранника своими кандалами, — тот отдал бы Богу душу, даже не успев зарядить свое ружье.

Помещение для свиданий представляло собой длинную узкую комнату со множеством вентиляторов. Там стояли несколько столов, по обе стороны от них — стулья. Солнце проникало в комнату через слуховые окна под потолком. Его тонкие лучи, преломляясь на всех углах, сверкали, словно лучи лазера.

Китаец положил предметы, занимавшие ему руки, и сразу перешел к делу:

— Меня зовут Вонг‑ Фат, — сказал он по‑ английски, опуская протянутую было руку при виде кандалов. — Я ваш адвокат. Называйте меня Джимми. Я на этом настаиваю. Это мое английское имя.

— Я не просил никакого адвоката. Адвокат развел руками в знак понимания:

— Такая работа.

В это мгновение Реверди почувствовал, как на него наваливается уныние. При мысли о предстоящей комедии — допросы, очные ставки, следственные эксперименты, потом фарс процесса с участием малайских судей в белых париках — он почти пожалел, что избежал линчевания в Папане.

Вонг‑ Фат, не переставая улыбаться, указал охраннику на стол. Тот силой усадил Реверди и пристегнул цепи, идущие от его рук и ног, к вделанному в пол кольцу. В это время китаец устроился по другую сторону стола, передвинув при этом свой портфель, плитки шоколада и пачки сигарет.

Реверди рассматривал своего собеседника: папенькин сынок, подумал он про себя, выросший на американских кексах и обжаренной лапше. Рубашка от Ральфа Лорена обтягивала его, как колбасная шкурка. Он него пахло дорогими мужскими духами — наверное, он вылили на себя полфлакона.

Желтый цвет кожи придавал ему сходство с ароматизированной восковой фигуркой. В конце концов Жак улыбнулся: его адвокат напоминал рождественскую свечку.

Охранник отошел к двери, не выпуская из рук ружья. Вонг‑ Фат дождался, пока он оказался достаточно далеко, и потом придвинул принесенные предметы к Реверди:

— Подарки.

Реверди не ответил. Даже не посмотрел вниз. Китаец добавил все с той же улыбкой:

— Надеюсь, вам нравится ваша камера. Эти кретины хотели поместить вас в зону особого режима.

Реверди никак не отреагировал. Вонг‑ Фат весело хлопнул в ладоши, как бы обозначая начало разговора. Он осторожно положил перед собой свой портфель, погладил кожаный клапан. Потом двумя ударами пальца открыл золоченые пряжки.

По тому, как он это проделал, можно было догадаться, что китаец испытывает привязанность к своему портфелю — предмету, без сомнения, сопровождавшему его на протяжении всего обучения. Частные школы в Куала‑ Лумпуре. Факультеты в английских университетах. Возвращение в «КЛ», где папа наверняка оплатил ему богатую международную клиентуру. Что же заставило его согласиться на работу по этому делу?

— Буду с вами откровенен, — заговорил он, брызгая слюной. — Ваше дело оборачивается неблагоприятным образом. Совсем не благоприятным. Тут у меня протокол, составленный полицейскими в Мерсинге. Они утверждают, что вас задержали на месте совершения преступления. Вот копия отчета о вскрытии — документа, составленного лучшими патологоанатомами Малайзии. Они насчитали на теле двадцать семь ножевых ран…

Жак по‑ прежнему хранил молчание. С того момента, как он сел, он не шевельнулся.

— Они подробно описывают раны и подчеркивают «дикий» характер преступления, «патологическую жестокость»…

Адвокат замолчал, ожидая реакции собеседника. Реакции не последовало. Вытащив из портфеля новую пачку листков, он продолжил:

— Я также получил результаты анализов Правительственного департамента химии в Петалинг‑ Джайя. Эти результаты удручают. Отпечатки пальцев на ноже — ваши. Кровь, обнаруженная на ваших ногах и коже, принадлежит жертве…

Он потряс другими документами:

— Разумеется, есть и свидетельства рыбаков из Папана. Но их я отведу без труда: этих людей самих задержали за попытку линчевания. Остается полицейский протокол… — Он положил пухлую руку на документы. — Это дело содержит тяжкие обвинения, Жак. Я ведь могу называть вас «Жак»?

Не получив ответа, он повторил, уже без улыбки:

— Очень тяжкие… С этой точки зрения нет никакой возможности снять с вас вину.

В голосе юриста, в его поведении ощущалось какое‑ то возбуждение. Преступник, которого ему предстояло защищать, не пугал молодого человека и не вызывал у него отвращения. Напротив, дело его как будто интересовало. Жак внезапно понял: Вонг‑ Фат добровольно предложил свои услуги, чтобы пообщаться с «чудовищем».

— Есть только один путь: настаивать на невменяемости. Это единственный способ избежать высшей меры. Вы получите пожизненный срок. Но, если налицо будут признаки выздоровления, лет через десять можете рассчитывать на освобождение по заключению экспертной комиссии.

Реверди молчал. Китаец откашлялся:

— В этом смысле ваш небольшой срыв в Папане сыграл весьма положительную роль. Так же, как ваше пребывание в Ипохе. Жаль, что вы не остались в клинике. — Он сжал кулак. — Если бы мне удалось найти дурака, который вас оттуда выпустил, я…

— Это я сам.

При звуке его голоса Джимми подскочил.

— Я попросил, чтобы меня перевели в Канару.

— Я не знал… Это очень неприятно… С точки зрения такой линии защиты.

— Я не стану добиваться признания невменяемости. Я не сумасшедший.

Вонг‑ Фат расхохотался так, что буквально повалился на стол. Он вдруг стал похож на расшалившегося плохого ученика.

— Но это единственный способ избежать виселицы!

— Послушайте, — отрезал Реверди (он по‑ прежнему сидел неподвижно, так что ни одно звено цепи даже не звякнуло). — Я никогда не вернусь в Ипох. Я не нуждаюсь в лечении.

Китаец нахмурился:

— Так что же вы собираетесь сделать? Признать свою вину?

— Нет.

— Но не станете лее вы утверждать, что невиновны?

— Я ничего не буду утверждать. Я ничего не скажу. Пусть правосудие делает свою работу. Меня это не касается. Кстати, я не стану отвечать ни на один вопрос.

Джимми барабанил пальцами по своему старому портфелю — к такому он был не готов. Его кадык вибрировал, как шарик бильбоке. Он искоса посмотрел на Реверди, потом решился на новую попытку:

— Пока что надо, чтобы вы пообещали одну вещь. — Он заговорил доверительным тоном. — Не позволяйте никому входить с вами в контакт. Особенно людям из французского посольства! Они захотят назначить консультанта. Французского адвоката, который начнет вмешиваться в это дело. Это произведет очень скверное впечатление на суд. Малайские судьи чувствительны к вещам подобного рода.

Жак молчал, но теперь его молчание могло быть истолковано, как согласие.

— И разумеется, — продолжал адвокат, — никаких журналистов. Никаких заявлений, никаких интервью. Пока что надо затаиться. Вы понимаете.

— Я тебе только что сказал. Я не буду разговаривать. Ни с судьей. Ни с журналистами. Ни с тобой.

Вонг‑ Фат напрягся. Реверди изменил тон:

— Если только ты сам мне кое‑ что не расскажешь.

— Простите?

— Если хочешь от меня откровений, сначала докажи мне, что ты сам со мной откровенен.

— Я не понимаю, что вы…

— Тс‑ с, — прошептал Реверди, прикладывая палец к губам. Его цепи звякнули в первый раз.

Китаец рассмеялся. Очень громко, преувеличенно громко: явный признак смущения.

— Ты родился в Малайзии? Джимми утвердительно кивнул.

— В какой провинции?

— Перак. Камерон‑ Хайлэндс.

Реверди знал некоего Вонг‑ Фата в Камерон‑ Хайлэндс. Возможно ли, чтобы случай…

— Чем там занимается твой отец?

— У него ферма по выращиванию…

— Бабочек? .

— Да. Вы… Откуда вы знаете? Реверди в первый раз улыбнулся:

— Я знаю твоего отца. Я у него когда‑ то покупал продукцию.

Китаец казался совершенно растерянным.

— Ка… Какую продукцию?

— Вопросы задаю я. Ты рос там, в лесу?

— До пятнадцати лет, — неохотно ответил Джимми. — Потом я продолжил учебу в Англии.

— И ты вернулся в страну?

— В двадцать лет. Чтобы закончить юридический в Куала‑ Лумпуре.

— Потом?

— Вернулся домой. В Камерон‑ Хайлэндс.

Подобное возвращение в глушь выглядело странно. «Навороченное» общество Куала‑ Лумпура очень ценило холмы Камерон‑ Хайлэндс, но только как место отдыха. Жак не мог себе представить адвоката, заживо похоронившего себя в лесу.

— Я там родился, — добавил Джимми, словно почувствовав скепсис своего собеседника.

Реверди задумался. Порядочность этого толстого отсталого подростка вызывала у него все больше сомнений.

— Ты там шляешься по округе?

— По округе?

— Вокруг Камерон‑ Хайлэндс, гуляешь там?

— Ну, когда как. В выходные…

Жак уловил странный запах. Что‑ то кисловатое, перебивавшее духи китайца. Запах страха. Он продолжал:

— Куда ты ездишь?

— На север.

— На границу с Таиландом?

Джимми корчился на своем стуле. Запах усиливался. Молекулы тревоги парили в воздухе. Реверди настаивал:

— Почему именно туда?

— Чтобы… чтобы ловить бабочек.

— Что за бабочки? Джимми не ответил.

— Такие маленькие киски, хорошенькие, тепленькие? — предположил Реверди.

— Что? Я… я не понимаю, что вы хотите сказать… это абсурд.

Китаец, дрожа, закрыл свой портфель. Жак уставился на его толстые ручки, и вдруг перед ним встала картина: тот же толстяк, только помоложе, мастурбирует в папашиных вольерах, среди бабочек, скарабеев, скорпионов, тихонько получает удовольствие под жужжание насекомых. Представив себе это зрелище, он понял, что китаец у него в руках — отныне он стал заложником его интеллекта. Он отчеканил:

— С девяностых годов, когда появился СПИД, малайцы привозят к тайской границе девственниц. Насколько я знаю, девочку можно лишить невинности за пятьсот долларов. Немного для такого богатенького, как ты…

— Вы ненормальный.

Вонг‑ Фат встал, но Реверди поймал его за запястье и заставил сесть. Жест был настолько быстрым, что охранник не успел даже дернуться. Жак прошептал:

— Скажи мне, что это неправда! Что ты каждый уикенд не ездишь искать себе девчушек. В Керох, Танах‑ Хитам, Кампонг‑ Калай. За это стоит заплатить. Еще бы: какое удовольствие потрахать этих малышек, без презерватива!

Китаец молчал. Его глаза бегали, как будто он искал убежища на полу. Реверди медленно взял его за руку и мягко сказал:

— Ты не должен ни о чем сожалеть, Джимми. Китаец поднял глаза. По его щекам катились крупные слезы.

— Знаешь эту фразу из «Риндзай Року»? «Если встретишь Будду, убей его; если встретишь своих родителей, убей их; если встретишь своего предка, убей предка! И только тогда ты получишь избавление! » Ты должен все принимать. Никогда не стыдись, понимаешь?

Он увидел, как в зрачках Джимми блеснул огонек надежды. Вот за чем он пришел сюда: он хотел приобщиться к злу.

Жак выждал минуту в полной тишине, чтобы дать ему перевести дух, потом заговорил опять:

— Теперь моя очередь.

Китаец заерзал на стуле. Он выглядел, как человек, которому наконец разрешили сойти с раскаленных углей.

— Встань и зайди мне за спину.

После длительных колебаний Вонг‑ Фат повиновался. Охранник выпрямился; он внимательно наблюдал за сценой. Джимми сделал в его сторону успокаивающий жест.

— Посмотри на мой затылок.

Он чувствовал прерывистое, сдавленное дыхание человека, стоящего за его спиной. Он чувствовал едкий, вязкий запах его пота. И в то же время он наслаждался сухостью собственной кожи. Она не выделяла влагу. Его стриженные ежиком волосы не склеивались. Он принадлежал к минеральному миру.

— Что ты там видишь?

— Я… след.

— Какой след?

— Полоску. Вроде шрама, где не растут волосы.

— Какой формы этот шрам?

Молчание. Он догадывался, что китаец, склонившись над его затылком, тщательно подбирает слова.

— Я бы сказал… как петля, спираль.

— Садись обратно.

Джимми вернулся на свое место, он выглядел спокойным. Реверди заговорил своим самым внушительным тоном — так он говорил на своих курсах дайвинга:

—Это не шрам. Не в том смысле, который ты имел в виду. Наружной раны не было. Это облысение.

— Облысение?

— После психологического потрясения в каком‑ то месте черепа волосы больше не растут. Кожа сохраняет следы травмы.

— Какой… какой травмы? Реверди улыбнулся:

— Этого я тебе сегодня не скажу. Ты просто должен понять, что, когда я был ребенком, со мной кое‑ что случилось. После этого потрясения я и храню этот рисунок, запечатленный на моей коже. Петлю, напоминающую хвост скорпиона.

Китаец сидел разинув рот от изумления. Его кадык больше не двигался, он забывал сглатывать слюну.

— Любой другой отрастил бы волосы, чтобы закрыть эту метку. Но не я. Ослабляет только та рана, которую ты скрываешь.

Китаец не сводил с него глаз. Он часто моргал, словно его слепила лампа.

— Моя рана — это не признак слабости. И не увечье. Это знак силы, и весь мир должен увидеть и принять его. Никогда ничего не прячь, Джимми. Ни своих желаний, ни своих грехов. Твой порок, твоя страсть к девственницам — вот след, который ты оставишь в мире.

Реверди снова сделал паузу — Джимми был в восторге. Потом, звякнув своими цепями, он произнес уже менее торжественным тоном:

— Если хочешь быть моим другом, изгони стыд из своего сердца. И прекрати говорить со мной этим снисходительным тоном. Не объясняй мне законов твоей страны. Ты еще ходить не умел, а я уже погружался с рыбаками‑ контрабандистами у Пенанга. И главное, никогда больше не говори со мной о невменяемости.

Жак крикнул:

Warden! (Охранник! ) — и закончил мягко, словно протягивал собеседнику вскрытый плод манго: — Можешь унести сигареты. Я не курю.

 

 

Он не нашел в своей библиотеке того, что искал.

Теперь он решил попытать счастья в архивах «Сыщика».

Это гигантское помещение напоминало лабиринт. Издательская группа, владевшая журналом, выкупила архивы старых изданий, относящихся еще к началу двадцатого века. Глядя на коридоры, заставленные металлическими шкафами, можно было подумать, что здесь хранятся страховые контракты или досье управления социального страхования. На самом деле створки этих шкафов скрывали значительную часть человеческих преступлений — убийств, изнасилований, инцестов. Здесь хранились все мыслимые и немыслимые гнусности, тщательно рассортированные по годам, номерам и категориям.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.