Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Жан‑Кристоф Гранже 7 страница



Там он запер дверь, затянул шторы на окнах и устроился за письменным столом. Он зажег маленькую галогеновую лампу, надел хлопчатобумажные перчатки, которыми обычно пользуются при работе с фотографиями. Наконец, он вскрыл конверт резаком для бумаг, потом осторожно, словно имея дело с редким и хрупким насекомым, извлек из него письмо. Простой листок бумаги в клеточку, сложенный вчетверо.

Он расправил его на столе и с колотящимся сердцем начал читать.

Канара, 28 февраля 2003 г.

Дорогая Элизабет!

Пребывание в тюрьме — всегда испытание: разврат преступников, изматывающая тоска, унижения и, конечно, страдания, связанные с лишением свободы. Развлечения здесь редки. Именно поэтому я хочу поблагодарить вас за ваше столь воодушевленное, столь красноречивое письмо.

Я давно уже так не смеялся.

Цитирую вас: «благодаря своим познаниям в психологии, сумела уловить то, чего другие не только не почувствовали, но даже не заподозрили». И еще: «с помощью вопросов и комментариев, которые я вам тут же вышлю, я могла бы помочь вам лучше разобраться в самом себе».

Элизабет, вы понимаете, кому написали? Можете ли вы хоть на мгновение представить себе, что я нуждаюсь в ком‑ то, чтобы «лучше разобраться в самом себе»?

Но прежде всего, подумали ли вы о последствиях своего письма? Вы обращаетесь ко мне как к убийце, чьи преступления уже доказаны. Вы забываете об одной детали: я еще не осужден. Суд надо мной еще не состоялся, и мою вину, насколько я знаю, еще предстоит доказать.

Напоминаю вам, что все письма, поступающие в тюрьму, вскрывают, прочитывают и фотокопируют. Вы с таким апломбом, с такой уверенностью описываете мои «темные побуждения» и мою «психологию», словно располагаете сведениями, свидетельствующими о моей виновности. Таким образом, ваше письмецо представляет собой дополнительную улику против меня.

Но главное не в этом.

Главное — в вашей наглости. Вы обращаетесь ко мне так, словно само собой разумеется, что я собираюсь вам ответить. Можете проверить: я уже многие годы не соглашаюсь на интервью. Я не давал никому ни малейших объяснений. Откуда у вас такая уверенность? Почему вы вообразили, что я буду отвечать на вопросы студентки, которая якобы собирается анализировать мои поступки?

Что вы в действительности знаете обо мне? Каковы ваши источники? Газеты? Документальные фильмы? Книги, написанные другими? Как можно понять личность, идя подобным путем?

Что касается сравнения, проводимого вами между глубоководными погружениями и моими «побуждениями», знайте, что я сам, и только сам, выбираю свой абсолют, и другим людям это недоступно.

Элизабет, убедительно прошу вас: играйте в психолога с молодыми правонарушителями из Френ или Флери‑ Мерожи. Специальные организации помогут вам войти в контакт с заключенными вашего масштаба, достойными ваших маленьких «практических работ».

Я больше не желаю получать писем такого рода. Повторяю вам: пребывание в тюрьме — это испытание. Достаточно тягостное само по себе, чтобы еще получать оскорбления от какой‑ то претенциозной парижанки.

Элизабет, прощайте. Надеюсь в дальнейшем не читать ваших посланий.

Жак Реверди

Долгое время Марк сидел неподвижно. Он не сводил глаз с листка в клеточку. Теперь он напоминал ему кулак, который только что впечатался ему в нос. Сильно, как кувалда.

Он чувствовал себя совершенно оглушенным. В голове царило смятение. Сбивчивые, противоречивые мысли расползались в разные стороны.

Что означало это письмо? Он что, действительно проиграл? Это первый и последний ответ от Реверди? Или напротив, несмотря на все оскорбительные слова, надежда еще сохранялась?

Он прочел письмо еще раз. Потом еще много раз. Наконец он понял: снаряд достиг цели. Аккуратные, филигранные буквы посылали ему знак ободрения. Да, он ошибся в форме, но убийца не захлопнул перед ним дверь.

Что вы в действительности знаете обо мне? Каковы ваши источники? Газеты? Документальные фильмы? Книги, написанные другими? Как можно понять личность, идя подобным путем?

Марк попытался перевести: «Если вы хотите узнать правду, дойдите до самых истоков. Задайте мне правильные вопросы». Он, безусловно, грешил излишним оптимизмом, но не мог заставить себя думать, что Реверди потрудился написать Элизабет только для того, чтобы обидеть ее. К тому же между строк ныряльщик запускал и приманку:

… знайте, что я сам, и только сам, выбираю свой абсолют, и другим людям это недоступно.

Этот человек не говорил: «Я невиновен». Он говорил: «Вы не понимаете». Разве это не способ возбудить ее любопытство? Марк чувствовал, как по его коже пробегает дрожь. Он был абсолютно уверен, что Жак Реверди — не простой серийный убийца, не просто человек с «навязчивой идеей убийства», каким его описал Эрик Шрекер.

За всеми убийствами крылось нечто общее.

Какой‑ то поиск.

Улыбка. Да, в конце концов он добился успеха. Лобовая атака вызвала раздражение преступника, но при этом заставила его реагировать. И это письмо представляло собой приглашение покопаться поглубже, задать новые вопросы, не ограничиваться поверхностным наблюдением.

Не снимая перчаток, Марк взял пачку бумаги и ручку, выбранные им для Элизабет. Надо ответить немедленно. Пока свежи эмоции. Надо, чтобы Элизабет объяснила ему, что готова изменить свой метод, что готова просто выслушать, понять, позволить повести себя…

Но вначале — покаяться.

 

 

Париж, 10 марта 2003 г., понедельник.

Дорогой Жак!

Я только что получила ваше письмо. Я просто убита. Простите ли вы мне мою неловкость? Как я могла быть такой дурой? Я никак не хотела причинить вам вред. И еще меньше — оскорбить вас…

Я не подумала о проблеме перлюстрации. Должна признаться, что совершенно не знакома с правилами и процедурами, принятыми в малайских тюрьмах. Мне очень неприятно, что из‑ за моей манеры выражаться мои слова могли быть истолкованы как подтверждение еще не доказанных фактов. И тут я должна признаться в своем полном невежестве: я точно не знаю, на каком этапе находится следствие. Мои сведения ограничиваются тем, что я сумела найти во французской прессе.

Простите, простите, простите… Я ни в коем случае не хотела усугубить ваше положение перед лицом правосудия.

Однако позвольте мне объяснить вам глубинные причины моего обращения к вам. Я знала вас задолго до случившегося в Малайзии, а также и в Камбодже.

Я знаю вас со времен ваших спортивных подвигов. Меня очень привлекает дайвинг: уже в восемь лет я смотрела и пересматривала «Голубую бездну». Я могла часами представлять себе, что значит ощущение глубины. Что можно испытать, погружаясь, не дыша, далеко за пределы, доступные обычному человеку. Уже в то время вы стояли на высшей ступени моей маленькой личной иерархической лестницы.

Сегодня вас обвиняют в убийствах. Вы не хотите говорить об этом: я уважаю ваше молчание. Но ваша личность не становится от этого более заурядной. Как ни парадоксально, поступки, в совершении которых вас сегодня подозревают, настолько далеки от ваших спортивных достижений, от вашего образа, проникнутого мудростью и покоем, что эта ситуация лишь усиливает мой интерес к вам. От этой гипотетической связи между синими глубинами и черной бездной, от невероятности перехода от добра ко злу у меня захватывает дух. Какой бы ни была правда, ваш путь, ваша судьба грандиозны.

Вот на что я надеюсь — мне следовало бы написать: вот на что я не смею надеяться. Чтобы вы доверили мне какие‑ то личные воспоминания, чтобы вы рассказали мне о каких‑ то событиях, запавших вам в душу. Все равно, о каких. Переживания, испытанные под водой. Воспоминания детства. Истории, связанные с Канарой… Все, что вы захотите, лишь бы эти слова стали началом какого‑ то обмена.

Ничто не может заставить вас написать мне. И у меня больше не осталось аргументов, чтобы убедить вас. Однако я уверена в одном: я могла бы стать для вас слушателем — другом, понимающим, внимательным. Речь больше не идет о студентке‑ психологе. Речь идет просто о молодой женщине, которая восхищается вами.

Никогда не забывайте, что я готова выслушать все. Только вы будете устанавливать пределы, границы для нашего общения.

Ведь бездны бывают самые разные.

И все они мне интересны.

В ожидании — трепетном — вашего ответа,

Элизабет

К концу письма Марк совершенно взмок.

Его руки в перчатках буквально плавились. Он несколько раз переписывал текст, лихорадочно, изо всех сил сжимая ручку. Ему никак не удавался почерк. Но теперь перед ним лежало письмо; настоящее письмо от Элизабет, написанное от руки. Перечитывая его, он отметил патетику, чрезмерную сентиментальность. Может быть, следует еще подумать перед тем, как отправлять его? Нет, он решил оставить все как есть. Это первая, непосредственная реакция. И Реверди должен почувствовать ее спонтанность.

Смеркалось. Был уже шестой час. Марк и не заметил, как прошел день. Он не слышал телефона, не думал о внешнем мире. Теперь, по мере того, как в квартире становилось все темнее, у него нарастало чувство, что его тоже захлестывают черные волны. Он отдавал себе отчет, откуда взялось это неприятное ощущение: на несколько последних часов он действительно перевоплотился в Элизабет.

Кофе, не раздумывая, кофе. Он выбрал итальянскую смесь, достаточно крепкую, включил свой хромированный автомат. Горький запах эспрессо успокоил его. Он с наслаждением предвкушал, как горячий напиток проникнет в нутро и поможет ему вырваться из этого транса.

Он выпил одну порцию, сразу же приготовил вторую. С чашкой в руке снова вернулся к столу, уже успокоившись, и еще раз посмотрел на строчки, написанные рукой несуществующей женщины. Пот просочился через перчатки, оставил следы на листке. Тем лучше: Реверди тоже заметит эту деталь. И представит себе, как нервничала Элизабет. Может, даже решит, что она плакала? Тоже неплохо… Марк вдруг подумал: а не стоит ли надушить и это письмо? Нет! Тут речь идет уже не о соблазнении, а об экстренной помощи.

Он запечатал письмо, надел куртку, нашарил ключи и взял конверт: надо поторапливаться, пока не закрылась почта. Он решил отправить письмо с пометкой «срочное». Пускай это выдает нетерпение корреспондента. Пускай конверт привлечет внимание тюремщиков в Канаре. Ему наплевать. Он не может ждать ответа еще месяц, — если этот ответ вообще придет.

Марк не пошел на улицу Ипполит‑ Леба. Ему не хотелось наткнуться на Алена. Он предпочел почтовое отделение на улице Сен‑ Лазар, в южной части Девятого округа. Войдя в помещение, он задержал дыхание. Как и в тот раз, когда отправлял первое письмо, он чувствовал себя так, словно погружался в неизвестность. Но сейчас он преодолевал новый рубеж давления, он опускался в темные ледяные воды.

 

 

Gosor kuat sikit! (Три сильнее! )

Жак Реверди стоял на коленях под палящим солнцем. Вооружившись железной щеткой и ведерком с жавелевой водой, он пытался стереть нестираемое: следы человеческого пота и жира, оставшиеся на одной из стен, окружавших тюремный двор. Следы, въевшиеся в бетон так же глубоко, как ракушки в камень. Несмотря на все его усилия, они даже не бледнели. Чтобы уничтожить их, следовало бы бурить, дробить, крошить камень отбойным молотком.

Раман смотрел на него сверху вниз. Ноги расставлены, руки сжимают ремень. Он бормотал ругательства сквозь сжатые губы, обещая, что скоро подкрепит свои слова дубинкой.

Реверди оставался безразличным. Его не задевали ни оскорбления, ни физическая боль. Он думал о куске стекла. Слова и удары проходили через него, как свет проходит через стекло. В такие моменты он превращался в призму, разлагавшую спектр собственных реакций, отсекавшую те из них, которые могли бы его ослабить: стыд, боль, страх…

Celaka punya mat salleh! (Белый ублюдок! )

Удар ноги по ребрам. Кожа горела так, что он едва почувствовал новую боль. Страдание, разлитое в воздухе, смягчило новый удар. Реверди бросил взгляд через плечо. Раман снова принялся отмерять шага вокруг него. Он сжал зубы, снова взял щетку и мысленно представил себе портрет человека, встречи с которым пытался избежать с момента прибытия в Канару.

Абдалла Мадхубан Раман, пятидесяти двух лет, отец пятерых детей, мусульманин‑ фундаменталист, настоящая квинтэссенция деспотичности и садизма. Еще в Камбодже Реверди сталкивался с жестокими надзирателями. С охранниками, считавшими грубость неотъемлемой составляющей своей работы. Раман не имел ничего общего с этой умеренной разновидностью тюремщиков. Чужие страдания возбуждали малайца. Он жаждал их. Это был самый настоящий психопат, более опасный, чем все убийцы, содержавшиеся в Канаре, вместе взятые.

Кроме малайской, в его жилах текла и тамильская кровь. На его черном лице выделялся нос с крупными, как у быка, ноздрями. Зрачки были еще чернее лица, в целом же его приплюснутое лицо, изборожденное глубокими морщинами, напоминало лицо австралийского аборигена.

Негодяй был высок — почти метр восемьдесят пять, редкий рост для Малайзии, и, несмотря на жару, постоянно носил темную куртку с галунами, схваченную в талии ремнем, из‑ под которого ее полы расходились жесткими складками. С ремня свисал целый набор орудий устрашения — пистолет, электрическая дубинка, граната со слезоточивым газом, ключи… Рассказывали, что он выбил одному заключенному глаз ключом от последней двери — той, что вела на волю.

Религиозный фанатик, член запрещенной секты «аль аркам», Раман был в то же время гомосексуалистом, причем пребывающим в состоянии постоянного возбуждения. Эрик предупреждал об этом Жака, но оказалось, что аппетиты Рамана превосходили самые худшие ожидания. Мерзавец думал только о сексе. Его окружала банда единомышленников — тюремщики той же сексуальной ориентации, любители накачанных мышц и боевых искусств. Жесткие извращенцы, любившие мучить людей и разбивать им лица в кровь, которым Раман «платил» свежей плотью. Крики, доносившиеся по вечерам из душевых, приводили в ужас всех заключенных. Но Эрик ошибался; жертв там не насиловали. Их просто избивали до потери сознания. После этого тюремщики, опьяненные запахом крови, совокуплялись друг с другом.

В такие моменты главный мучитель первым выходил из проклятого строения, покачиваясь, ослепленный солнцем и угрызениями совести. Все в ужасе наблюдали за ним издали, ожидая новых репрессий.

— Стой! — рявкнул Раман за его спиной. — На сегодня хватит.

Жак отлично понимал, что его статус западной звезды обеспечит ему особый режим. Сегодняшний утренний наряд ознаменовал собой начало развлечений.

— Завтра займешься другой стеной, — распорядился охранник, подходя поближе. Взгляд его угольно‑ черных глаз обежал двор. — Не желаю больше видеть ни одного пятна от пота на этих чертовых стенах!

Реверди встал и посмотрел в глаза тюремщику. Потом прошептал по‑ малайски:

— Один‑ ноль не в твою пользу, приятель.

Раман моментально выхватил дубинку и ударил Реверди по обнаженному телу. Тот едва успел согнуть руку, чтобы защитить ребра.

— Здесь счет веду я!

Реверди не опустил глаза. Раман снова поднял дубинку, потом внезапно улыбнулся, показав неестественно‑ белые зубы, словно придумав какое‑ то новое жестокое развлечение.

— В тот день, когда тебя повесят, ублюдок, ты уже ни на кого не сможешь так пялиться. Тебе натянут на голову колпак, и это будет последнее, что ты увидишь.

Жак медленно покачал головой:

— А ты знаешь, что у повешенных встает, как у козлов? То‑ то пососешь тогда, лапочка.

На его тело обрушился новый удар. В последнюю секунду Реверди отпрянул в сторону, и удар пришелся во впадину плеча. Левая ключица хрустнула. Боль пронизала его наискосок, дошла до лопатки. Он отступил, пошатнулся, но не упал. На глаза навернулись слезы, но он небрежным жестом бросил щетку в ведро:

— Обещаю, когда я выйду отсюда, ты уже не будешь обладать такой властью.

Раман нажал было кнопку, посылающую электрический разряд в дубинку, но остановился. К ним приближались другие заключенные. Они не сводили глаз с охранника и француза. Ими владело ощущение смутной надежды. Все замерли в ожидании дуэли на высшем уровне, между двумя мужчинами, двумя гигантами — Белым и Черным.

Но охраннику хватило ума не брать на себя подобный риск. Он повесил дубинку на пояс и молча удалился. Его шаги звучали так хрустко, так механически, что казалось, ноги у него одеревенели. По мере того, как он отходил, его силуэт растворялся в белом мареве.

Одиннадцать часов утра.

Жак поднимал гантели, чувствуя при каждом движении ту же боль. Ключица: сломана или нет? Пытаясь найти ответ, он продолжал поднимать камни. Он хотел заглушить одну боль другой, той, которую он провоцировал сам, истязая собственные мышцы.

Его окликнул чей‑ то голос. Реверди сразу прекратил тренировку, вытянул руки, лежа на скамье. Интересно, кто это осмелился потревожить его в такой момент? Он напряг мышцы, медленно положил гантели на подставку и сел, истекая потом.

Теп gk и.

Реверди должен был бы догадаться, что это именно он. Только этот мальчишка мог быть настолько глуп, чтобы прервать его в самый разгар физических упражнений. Слово tengku в малайском языке обозначает королевское происхождение — родственную связь, пусть даже дальнюю, с одним из девяти султанов страны. Хаджа Элае Тенгку принадлежал к семье султана Перака. В Канаре он сидел за контрабанду наркотиков. При задержании у него нашли четыреста граммов героина. Вообще‑ то члена королевской семьи не могли посадить в тюрьму. Один телефонный звонок уладил бы проблему. Но на сей раз отец решил преподать урок сыну, оставив его на несколько месяцев гнить в Канаре. Жестокий способ отучить от дури.

— Я тебе помешал? — спросил он по‑ английски.

Реверди, не отвечая, взял свою футболку. Когда он стал натягивать ее, его снова пронзила острая боль. Ключица сломана, это точно. Вот черт!

Хаджа уселся перед ним на горячий цементный пол. Это был изящный, длинношеий молодой человек с кожей цвета меди. Он имел дипломы нескольких английских университетов, но из‑ за наркотиков совсем спятил. Его глаза, выпуклые, как у страуса, неподвижно смотрели в одну точку. Казалось, они изучали какой‑ то невидимый мир.

— Чего ты хочешь?

— Я хотел бы… Тенгку запнулся.

— Рожай!

Реверди не мог допустить, чтобы какая‑ то часть его самого оказалась сломанной — испорченной. Он уже представлял себя с рукой на перевязи. Наконец Хаджа решился:

— Сколько ты возьмешь за то, чтобы защищать меня?

— Защищать тебя? От кого?

— От китайцев. От филиппинцев.

— Почему тебя беспокоят китайцы? Ты — их лучший клиент.

Желая наказать сына, отец Хаджи не сумел просчитать всего. В смысле наркотиков, Канара оказалась настоящим раем для юного аристократа. Тем более что мать потихоньку пересылала ему довольно крупные суммы.

— Я… У меня предчувствие. Это долго не протянется.

— Почему?

— Если отец обнаружит, что мать мне присылает деньги, я…

Хаджа замолчал, не докончив фразу. Всегда казалось, что он не произносит последние слова, а глотает их. Реверди почувствовал, как в нем нарастает раздражение: этот наркоман напомнил ему Ипох и заключенных, зомбированных лекарствами.

— А если у тебя больше не будет денег, как ты сможешь со мной расплатиться?

— Я мог бы… Ну… Я мог бы стать твоей… Реверди понял, почему он опустил глаза: застеснялся. Он встал со скамьи:

— Ты не в моем вкусе, лапочка! Если я когда‑ нибудь и стану тебя защищать, то не ради денег и не ради твоей задницы.

— А ради чего?

— Потому что я, быть может, так решу. Вот и все. Исчезни.

Папенькин сынок, не трогаясь с места, бросил на него презрительный взгляд. Несмотря на свою хрупкость, на свой птичий вес, он по‑ прежнему вел себя как аристократ. Реверди повысил голос:

— Исчезни, я сказал!

Наркоман ретировался, семеня по асфальту, как мышка на тонких лапках.

Прозвучала сирена, зовущая на перекличку. Одиннадцать тридцать. В этот момент он понял истинную причину своего плохого настроения. Дело не в сумасшедшем малайце. И не в сломанной ключице. И даже не в ощущении постоянно нависшей угрозы, разлитом в тюрьме. Нет, дело в девчонке. В Элизабет. Вот что его занимало.

Против собственной воли он ждал ее письма. Сегодня должен был прийти Джимми, и он уже волновался при мысли о том, что тот ничего не принесет. Его терзала эта зависимость. Как можно цепляться за подобные мелочи?

Джимми выглядел замечательно. Он вкладывал в это дело всю душу и, казалось, постоянно ждал, что «клиент» вознаградит его готовностью к сотрудничеству. Жака даже не успели приковать к полу, а он уже начал:

— Неделя была очень плодотворной. Рыбаки отказались выдвигать обвинения против вас. Вообще‑ то я предложил им сделку: если они не будут свидетельствовать, вы не подадите жалобу. О том, что они пытались убить вас, все забудут. Торг удался.

Жак не перебивал его, позволяя ему наслаждаться собственной ловкостью.

— Это еще не все. Я обнаружил серьезную ошибку, допущенную в процедуре вашего ареста. В сумятице полицейские не зафиксировали обстоятельства задержания в письменном виде. Кроме того, в центральном комиссариате вы не сделали никаких признаний. Это — определяющий фактор для малайского правосудия. В протоколе вас просто не существует. В настоящее время я изучаю все законы и…

— У тебя есть письма?

 

Он удалился в свою нору.

Во время обеда душевые были пусты. Он прошел вдоль умывальников и забился в одну из кабинок, как школьник, который прячется, чтобы покурить.

Число писем, пришедших на его имя, почти удвоилось, но он вытащил из пачки только одно. Он сразу же узнал почерк. Округлые гласные, удлиненные петельки «в» и «д». Она торопилась отправить новое письмо. Так что и на другом конце цепочки чувствовалось нетерпение.

Чтение заняло всего несколько секунд, но с его губ не сходила улыбка. Он все понял правильно. С этой девочкой удастся позабавиться. По сути дела, Элизабет просила у него прощения и заверяла его, что готова все выслушать: «Ведь бездны бывают самые разные. И все они мне интересны».

Он едва не расхохотался.

Кое‑ чего эта дуреха так и не поняла.

Исповедоваться будет не он.

А она.

 

 

Хадиджа знала, что ей снится сон.

Но сон этот она проживала как воспоминание.

Она стояла перед закрытой дверью. Жалкая перегородка из фанеры, которую можно высадить ударом плеча. Однако эта дверь казалась ей священной преградой, запретным порогом, от которого исходило таинственное тепло. Из‑ за двери до Хадиджи доносился треск пламени. Сухой, четкий — так трещат ветки акации в очаге.

Она сделала еще шаг вперед. В этот момент дверь распахнулась, словно ее втянуло вовнутрь. Ей в лицо ударил жар раскаленной печи. Красная бомба, хлестнувшая ее по глазам, но не обжегшая их.

Она увидела пылающую комнату. Комнату в кольце пламени. От пола поднимались завитки дыма. Со стен срывались клочья горящих обоев. Казалось, что какие‑ то колеблющиеся челюсти пожирают, втягивают в себя все предметы: лампу у изголовья, одеяла, одежду… Хадиджа сделала еще шаг и прищурилась, чтобы лучше различить силуэты в глубине постели.

Сидящий человек был ее отцом. Он, казалось, ожидал врача. Или могильщика. Он горел, и от его кожи исходили темные испарения. Казалось, он сосредоточенно думает, хотя от его лица осталась лишь тлеющая черная масса. Глядя на него, Хадиджа испытывала страх, дурноту, но вовсе не тот ужас, который должна была бы чувствовать. Что‑ то похожее на волнение, которое переживаешь перед выходом на сцену за призом.

Чей‑ то голос прошептал ей: «Не бойся. Он хочет тебе что‑ то сказать». Она повернулась и увидела, что тот, кто говорил с ней, тоже горел. Этот человек с бритой головой был одет в тогу. Она узнала его: бонза со знаменитой фотографии, сжегший себя во Вьетнаме, он так и сгорел, сидя в позе лотоса на тротуаре. Сейчас он стоял, но был таким же лысым и так же охвачен пламенем. Его глазницы уже были пустыми, но белоснежные зубы не хотели гореть. Он положил руку на плечо Хадиджи. Это прикосновение ее успокоило. Не чувствуя больше ни малейшего страха, она пошла к кровати и поняла, что идет по красному морю, растекавшемуся у нее под ногами.

Она села лицом к отцу, как сидят у постели выздоравливающего. Но теперь он посмотрел на нее со злобой. Вместо глаз у него были два вулканических кратера:

— У меня песок в мозгу.

Хадиджа отпрянула. Человек зарычал, из его губ вырывались языки пламени.

— У меня песок в мозгу. Это твоя вина!

Он протянул руку, черную и жесткую, как обугленная ветка дерева. Хадиджа увидела, что в сгиб локтя воткнут шприц. Это было самым абсурдным во всей картине: отец уже многие годы не кололся в руку. Он повторял:

— Это твоя вина. — Его голос потрескивал, как огонь, но, как и у бонзы, копоть не покрывала эмали зубов. — Ты не почистила вату!

Хадиджа в ужасе поднялась. Голос срывался.

— Там был песок. Песок в вате. Это твоя вина!

Хадиджа хотела оправдаться, но рот ей залепила горящая вата. Через треск пламени доносился свистящий голос: «Это твоя вина! » Она опять попыталась ответить, но ватный кляп обжигал и душил ее. Слова застряли в горле. «Это неправда… Я все сделала, как обычно… Я все почистила…»

Хадиджа вздрогнула и проснулась.

Ее подушка промокла от пота и слез.

В горле еще стоял запах гари, сознание было затуманенным. Она опустила руку и ощутила под пальцами прохладу плитки на полу. Это прикосновение вернуло ее в реальность. Она осторожно встала, чтобы не удариться головой о скошенный потолок своей мансарды. Комнатка была совсем крошечной — не более пяти квадратных метров. И слишком низкая для ее роста.

Она протерла глаза, пытаясь обрести ясность мысли. Дым рассеялся. Горящее жерло печи пропало. Сколько же лет ей еще предстоит переживать этот кошар? Сколько нее еще времени ей предстоит жить с этими абсурдными угрызениями совести?

Она бросила взгляд на будильник: три часа утра. Уснуть уже не удастся. Она легла, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

По мере того как прояснялось сознание, у нее крепла убежденность: она должна стать манекенщицей. Оторваться от своих дерьмовых корней. Уйти из этой комнаты для прислуги. Достичь настоящего успокоения. Если у нее будут деньги, если она займет другое положение в обществе, она сможет распрощаться со своим прошлым, вырваться из своих кошмаров.

Она улыбнулась в темноте.

Как это типично для бедняков: думать, будто деньги способны все стереть.

Она вернулась мыслями к своим последним кастингам. Одна неудача за другой. И тем не менее агентство убеждало ее, что она должна проявлять упорство. В ее внешности есть изюминка. Но почему же ее никогда не выбирали? Она снова услышала голос говнюка в нью‑ йоркской бейсболке, сказавшего ей: «Твой портфолио похож на каталог готового платья».

Надо сделать другие фотографии, более современные, в правильном стиле. Она говорила об этом с хозяином агентства, но тот отказывался оплачивать дополнительные снимки. Так что же?

Тошнота не отпускала, проникала в каждую клеточку тела, путала мысли.

Она приподнялась на локте и приняла решение. Она сама оплатит эти фотографии. Она вернется на работу в кафетерий казино в Кашане. И плевать, что там пахнет горелым жиром. И плевать на шефа, старого пердуна. И плевать, что всякая сволочь пялится на нее через витрину прилавка самообслуживания, словно она — одно из выставленных там блюд.

Она встала с кровати, сгибаясь под сводом потолка.

Прежде всего, очистить желудок.

А потом дождаться дня и вернуться на работу.

 

 

Марк не испытывал ни малейшего интереса к войне в Ираке.

С двадцатого марта американцы возобновили ракетный обстрел Багдада, но ему от этого не было ни жарко ни холодно. Укус комара в спину носорога. Единственное, что его занимало, — может ли конфликт каким‑ то образом сказаться на работе международной почты. Уже две недели он терпеливо ждал, теряясь в догадках, пытаясь представить маршрут письма Реверди, постоянно задаваясь вопросом о том, не грешит ли он излишним оптимизмом. Может быть, убийце вовсе не хочется отвечать Элизабет…

В ожидании Марк снова и снова изучал свое досье. И продолжал следить за развитием дела в Папане. Но дело, казалось, закрыли. Судя по всему, с начала военных действий уже никто в Малайзии не занимался проблемой Реверди. Каждое утро он заходил на сайты газет Куала‑ Лумпура, проверял сообщения агентств, звонил во французское посольство. С ним неизменно разговаривали как с сумасшедшим, перепутавшим место и время для обращения.

Он что, ничего не слышал о войне? Единственное, что ему наконец удалось узнать, это имя адвоката Жака Реверди: Джимми Вонг‑ Фат. Но он не получил ответа ни на один из посланных запросов.

Тем временем дела в «Сыщике» шли неважно. Продажи упали до невиданно низкого уровня, журналисты впали в спячку. На фоне этого оцепенения ритм жизни Марка определялся утренними прогулками на улицу Ипполит‑ Леба. Ален встречал его с улыбкой и каждый раз с новым анекдотом. Судя по всему, он догадался, что в этой истории крылось что‑ то неладное, что тут были замешаны какие‑ то личные интересы. Каждое утро Марк уходил с почты понурый, и вьетнамец уже начинал посматривать на него с сочувствием. Даже его шуточки стали более мягкими, более ободряющими.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.