Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Симона де Бовуар 21 страница



 

Заручившись покровительством женщин, молодой человек приобщается к «свету» и к той сложной реальности, что зовется «жизнью». Она — одна из излюбленных целей, к которым стремится герой, авантюрист, индивидуалист. Мы видим, как в античности Персей освобождает Андромеду, Орфей ищет в подземном царстве Эвридику, а Троя сражается, чтобы сохранить Прекрасную Елену. Рыцарские романы едва ли знают иную доблесть, кроме освобождения пленных принцесс. Что бы делал Прекрасный Принц, если бы ему не надо было будить Спящую Красавицу и осыпать дарами Ослиную Шкуру? Миф о короле, который женится на пастушке, столь же лестен для мужчины, как и для женщины. Богатый мужчина испытывает потребность дарить, иначе его бесполезное богатство останется абстрактным; ему нужно, чтобы было кому дарить. Миф о Золушке, который с умилением описывает Филипп Уилли в «Поколении змей», пользуется особенно большим успехом в процветающих странах; в Америке он

 

 

 

 

15-2242

 

 

распространен больше, чем где бы то ни было, потому что мужчины там чувствуют себя более обремененными своим богатством: всю жизнь они бьются над тем, чтобы заработать деньги, так как же их тратить, если не посвятить себя женщине? Орсон Уэллс, в частности, воплотил в «Гражданине Кэйне» империалистическую природу этого ложного великодушия: Кэйн решает засыпать дарами никому не известную певичку и навязать ее публике как великую певицу единственно для утверждения собственного могущества; таких граждан Кэйнов в миниатюре немало найдется и во Франции. В другом фильме, «Лезвии бритвы», герой возвращается из Индии, достигнув абсолютной мудрости, и единственное применение, которое он ей находит, — это подобрать проститутку. Разумеется, воображая себя этаким дарителем, освободителем, искупителем, мужчина желает еще и порабощения женщины; ведь чтобы разбудить Спящую Красавицу, надо, чтобы она спала; чтобы были пленные принцессы, нужны людоеды и драконы. Между тем чем больше мужчине по душе трудные подвиги, тем больше удовольствия он получит, предоставив женщине независимость. Побеждать — это еще заманчивее, чем освобождать или дарить. Идеал среднего западного мужчины — это женщина, которая свободно признает его господство, не принимает безоговорочно его идей, но уступает его доводам, которая умно противостоит ему, чтобы в конце концов дать себя убедить. Чем увереннее чувствует себя его гордость, тем больше ему нравятся приключения потруднее; куда лучше укротить Пентесилею, чем жениться на послушной Золушке. «Воин любит опасность и игру, — говорит Ницше, — поэтому он любит женщину, ибо она — самая опасная из игр». Мужчина, любящий опасность и игру, не без удовольствия смотрит, как женщина превращается в амазонку, если ему удается сохранить надежду ее покорить1, в глубине души ему нужно, чтобы эта борьба оставалась для него игрой, тогда как женщина ставит на карту свою судьбу; это и есть истинная победа мужчины, освободителя или победителя: женщина должна добровольно признать его своей судьбой.

 

Итак, в выражении «иметь женщину» кроется двойной смысл: функции объекта и судьи связаны друг с другом. Раз женщина воспринимается как личность, ее можно завоевать только с ее согласия; ее надо заслужить. Улыбка Спящей Красавицы вознаграждает Прекрасйого Принца — слезы счастья и благодарности пленных принцесс становятся истинной мерой доблести рыцаря. А с другой стороны, в ее взгляде нет абстрактной суровости, как у

 

1 Поразительным тому примером могут служить американские или написанные на американский манер детективы. В частности, герои Питера Чейни всегда борются с какой-нибудь крайне опасной женщиной, неукротимой для всех, кроме них: после длящейся на протяжении всего романа дуэли она наконец признает победу Кэмпьена или Колхэма и падает в его объятия.

 

 

 

 

 

мужчин, этот взгляд дает очаровать себя. И таким образом героизм и поэзия становятся способами соблазна: но, позволяя себя соблазнять, женщина вдохновляет мужчину на героизм и поэзию. В глазах индивидуалиста у нее есть и более существенное преимущество: она представляется ему не только мерой общепризнанных ценностей, но и отражением его собственных заслуг и самого его существа. Мужчины оценивают себе подобного в соответствии с тем, что он совершил, объективно, руководствуясь принятыми мерками. Но некоторые его свойства, в частности свойства, относящиеся непосредственно к жизни, могут интересовать только женщину; он может быть мужественным, обаятельным, удачливым, нежным, жестоким только по отношению к ней: и если он ценит в себе эти не столь очевидные качества, его потребность в женщине становится абсолютной; благодаря ей он познает чудо увидеть самого себя как Другого — Другого, который в то же время его самое глубокое «я». У Мальро есть одно место, где он замечательно показывает, чего ждет индивидуалист от любимой женщины. Кийо спрашивает себя; «Голоса других людей мы слышим ушами, а наш собственный — горлом. Да. Жизнь нашу мы тоже слышим горлом, а жизнь других?.. Для других я — то, что я сделал... Только для Мэй он не был тем, что он сделал; только для него она была не его биографией, а чем-то совсем иным. Объятия, которыми пользуется любовь, чтобы прилепить одно существо к другому наперекор одиночеству, были даны в помощь не человеку, но безумцу, несравненному чудовищу, которое лучше всего того, чем любое существо является для себя самого, и образ которого он лелеет в своем сердце. С тех пор как умерла мать, Мэй была единственным существом, для которого он был не Кийо Жизором, а воплощением теснейшего сообщничества... Мужчин я не считаю себе подобными, это люди, которые смотрят на меня и судят меня; себе подобными я считаю тех, кто любит меня и не смотрит на меня, кто любит меня вопреки всему, вопреки деградации, низости, предательству, меня, а не то, что я сделал или сделаю, кто будет любить меня до тех пор, пока я сам буду любить себя, вплоть даже до самоубийства»-. Человечным и трогательным отношение Кийо выглядит оттого, что содержит в себе взаимность, оттого, что он просит Мэй любить его таким, каков он есть, а не предлагать его приукрашенное отражение. Требования многих мужчин куда более низменны; вместо точного отображения они пытаются найти в глубине двух живых глаз свой образ в ореоле восхищения и благодарности, образ обожествленный. Женщину еще и потому так часто сравнивают с водой, что она — зеркало, в которое глядится мужчина-Нарцисс: он склоняется над ней, с чистым сердцем или исполненный коварства. Но, во всяком ^учае, ему надо, чтобы она была вне его всем, чего он не может

 

«Условия человеческого существования».

 

 

 

 

15·

 

 

уловить в себе, потому что внутренний мир человека — всего лишь ничто и, чтобы добраться до себя самого, он должен проецировать себя на объект. Женщина для него — высшая награда, поскольку она в чуждой ему форме, которой он может обладать телесно, является его апофеозом. Когда он сжимает в объятиях существо, которое в его глазах вобрало в себя Мир и которому он навязал свои ценности и свои законы, он обнимает то самое «несравненное чудовище», себя самого. И тогда, соединившись с Другим, которого он сделал своим, он надеется добраться до себя самого. Сокровище, добыча, игра и риск, муза, наставница, судья, посредница, зеркало, женщина — это Другой, в котором Субъект превосходит себя, не будучи ограниченным, который противостоит ему, его не отрицая; она — Другой, который дает себя присоединить, не переставая быть Другим. И это делает ее настолько необходимой для радости мужчины и для его торжества, что можно даже сказать; если бы ее не было, мужчины выдумали бы ее.

 

Они и выдумали1. Но она существует и помимо их вымысла. А поэтому она одновременно и воплощение их мечты и ее крах. Нет ни одной ипостаси женщины, которая тут же не влекла бы за собой свою противоположность: она Жизнь и Смерть, Природа и Искусственность, Свет и Тьма, В каком бы аспекте мы ни стали ее рассматривать, везде найдем все то же колебание, поскольку несущественное непременно оборачивается существенным. В образе Девы — Богоматери и Беатриче продолжают жить Ева и Цирцея.

 

«Через женщину, — пишет Кьёркегор, — в жизнь является идеальность, а чем был бы без нее человек? Множество мужчин стали гениями благодаря молодой девушке, но ни один из них не стал гением благодаря молодой девушке, чью руку ему удалось получить...»

 

«Только при негативном отношении женщина дает мужчине возможность созидать в идеальности... Негативные отношения с женщиной могут сделать нас бесконечными... позитивные отношения с женщиной делают мужчину конечным в сколь угодно протяженных пропорциях»2. То есть женщина необходима в той мере, в какой продолжает оставаться Идеей, на которую мужчина проецирует собственную трансцендентность; но она губительна в качестве объективной реальности, существующей для себя и в себе ограниченной. Кьёркегор считает, что установил с женщиной единственно приемлемые отношения, отказавшись жениться на своей невесте. И он прав в том смысле, что миф о женщине, полагаемой как бесконечно Другое, сразу же влечет и свое опровержение.

 

1 «Мужчина создал женщину — из чего же? Из ребра своего бога, своего идеала» (Ницше. Сумерки кумиров).

 

2 «In vino veritas».

 

 

 

 

 

А так как она — поддельное Бесконечное, неистинный Идеал, то она оказывается конечностью, посредственностью и одновременно — ложью. Такой она выглядит у Лафорга; все его творчество выражает затаенную обиду из-за некоей мистификации, в которой он одинаково винит мужчину и женщину. Офелия и Саломея — на самом деле всего лишь «маленькие женщины». Гамлет думает: «Итак, Офелия любила бы меня как свое «добро» и потому лишь, что социально и морально я выше, чем добро ее подружек. А какие мелкие фразочки вырывались бы у нее в тот час, когда над благополучием и уютом зажигают свет!» Женщина побуждает мужчину мечтать, тогда как сама думает об уюте и мясе с овощами; ей говорят о душе, а она — всего лишь тело. Любовник верит, что преследует идеал, а сам между тем оказывается игрушкой природы, которая использует все свои мистические свойства в целях воспроизводства. На самом деле она представляет собой повседневность; в ней воплотились глупость, осторожность, мелочность, скука. Это выражено, в частности, в стихотворении, озаглавленном «Наша подружка»; ...J'ai l'art de toutes les ecoles J'ai des ames pour tous les gouts Cueillez la fleur de mes visages Buvez ma bouche et non ma voix Et n'en cherchez pas davantage: Nul n'y vit clair pas meme moi. Nos amours ne sont pas egales Pour que je vous tende la main Vous n'etes que de naifs males Je suis l'Eternel feminin! Mon But se perd dans les Etoiles! C'est moi qui suis la Grande Isis! Nul ne m'a retrousse mon voile Ne songez qu'a mes oasis...1

 

...Мне подвластно искусство всех школ, У меня есть души на любой вкус, Возьмите лучшее из моих лиц, Пейте мои уста, но не мой голос И не стремитесь к большему: Никто не может в этом разобраться, даже я.

 

И я не могу протянуть вам руку, Ибо любовь у нас разная, Ведь вы всего лишь наивные мужчины, А я — Вешая Женственность!

 

Цель моя теряется в Звездах!

 

Великая Исида — это я!

 

Никто не заглядывал под мою вуаль, Думайте только о моих оазисах...

 

 

 

 

 

Мужчине удалось поработить женщину, но добился он этого ценой потери всего того, что делало обладание желанным. Женская магия, вовлеченная в семью и в общество, не преображается, а рассеивается; низведенная до положения прислуги, женщина уже не может быть той неукротимой добычей, в которой воплощались все сокровища природы. С момента зарождения куртуазной любви стало общим местом, что брак убивает любовь. Слишком презираемая или слишком уважаемая, слишком повседневная, супруга перестает быть эротическим объектом. Свадебные обряды изначально призваны защитить мужчину от женщины; она становится его собственностью: но все, чем мы владеем, в свою очередь владеет нами; для мужчины брак — тоже тяжкая обязанность; и таким образом он попадает в ловушку, расставленную природой: за то, что когда-то мужчина пожелал свежую молодую девушку, он обязан всю жизнь кормить толстую матрону и высохшую старуху; хрупкая жемчужина, призванная украсить его существование, становится отвратительным бременем: Ксантиппа — это один из тех женских образов, о которых мужчины всегда говорили с величайшим ужасом1. Но даже когда женщина молода, брак содержит в себе мистификацию, поскольку, стремясь привести эротизм в соответствие с требованиями общества, он может только убить его. А дело в том, что эротизм предполагает преобладание мгновения над временем, личности над коллективом; он утверждает разделение, а не связь, он противится любой регламентации; он содержит в себе враждебное обществу начало. Нравы никогда не подчинялись суровости установлений и законов; любовь во все времена утверждала себя вопреки им. В Греции и Риме чувственный лик любви был обращен к молодым людям и куртизанкам; одновременно плотская и платоническая куртуазная любовь предназначалась чужим женам. Тристан — это эпопея адюльтера. На рубеже XIX—XX веков, когда миф о женщине был создан заново, адюльтер становится темой всей литературы. Некоторые писатели, как, например, Бернстайн, изо всех сил отстаивая буржуазные институты, пытаются вернуть браку эротизм и любовь; но куда правдивее «Влюбленная» Порто-Риша, где показана несовместимость этих двух систем ценностей. Адюльтер может исчезнуть только вместе с браком. Ведь в некотором роде цель брака — привить мужчине иммунитет против собственной жены, остальные же женщины сохраняют в его глазах головокружительную привлекательность; к ним-то он и обращается. Женщины вступают в заговор. Они восстают против порядка, стремящегося их полностью обезоружить. Чтобы вырвать женщину у Природы, чтобы подчинить ее мужчине с помощью церемоний и контрактов, в ней признают человеческую личность

 

1 Мы видели, что и в Древней Греции, и в средние века это была тема многочисленных жалоб и стенаний.

 

 

 

К оглавлению

 

 

 

и наделяют ее свободой. Но свобода — это как раз то, что не поддается никакому подчинению; а если ее предоставляют существу, изначально обладающему губительной мощью, она становится опасной. Опасность эта возрастает оттого, что мужчина ограничивается полумерами; он принимает женщину в мужской мир, только делая ее прислугой и лишая трансцендентности; и полученная ею в приданое свобода может найти лишь негативное применение — она выражается в отказе от самой себя.

 

Только попав в неволю, женщина стала свободной; она отрекается от этой человеческой привилегии, чтобы вновь обрести мощь природного объекта. Днем она лицемерно играет роль послушной служанки, а ночью превращается в кошку, в лань; она снова покрывается чешуей сирены или, оседлав метлу, улетает водить сатанинские хороводы. Иногда эту ночную магию она обращает прямо на своего мужа; но куда предусмотрительнее скрыть свои метаморфозы от хозяина; в качестве жертвы избираются посторонние; они не имеют на нее прав, и для них она остается растением, источником, звездой, чародейкой. Получается, что неверность — ее предназначение; это единственный конкретный лик, который может обрести ее свобода. Она неверна даже независимо от своих желаний, мыслей, сознания; раз ее воспринимают как объект, она попадает в распоряжение любой субъективности, которая захочет ею завладеть; даже если ее запирают в гареме и прячут под покрывалами, нельзя быть уверенным, что она ни у кого не возбудит желания — а возбудить желание у постороннего уже значит нанести урон супругу и обществу. Но кроме того, она часто сама становится сообщницей этой предопределенности; только ложью и изменой может она доказать, что никому не принадлежит, и пойти наперекор мужским притязаниям. Потому-то так быстро возбуждается мужская ревность; мы знаем по легендам, что женщина может быть заподозрена без всякой причины и осуждена по малейшему подозрению, как Женевьева Брабантская или Дездемона; и даже без всякого подозрения Гризельду подвергают тяжелейшим испытаниям; легенда эта была бы лишена всякого смысла, если бы женщина изначально не казалась подозрительной; ее вину не надо доказывать — это она должна убеждать в своей невиновности. А потому ревность может быть неутолимой; мы уже говорили, что обладание никогда не может быть реализовано позитивно; человек не станет обладателем источника, из которого пьет воду, даже если запретит пить из него всем остальным, — и ревнивцу это хорошо известно. Женщина по сути своей такая же непостоянная, как вода — жидкая; и никакая человеческая сила не может идти вразрез с природной истиной. Во всей мировой литературе, будь то «Тысяча и одна ночь» luui «Декамерон», мы видим, как женские хитрости торжествуют над мужской осторожностью. В то же время мужчина делается "чоремщиком, исходя не только из своей индивидуалистской воли: общество делает его — отца, брата, супруга — ответственным за

 

 

 

 

 

поведение женщины. Ей предписывается блюсти целомудрие по соображениям экономического и религиозного свойства, поскольку каждый гражданин должен быть освидетельствован как сын своего отца. Но очень важно также обязать женщину в точности соответствовать той роли, которую предназначило ей общество. Мужчина предъявляет к женщине двойственное требование, чем обрекает ее на двуличие: он хочет, чтобы она принадлежала ему и в то же время оставалась чужой; он мечтает о служанке и ведьме одновременно. Но только в первом из этих желаний он признается публично; второе требование — скрытое, он прячет его в тайнике своего сердца, своей плоти; оно идет вразрез с моралью общества; оно — злое, как Другой, как строптивая природа, как «дурная женщина». Человек не посвящает себя всецело Добру, которое сам созидает, и которому вроде бы велит следовать; он сохраняет постыдную тайную связь со Злом. Но везде, где последнее дерзнет неосторожно показаться с открытым лицом, он объявляет ему войну. В ночном сумраке мужчина склоняет женщину к греху. Но среди бела дня он отвергает и грех, и грешницу. Женщины же, будучи грешницами в таинственном постельном ритуале, с тем большей страстью предаются публичному поклонению добродетели.

 

Подобно тому как мужской половой член был в первобытных обществах чем-то мирским, тогда как женский орган наделялся религиозными и магическими свойствами, вина мужчины в обществах более современных считается лишь незначительной выходкой; часто к ней относятся снисходительно; даже нарушив законы сообщества, мужчина продолжает ему принадлежать; это просто непутевое дитя, не несущее в себе угрозы глубинным основам коллективного порядка. Если же женщина ускользает от общества, она возвращается к Природе и демону и внутри коллектива выпускает на волю неконтролируемые силы зла. К порицанию, которое вызывает бесстыдное поведение, всегда примешивается страх. Если мужу не удается удержать жену в рамках добродетели, ее вина распространяется и на него; его несчастье в глазах общества выглядит бесчестием; нравы бывают настолько суровыми, что ему приходится убить преступницу, чтобы отмежеваться от ее преступления. В иных цивилизациях снисходительного супруга могут подвергнуть публичному осмеянию или же посадить голым на осла и провезти по улицам. Общество же позаботится и о том, чтобы вместо него покарать виновную, ибо она нанесла оскорбление не ему одному, а всему коллективу в целом. Исключительно суровыми были эти обычаи в суеверной, мистической, чувственной, запуганной плотью Испании. Кальдерон, Лорка, Валлье Инклан посвятили этой теме множество драм. В «Доме Бернарды Альбы» Лорки деревенские кумушки хотят наказать соблазненную девушку, приложив раскаленный уголь «к месту, которым она согрешила». В «Божественных речах» Валлье Инклана неверная жена представляется ведьмой, танцующей с демоном;

 

 

 

когда обнаруживается ее вина, вся деревня сбегается, чтобы сорвать с нее одежды, а потом утопить ее. Многие обычаи требовали именно раздеть грешницу; потом ее забрасывали камнями, как свидетельствует Евангелие, заживо хоронили, топили, сжигали. Смысл всех этих казней в том, что ее возвращали Природе, лишив прежде социального достоинства; своим грехом она выпустила на волю злые природные токи — искупление представляло собой нечто вроде священной оргии, когда, срывая одежды, избивая, умерщвляя виновную, женщины в свою очередь выпускали на волю флюиды, таинственные, но благотворные, поскольку действовали эти женщины в согласии с обществом.

 

Эта дикая суровость теряется по мере того, как ослабевают суеверия и развеивается страх. Однако в деревнях с недоверием смотрят на цыганок, у которых нет ни Бога, ни кола ни двора. Женщина, свободно пускающая в ход свои чары, — авантюристка, вамп, роковая женщина — по-прежнему вызывает опасение. В дурной женщине голливудских фильмов просматривается образ Цирцеи. Женщин сжигали как ведьм просто потому, что они были красивыми. А в ханжеском трепете, который ощущает провинциальная добродетель при виде женщин, ведущих дурную жизнь, продолжает жить ужас былых времен.

 

Именно эти опасности превращают женщину в захватывающую игру для мужчины, склонного к авантюризму. Отказавшись от прав супруга, не желая опираться на общественные законы, он хочет попробовать победить ее в одиночном бою. Он пытается присвоить женщину вместе со всем ее сопротивлением; он преследует в ней ту самую свободу, благодаря которой она от него ускользает. Тщетно. Здесь недооценивается свобода: свободная женщина часто остается свободной вопреки мужчине. Даже Спящая Красавица может, проснувшись, проявить недовольство, не узнать в том, кто ее будит, Прекрасного Принца и не улыбнуться. Это как раз случай Гражданина Кэйна: его подопечная воспринимается как угнетенная, а под великодушием его проступает стремление к могуществу и тирании; жена героя равнодушно слушает рассказы о его подвигах, Муза, о которой мечтает поэт, зевает, внимая его стихам. Амазонка может, заскучав, отказаться от боя, а может и выйти из него победительницей. Римлянки периода упадка и многие нынешние американки навязывают мужчинам свои капризы или свой закон. Где же Золушка? Мужчина хотел давать, и вдруг женщина начинает брать. Теперь уже не до игры — надо защищаться. С тех пор как женщина свободна, у нее есть лишь та судьба, которую она сама себе свободно создает. Отношения полов становятся отношениями борьбы. Став для мужчины ему подобной, она выглядит столь же устрашающе, как в те времена, когда она противостояла ему как чуждая природа. Кормящая, преданная, терпеливая самка оборачивается жадным, ненасытным зверем. Дурная женщина также уходит корнями в Землю, в Жизнь; но земля — это яма, а жизнь — беспощадная битва;

 

 

 

на смену мифу о хлопотливой пчеле, о курице-наседке приходит миф о ненасытных насекомых: о самке богомола, о паучихе; женщина видится уже не кормящей детенышей, но съедающей самца; яйцеклетка — уже не кладезь изобилия, но ловушка из инертной материи, в которой тонет оскопленный сперматозоид; матка, эта теплая, мирная и надежная пещера, становится засасывающим спрутом, плотоядным растением, пропастью содрогающегося сумрака; в ней живет змея, ненасытно поглощающая мужскую силу. Та же диалектика превращает эротический объект в волшебницу, занимающуюся черной магией, служанку — в предательницу, Золушку — в людоедку и вообще делает женщину врагом; так приходится расплачиваться мужчине за то, что он, покривив душой, утвердил себя как единственно существенное.

 

Между тем и это враждебное лицо — не окончательный облик женщины. Скорее, манихейство проникает в среду самих женщин. Пифагор ассоциировал доброе начало с мужчиной, а злое — с женщиной. Мужчины попытались преодолеть зло, присвоив себе женщину; частично им это удалось; но подобно тому, как христианство, принеся с собой идеи искупления и спасения, наделило слово «проклятие» всей полнотой смысла, так и дурная женщина полностью проявилась, столкнувшись лицом к лицу с женщиной освященной. На протяжении всех споров о женщине, длящихся со средних веков и по сей день, некоторые мужчины согласны признать только благословенную женщину своей мечты, другие же — проклятую женщину, этой мечте противоречащую. Но на самом деле мужчина потому и может обрести в женщине все, что у нее одновременно оба эти лица. Она — плотское, живое отражение всех ценностей и антиценностей, благодаря которым жизнь имеет смысл. Вот они, как на ладони, Добро и Зло, противостоящие друг другу в облике преданной Матери и коварной Любовницы; в древнеанглийской балладе «Сын мой Рэндал» молодой рыцарь умирает на руках у матери, отравленный своей любовницей. «Смола» Ришпена повествует о том же, только с большей патетикой и с изрядной долей дурного вкуса. Ангелоподобная Микаэла противопоставляется черной Кармен. Мать, верная невеста, терпеливая супруга заняты тем, что перевязывают раны, нанесенные мужчинам в сердце вампами и колдуньями. Между этими двумя ярко выраженными полюсами вырисовывается множество двусмысленных образов, жалких, ненавистных, грешных, жертв, кокеток, слабых, ангельских, демонических. А отсюда — множество типов поведения и чувств, влекущих к себе мужчину и его обогащающих.

 

Его завораживает сама сложность женщины: вот она, великолепная супруга, которой он может восхищаться по сходной цене. Кто она — ангел или демон? Неоднозначность превращает ее в Сфинкса, Под его покровительство был отдан один из известнейших публичных домов в Париже. В великую эпоху Женственности, во времена корсетов, Поля Бурже, Анри Батая и френч-кан-

 

 

 

 

 

кана неистощимая тема Сфинкса неистовствует в комедиях, стихах и песнях: «Кто ты, откуда ты, загадочный Сфинкс?» До сих пор люди продолжают мечтать и спорить о женской тайне. Именно для того, чтобы сохранить эту тайну, мужчины долго умоляли женщин не отказываться от длинных платьев, нижних юбок, вуалей, длинных перчаток, высоких ботиков — все, что подчеркивает в Другом его отличие, делает его более желанным, поскольку мужчина хочет присвоить себе Другого именно как такового. Мы видим, как Ален-Фурнье в своих письмах упрекает англичанок за мальчишеское рукопожатие — его приводит в волнение стыдливая сдержанность француженок. Чтобы женщине могли поклоняться как далекой принцессе, она должна оставаться таинственной, неведомой; не похоже, чтобы Фурнье был чересчур почтителен к женщинам, встретившимся ему в жизни, но все, что было чудесного в детстве, юности, всю ностальгию по потерянному раю он воплотил в женщине — женщине, чья основная добродетель — быть недоступной. Белым с золотом нарисовал он портрет Ивонн де Гале. Но мужчинам милы даже женские недостатки, если за ними кроется тайна. «У женщины должны быть капризы», — авторитетно заявил один мужчина благоразумной женщине. Каприз непредсказуем; он сообщает женщине постоянно меняющуюся грацию струящейся воды; ложь украшает ее сверкающими переливами; кокетство и даже развращенность придают ей опьяняющий аромат. Именно такая разочаровывающая, ускользающая, непонятная, двуличная, она лучше всего соответствует противоречивым желаниям мужчин; она — Майя с ее бесчисленными превращениями. Стало уже общим местом изображать Сфинкса в виде молодой девушки; мужчины считают девственность одной из самых волнующих тайн, тем более что сами они ведут себя намного вольнее; чистота молодой девушки позволяет надеяться, что под невинностью скрывается развращенность и самые разнообразные пороки; еще близкая животному и растительному миру, уже послушная принятым в обществе обычаям, она и не ребенок и не взрослая; ее робкая женственность вызывает не страх, а только умеренное беспокойство. Понятно, что такому воплощению женской тайны отдается предпочтение. Однако, поскольку «настоящая девушка» исчезает, ее культ немного устарел. Зато тип проститутки, чей облик Гантийон придает Майе в одной нашумевшей пьесе, во многом сохраняет свой престиж. Это один из самых пластичных женских типов, дающих наибольший простор для великой игры пороков и добродетелей.

 

Для робеющего пуританина она воплощает зло, стыд, болезнь, проклятье; она вызывает ужас и отвращение; она не принадлежит никому из мужчин, но отдается всем и живет на вырученные средства; тем самым она обретает ужасающую независимость похотливых богинь-матерей первобытной эпохи и воплощает Женственность, не утвержденную мужским обществом, по-прежнему несущую в себе пагубные силы; во время полового ак-

 

 

 

 

 

та мужчина не может воображать, что обладает ею, — это он оказывается во власти демонов плоти; англосаксы, в глазах которых плоть в той или иной степени проклята, особенно остро ощущают при этом унижение, нечистоту. Зато мужчине, не чурающемуся плоти, нравится, что в проститутке она утверждает себя щедро и вызывающе; он увидит в ней прославление женственности, не опошленной никакой моралью; на теле ее он обнаружит магические свойства, некогда роднившие женщину со светилами и морями; когда мужчина вроде Миллера спит с проституткой, он воображает, что исследует пропасти жизни, смерти, космоса; он соединяется с Богом в глубине влажного мрака гостеприимного влагалища. Поскольку падшая женщина — своего рода пария, изгнанная из мира лицемерной морали, ее можно рассматривать как опровержение всякой официальной добродетели; сама низость падения роднит ее с настоящими святыми; ибо кто был унижен, возвысится; Христос благосклонно отнесся к Марии Магдалине; грех отворяет небесные врата скорее, чем притворная добродетель. А потому именно у ног Сони Раскольников поступается мужским высокомерием и гордыней, приведшими его к преступлению; убийство распалило в нем стремление к разрыву, живущее в каждом мужчине, — и смиренная, всеми покинутая, униженная проститутка может лучше, чем кто бы то ни было, принять у него признание и раскаяние1. Выражение «fille perdue» — «потерянная девица» вызывает волнующие ассоциации; многие мужчины мечтают потерять себя; это не так-то просто, не всем удается легко и естественно достичь Зла в его позитивном обличье; даже демонам претят чрезмерные преступления; женщина позволяет себе, не слишком рискуя, служить черные мессы, где Сатану упоминают, но специально не приглашают; она вне мужского мира — и связанные с ней действия на самом деле не ведут ни к каким последствиям; в то же время она человек, а значит, с помощью нее можно выразить протест против человеческих законов. От Мюссе до Жоржа Батая самый омерзительный и соблазнительный разврат — это посещение «девиц». Именно в женщинах ищут Сад и Захер-Мазох удовлетворения одолевающих их желаний; их ученики и большинство мужчин, имеющих «порочные» склонности, чаще всего обращаются к проституткам. Из



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.