Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Германцы и скандинавы 5 страница



По поводу «рода амазонок» триумфатор, видимо, решил себе польстить – куда бы ни помещали античные авторы мифических амазонок, но среди германцев их до тех пор явно не наблюдалось. Вероятно, в плен к римлянам попали готские женщины из обоза, которые, по традиции, взяли в руки оружие, когда положение стало угрожающим. Но гордому римлянину показалось, что победа над «амазонками» будет выглядеть более достойно. Тем более что по поводу этого триумфа ему уже пришлось выслушать упреки, связанные с сирийской царицей Зенобией: «Некоторые упрекали его в том, что он, храбрейший муж, вел в своем триумфе женщину, словно какого‑то полководца». Впрочем, воительница Зенобия действительно была выдающимся полководцем и прекрасным солдатом. Она не только руководила боевыми действиями, но и бывала на солдатских сходках, «которые она всегда посещала, словно мужчина». Она появлялась перед солдатами, «набросив себе на плечи императорский военный плащ… со шлемом на голове». Она скакала на конях, совершала пешие походы со своими пехотинцами, «охотилась… со страстностью испанцев» и «часто пила с вождями». Император Аврелиан писал о ней:

«Слышу, отцы сенаторы, что меня упрекают, говорят, что вести Зенобию в моем триумфе было делом, не достойным мужчины. Право, те, кто упрекает меня, не находили бы для меня достаточных похвал, если бы знали, что это за женщина, как разумны ее замыслы, как непреклонна она в своих распоряжениях, как требовательна по отношению к воинам, как щедра, когда этого требует необходимость, как сурова, когда нужна строгость. Могу сказать, ее достижением было то, что Оденат (пальмирский царь, муж Зенобии. – О. И.) победил персов и, обратив в бегство Сапора, дошел до самого Ктесифона. Могут утверждать, что все восточные народы и египтяне испытывали такой страх перед этой женщиной, что ни арабы, ни сарацины, ни армяне не смели пошевельнуться».

 

Но вернемся к германцам, а именно к славному народу лангобардов, о котором в восьмом веке подробно писал их историк, Павел Диакон.

Павел Диакон, как и триумфатор Аврелиан, тоже допускает мысль, что «в самых глухих местах Германии» существует племя амазонок, хотя это и представляется ему маловероятным. С ними, по преданию, сражался один из легендарных королей лангобардов – Ламиссион. Впрочем, история этого монарха с самого начала полна изумительных событий.

Диакон сообщает, что примерно в четвертом веке нашей эры, в правление короля Агельмунда, «некая блудница родила одновременно семь младенцев, и жестокая мать, отказавшись от них, бросила их, как зверей, в водоем». Тех, кто усомнился в возможности родить семерых детей одновременно, историк отсылает к «старым историям», утверждая, что и девять детей «сразу» родить нетрудно – «подобное чаще всего случалось у египтян». Проезжавший мимо этого водоема Агельмунд вытащил одного из младенцев и, «движимый милосердием, предсказал ребенку великое будущее».

Король не обманулся в своих ожиданиях насчет мальчика, которому дали имя Ламиссион (от слова «лама» – водоем). «Возмужав, он превратился в столь крепкого юношу, что сделался самым воинственным и после смерти Агельмунда стал править королевством». Однажды, когда Ламиссиону во главе своего войска довелось пересекать реку, «амазонки запретили им переход». Спор двух племен (и полов) постановили разрешить поединком между королем и одной из женщин: «было условлено, что если амазонка победит Ламиссиона, то лангобарды отступят, а если ее победит Ламиссион, как и случилось, то они разрешат им свободно переправиться через реку». Поединок проходил в воде, и Ламиссион, как истинный сын водной стихии, победил: «сразился в реке с самой храброй из них, убил ее и этим… добыл большую славу лангобардам» – очевидно, воинственные женщины считались у германцев серьезными противниками.

Впрочем, описав подвиг короля лангобардов, летописец тут же подвергает его, а заодно и само существование амазонок вполне обоснованному сомнению. Он пишет: «Но очевидно, что этот рассказ недостоверен. Ведь все, кто сведущ в древней истории, знают, что народ амазонок, даже если существовал когда‑то давно, исчез, а если подобный род женщин и сохранился до этого времени, то историки его не знали или едва могли описать. Но все же я от некоторых слышал, что до сегодняшнего дня в самых глухих местах Германии существует этот народ».

Интересно, что тот же Павел Диакон, рассказывая о происхождении народа лангобардов, приводит миф о том, как женщины их предшественников винилов уподобили себя мужчинам, завязав свои длинные волосы под подбородками наподобие бороды. Возможно, древним воительницам германских племен действительно приходилось с помощью столь нехитрого маскарада вводить в заблуждение противников. Но согласно Павлу Диакону, это было сделано для того, чтобы обмануть самого бога Годана (Одина). Правда, в изложении летописца не вполне понятно, почему будущие лангобарды не могли в этой ситуации обойтись силами, точнее, бородами самих мужчин. Но эта история, видимо, все же заслуживает доверия, поскольку, кроме Павла, ее излагает и анонимный автор текста «Происхождение народа лангобардов»:

«Существует остров, называемый Скадан, это значит „на севере“, и там живут многие народы. Между ними был небольшой народ, который звали винилами, и у них была женщина, именем Гамбара, у нее было двое сыновей; один звался Ибор и другой – Айо. Вместе со своей матерью Гамбарой властвовали они над винилами. Но поднялись против них герцоги вандалов, именами Амбри и Асси, вместе с их народом и молвили винилам: „Или платите нам дань, или готовьтесь к войне и сражайтесь с нами“. На это ответили Ибор и Айо с их матерью Гамбарой и рекли: „Для нас лучше снарядиться к битве, нежели платить дань вандалам“. И взмолились тогда Амбри и Асси, герцоги вандалов, Одину, дабы дал он им победу над винилами. Один, отвечая, сказал: „Кого первым увижу я при восходе солнца, тому и присужу победу“. В то же время просила и Гамбара и оба ее сына Ибор и Айо, что были князьями винилов, Фрейю, супругу Одина, чтоб помогла она винилам. И дала Фрейя совет: когда начнет вставать солнце, должны прийти винилы, и их женщины должны счесать свои волосы на лицо на манер бород и прийти со своими мужьями. И обошла, когда посветлело небо и солнце должно было всходить, Фрейя, супруга Одина, вокруг кровати, в которой лежал ее муж, и повернула его лицо на восход, и разбудила его. И когда открыл он глаза, то увидел винилов и их женщин, чьи волосы висели перед лицом. И сказал он: „Кто эти длиннобородые (Langbaerte)?“ И сказала Фрейя Одину: „Господин, ты дал им имя, дай же теперь им и победу“. И дал он им победу, так что защищались они по совету его и одержали победу. С того времени стали винилы зваться лангобардами (Langobarden)».

Надо отметить, что Фрейя (кстати, чаще ее называют женой не Одина, а Ода) в этой ситуации взяла на себя несвойственные ей функции. В германо‑скандинавской мифологии войной ведали боги‑мужчины и валькирии (которые были низшими божествами или даже смертными девушками). Высшие боги‑асы сражались сами, ведали людскими войнами и готовились к последней, заранее обреченной на поражение битве с хтоническими чудовищами – Рагнарёку. Для этой битвы Один и собирал в своих чертогах – Вальгалле – погибших воинов эйнхериев. Жены асов в военные дела не вмешивались. Хотя Снорри Стурлусон в «Младшей Эдде» и говорит о богах‑асах: «Но и жены их столь же священны, и не меньше их сила», – эту силу богини предпочитали употреблять в мирных целях.

Правда, сама Фрейя, ведавшая плодородием, красотой и любовью, имела одно на первый взгляд странное, противоречащее ее основным занятиям пристрастие. В своих чертогах она тоже собирала павших воинов, деля убитых пополам с Одином. Снорри пишет: «Владения ее на небе зовутся Фолькванг (Поле боя. – О. И.). И когда она едет на поле брани, ей достается половина убитых, а другая половина Одину». Снорри вторит «Старшей Эдде», которая сообщает о Фолькванге:

 

…Там Фрейя решает,

где сядут герои;

поровну воинов,

в битвах погибших,

с Одином делит.

 

Но противоречие, связанное с тем, что богиня любви и плодородия ездит по полю битвы и собирает себе армию, – лишь кажущееся. Ведь в чертоги Фрейи попадали не только воины, но и девушки, умершие до замужества. Таким образом, Фрейя превращала свои палаты не в казарму, а скорее в «дом свиданий». В. Петрухин в книге «Мифы древней Скандинавии» пишет: «Эти занятия Фрейи, связанные с загробным миром, кажутся далекими от культа плодородия и любви, но в действительности она покровительствует любви и на том свете…» Да и по полю битвы Фрейя ездит не на боевых конях, а на двух кошках, впряженных в колесницу… Таким образом, единственная германо‑скандинавская богиня, имевшая, на первый взгляд, отношение к войне, оказывается существом сугубо мирным.

Правда, в так называемом втором Мерзебургском заклинании (заговоре, написанном на рубеже тысячелетий и направленном против хромоты коня) упоминается некая богиня Синтгунт, имя которой переводится как «(в) пути битву (имеющая)». Богиню эту отождествляют с солнцем; в заклинании она вместе с другими богами и богинями должна была ограждать «от вывиха кости, и от вывиха крови, и от вывиха сустава: кость к кости, кровь к крови, сустав к суставу да приклеятся». Но на какую именно битву намекало имя богини‑целительницы и чем она, кроме лечения лошадей, должна была в этой битве заниматься – неизвестно.

Упоминается в «Младшей Эдде» и некая сверхъестественная старуха Элли – мастер борьбы. С ней вступает в единоборство Тор – второй по значимости бог пантеона, знаменитый боец, защитник богов и людей от великанов. «…Чем больше силился Тор повалить старуху, тем крепче она стояла. Тут стала наступать старуха, и Тор еле удержался на ногах. Жестокою была схватка, да недолгою: упал Тор на одно колено». Но потом выяснилось, что Тор зря старался – старуха была непобедима, ведь она воплощала отнюдь не воинские доблести, а старость, бороться с которой бесполезно. Поэтому приравнять ее к богиням, имеющим хотя бы отдаленное отношение к войне и битвам, можно лишь с очень большой натяжкой.

Но мирный нрав германо‑скандинавских богинь с лихвой искупался характером и обычаями дев‑воительниц валькирий. Правда, валькирии – не только воительницы. Снорри пишет, что они «прислуживают в Вальгалле, подносят питье, смотрят за всякой посудой и чашами». Но кроме того, «Один шлет их во все сражения, они избирают тех, кто должен пасть, и решают исход сражения». Недаром слово «валькирия» переводится как «выбирающая убитых».

В «Старшей Эдде», в «Речах Гримнира», Один говорит:

 

Христ и Мист

пусть рог мне подносят,

Скеггьёльд и Скёгуль,

Хильд и Труд,

Хлёкк и Херфьётур,

Гейр и Гейрёлуль,

Рандгрид и Радгрид

и Регинлейв тоже

цедят пиво эйнхериям.

 

Имена некоторых валькирий неясны, другие – поддаются расшифровке. Так, Хильд означает «битва», Труд – «сила», Хлёкк – «шум», «битва», Херфьётур – «путы войска». Есть и не слишком воинственные имена: Христ значит «потрясающая», а Мист – «туманная». Кроме того, Снорри называет еще трех валькирий: Гунн (битва), Рота (сеющая смятение) и Скульд (долг). Последняя по совместительству является младшей из норн – богинь, прядущих нити судьбы.

Остальные валькирии тоже не чужды рукоделия, хотя и достаточно своеобразного. «Сага о Ньяле» рассказывает о том, как в 1014 году, в день битвы при Клонтарфе (в которой король Ирландии Бриан ценой собственной жизни победил норманнского конунга Сигтрюгга и его союзников), некто Дёрруд увидел, что двенадцать всадников подъехали к дому, где женщины занимаются рукоделием, и вошли внутрь. «Он подошел к этому дому, заглянул в окошко и увидел, что там внутри сидят какие‑то женщины и ткут. У станка вместо грузил были человеческие головы, утком и основой были человеческие кишки, нить подбивалась мечом, а вместо колков были стрелы». Ткачихи пели:

 

Соткана ткань

Большая, как туча,

Чтоб возвестить

Воинам гибель.

Окропим ее кровью.

Накрепко ткань,

Стальную от копий,

Кровавым утком

Битвы свирепой

Ткать мы должны.

 

Сделаем ткань

Из кишок человечьих.

Вместо грузил

На станке черепа,

А перекладины –

Копья в крови.

Гребень – железный,

Стрелы – колки.

Будем мечами

Ткань подбивать.

 

Валькирии далее сообщили, что ткут боевой стяг, «мечи обнажив», и что им предстоит выбирать, «кто в сече погибнет». Они предсказывают итог предстоящей битвы, пророчат смерть «Бриану‑конунгу» и сообщают, что «Сигурда‑ярла копья пронзят». Впрочем, валькирии не только сеют смерть – они же обещают защитить жизнь конунга Сигтрюгга.

 

Страшно теперь

Оглянуться. Смотри!

По небу мчатся

Багровые тучи.

Воинов кровь

Окрасила воздух, –

Только валькириям

Это воспеть!

 

Интересно, что валькирии, как некогда амазонки, не пользовались седлами. Они пели:

 

Мечи обнажив,

На диких конях,

Не знающих седел,

Прочь мы умчимся.

 

Только амазонки греческих мифов ездили без седел по той причине, что седла еще не были изобретены. А почему ездили таким неудобным образом валькирии – в эпоху, когда уже существовали не только седла, но и стремена, – остается загадкой… Завершив работу, воинственные ткачихи «разодрали свою ткань сверху донизу и порвали ее в клочья, и каждая из них взяла то, что у нее осталось в руке». Потом они «сели на коней и ускакали, шестеро – на юг и шестеро – на север».

Надо отметить, что, хотя основным занятием валькирий была забота о сражающихся и павших воинах, сами они тоже могли принимать участие в битвах. Об этом говорит, например, такой эпизод. Когда конунгу Хельги однажды в целях конспирации пришлось переодеться рабыней и молоть зерно на ручной мельнице, его недруги обратили внимание на то, что рабыня вертит жернова с отнюдь не женской силой. На что один из присутствующих возразил:

 

Дива тут нет,

что грохочет основа, –

конунга дочь

жернов вращает;

носилась она

над облаками,

сражаться могла,

как смелые викинги,

прежде чем Хельги

в плен ее взял…

 

В песнях «Старшей Эдды» повествуется о валькирии Сигрдриве, которая, надев кольчугу, спит на горе в ограде из щитов. Валькирия рассказала разбудившему ее Сигурду, что она нарушила приказ Одина и в бою отдала победу не тому, кому велел верховный бог. Один обещал победу старому конунгу Хьяльм‑Гуннару, а Сигрдрива пожалела его противника Агнара, которого «никто не хотел взять под свою защиту». Добросердечная валькирия спасла незадачливого Агнара (причем совершенно бескорыстно, ибо ни о какой любви у них речь не шла), а Хьяльм‑Гуннара погубила. За это Один «уколол ее шипом сна и сказал, что никогда больше она не победит в битве и что будет отдана замуж». Против замужества как такового валькирия ничего не имела, но она «дала обет не выходить замуж ни за кого, кто знает страх», после чего перспективы брака для нее отодвинулись на неопределенное время.

Видимо, воина, который совсем не знал бы страха, найти было достаточно трудно, поскольку о замужестве Сигрдривы далее ничего не говорится. Но в следующих песнях «Эдды» Сигрдрива каким‑то неуловимым образом превращается в деву‑воительницу Брюнхильд, которая живет в доме своего брата Атли. Атли предупредил сестру, что она получит свою долю наследства только в том случае, если выйдет замуж. Воительница пришла в смятение:

 

…Убивать ли бойцов мне?

Кольчугу надев,

Разить ли дружинников

Брату в подмогу?

 

В конце концов Брюнхильд выполняет волю брата и выходит замуж. Но в результате козней и путаницы в мужья ей достается не великий герой Сигурд, о котором мечтала воинственная невеста, а некто Гуннар, который хотя и был знатным конунгом, но подвигов, равных подвигам Сигурда, не совершал. После того как Сигурд, который волею судьбы стал мужем другой женщины, погибает, Брюнхильд надевает кольчугу и пронзает себя мечом. По дороге в Хель, царство мертвых, она вспоминает, как была валькирией, – теперь «Эдда» отождествляет ее с героиней песен о Сигрдриве.

Этот же сюжет лег в основу «Саги о Вёльсунгах», записанной в тринадцатом веке. Здесь опальная валькирия Брюнхильд, дочь и сестра конунгов, – не только воительница, но и в рукоделии «она искуснее всех женщин». Ей были ведомы «руны и прочие знания на всякие случаи жизни». При этом она «носила шлем и броню и ходила в бой», имя ее происходит от слов «брюн» – «броня» и «хильд» – «битва». Она называла себя «девой шита» и так говорила о себе: «…ношу я шлем с конунгами ратей; им прихожу я на помощь, и мне не наскучили битвы… Сражалась я в битве вместе с русским конунгом, и окрасились доспехи наши людской кровью, и этого жаждем мы вновь».

«Песнь о нибелунгах», написанная на схожий сюжет в эпоху победившего христианства, уже не могла считать Брюнхильд (в русском переводе «Брюнхильда») валькирией. Ни Вальгаллы, ни Одина, собирающего воинов для последней битвы богов, к этому времени уже не было. Не было и валькирий, по небу же теперь летали только ангелы. Поэтому в «Песни о нибелунгах» Брюнхильда – вполне земная женщина. Но воинственность ее от этого не уменьшается, скорее наоборот. И валькирии, которые помимо прочего прислуживали эйнхериям, разливали пиво и охотно одаривали героев своей любовью, кажутся скромными девочками на фоне норовистой богатырши.

 

Царила королева на острове морском,

Была она прекрасна и телом, и лицом,

Но женщины сильнее не видел мир досель.

Она могла, метнув копье, насквозь пробить им цель

 

И, бросив тяжкий камень, прыжком его догнать.

В трех состязаньях с нею был верх обязан взять

Любой, кто к королеве посвататься решался,

Но, проиграв хотя б одно, он головы лишался.

 

Король Гунтер, мечтавший о браке с воинственной королевой и готовый рискнуть головой, едва не отказался от поединка, когда увидел, как Брюнхильда снаряжается на битву:

 

Хоть щит ее широкий из золота и стали

Четыре сильных мужа с натугой поднимали

И был он посредине в три пяди толщиной,

Справлялась с ним играючи она рукой одной.

 

…Затем велела дева копье себе подать.

Она его умела без промаха кидать.

Огромно было древко тяжелого копья

И остры наконечника каленые края.

 

На то копье железа истратили немало –

Четыре с половиной четверика металла.

Три воина Брюнхильды несли его с трудом,

И горько пожалел король о сватовстве своем.

 

Державный Гунтер думал: «Да что же здесь творится?

Сам черт живым не выйдет из рук такой девицы…»

 

Трудно сказать, что бы случилось в этой ситуации с чертом, но Гунтер, во всяком случае, не сносил бы головы, если бы не его друг Зигфрид, который, укрывшись плащом‑невидимкой, принял участие в сражении. В результате бились двое против одной, да и применение волшебного плаща явно не служило к чести обоих героев. Но победа над воинственной королевой была одержана, и свадьбу сыграли. Однако в первую же ночь новобрачная обиделась на мужа, который во время свадебного пира не ответил на ее вопрос. Снести такого оскорбления «амазонка» не могла и решила отказать супругу в радостях брачной ночи.

 

Сорочку на Брюнхильде король измял со зла.

Стал брать жену он силой, но дева сорвала

С себя свой крепкий пояс, скрутила мужа им,

И кончилась размолвка их расправой с молодым.

 

Как ни сопротивлялся униженный супруг,

Он был на крюк настенный повешен, словно тюк,

Чтоб сон жены тревожить объятьями не смел.

Лишь чудом в эту ночь король остался жив и цел.

 

Для того чтобы воспользоваться своими супружескими правами, королю вновь пришлось прибегнуть к помощи друга. Зигфрид пообещал, что смирит королеву в темноте, но лишать ее девственности не будет, предоставив это законному супругу. Но и такая упрощенная задача не сразу удалась «храбрейшему из мужей».

 

Как Зигфрид ни боролся с могучею женой,

Ей удалось его зажать меж шкафом и стеной.

 

«Увы! – храбрец подумал. – Пропали все мужья,

Коль здесь от рук девицы погибну нынче я:

Как только разнесется везде об этом весть,

Забудут жены, что на них управа в доме есть».

 

Впрочем, семейная жизнь германцев в результате урона не потерпела – в конце концов Зигфрид справился со своей противницей, после чего скромно удалился, предоставив мужу воспользоваться плодами чужой победы. Но обман не прошел даром: правда всплыла наружу, и ссора двух королев, Брюнхильды и жены Зигфрида, прекрасной Кримхильды, привела к самым печальным последствиям. Однако это были уже чисто женские интриги, хотя и обернувшиеся большой войной и гибелью королевства, но уже не имеющие отношения к теме «амазонок».

 

Похожую брачную ночь устроила своему супругу еще одна воинственная героиня скандинавского эпоса, королева Олёв, о которой рассказывает «Сага о Хрольве Жердинке и его воинах». Олёв была правительницей Саксланда. «Она вела себя как конунг‑воитель, ходила со щитом и в кольчуге, подпоясанная мечом и со шлемом на голове. Нрав ее был таков: видом милая, а душою суровая и неприступная. В те времена люди говорили, что она была лучшей невестой в Северных Странах, о которой только знали люди, но она, однако, не хотела выходить замуж. Вот конунг Хельги прослышал об этой гордой королеве и посчитал, что его великая слава возрастет, если он женится на этой женщине, хотелось бы ей этого или нет».

Конунг отправился свататься, прихватив с собой целую армию, и застал королеву врасплох. Она поняла, что не успеет собрать войско и дать отпор настойчивому жениху. Свадьба была сыграна в тот же день. «Вечером тогда много пили, до самой ночи, и королева была очень весела, и никто не мог бы сказать, что она не рада этому браку». Но расчет Олёв оказался правильным: новобрачный на радостях хватил лишнего и оказался не способен ни к каким битвам – ни любовным, ни военным. «Королева же воспользовалась этим и уколола его сонным шипом». После чего «она сбрила ему все волосы и измазала дёгтем. Затем она взяла один кожаный мешок и положила туда немного одежды. После этого она затолкала конунга в этот мешок… и велела отнести его к кораблям. Тогда она разбудила его людей и сказала, что их конунг идет к кораблям и хочет отплывать, потому что сейчас хороший попутный ветер».

Пока похмельные соратники конунга выясняли, что за огромный кожаный мешок появился на борту их драккара и куда же делся сам конунг, пока они извлекали молодожена из мешка и смывали с него деготь, королева Олёв успела собрать многочисленное войско, «и конунг Хельги увидел, что теперь нет возможности напасть на нее. Они услышали с берега звуки труб и боевой сигнал. Конунг увидел, что наилучшим будет как можно быстрее убраться восвояси».

 

Саксон Грамматик, с упоминания о котором началась эта глава, приводит в своей обширнейшей хронике биографии нескольких «амазонок» из народа данов. И хотя реальность этих женщин историки ставят под сомнение, но по крайней мере в одном из пластов реальности – в мире саги и эпоса – «амазонки» знаменитого хрониста, уж во всяком случае, были ничуть не менее реальны, чем, например, преступная валькирия Сигрдрива. Поэтому авторы настоящей книги последуют за историком данов и перескажут с его слов замечательную биографию Алфхильды, принцессы, пиратки и королевы.

Алфхильда была дочерью короля готов Сиварда, жившего примерно в пятом веке. Будущая пиратка славилась исключительной скромностью и даже ходила в чем‑то наподобие паранджи, «дабы ее красота не будила страсти в окружающих», что отнюдь не считалось обязательным для германских дев. Но и такая экстремальная скромность казалась королю Сиварду недостаточной защитой для дочери, и он заточил ее в уединенных палатах, охраняемых ядовитыми змеями. А на случай, если какой‑либо мужчина, не убоявшись змей и прельстившись зрелищем паранджи, попытался бы проникнуть в палаты, королем был издан приказ рубить нечестивцу голову и выставлять ее на колу на всеобщее обозрение к устрашению окружающих. Впрочем, головы рубили только тем, чьи попытки проникнуть к принцессе оканчивались неудачей. Смельчаку, который сумел бы преодолеть заслон, была обещана амнистия. И такой смельчак нашелся. Им оказался некто Алф, сын короля данов Сивальда. Уничтожив змей и пробравшись в заветные покои, принц потребовал руки красавицы. Однако Сивард, как это ни удивительно, оказался поборником женской эмансипации и объявил, что не может неволить дочь: она сама должна сделать свой выбор. Вообще говоря, выбирать принцессе было особо не из кого, ибо Алф оказался единственным выжившим претендентом и на второго такого надежды не было. Поэтому Алфхильда в разговоре с матерью весьма благожелательно отозвалась о своем поклоннике и о его смелости. Но королева придерживалась другой точки зрения. Быть может, ей попросту не хотелось расставаться с дочерью, во всяком случае, она обвинила принцессу в распутстве и в том, что та пленилась красивыми глазами жениха. Почтенная матрона объяснила девушке, что ее добродетель находится под угрозой. Но эта воспитательная акция привела к совершенно непредсказуемым последствиям: Алфхильда «поменяла женскую одежду на мужскую и, не будучи более скромнейшей из девиц, начала жизнь воинственного морского разбойника».

Алфхильда собрала шайку девушек, которые «придерживались таких же взглядов», и вместе с ними отправилась туда, где банда разбойников оплакивала своего погибшего в битве главаря. Паранджу принцесса к этому времени, судя по всему, сняла, потому что разбойники, увидев девицу, немедленно «сделали ее своим пиратским капитаном за ее красоту». Пираты сильно рисковали, выдвигая такой странный критерий для столь серьезного дела, как морской разбой. Но на этот раз фортуна оказалась на их стороне: Алфхильда быстро освоилась и «свершала дела, которые выходят за пределы женской доблести».

Отвергнутый жених тем временем пустился вдогонку за бежавшей невестой. В конце концов флот королевского сына столкнулся в море с превосходящими силами пиратки. Люди Алфа протестовали против неравной битвы, но принц придерживался строгих представлений о чести. Бой был принят. На стороне пиратов помимо Алфхильды сражались и другие женщины. Быть может, дрались они и неплохо, но, несмотря на численное превосходство, победа оказалась за мужчинами. Впрочем, о том, кто одержал окончательную победу в этой битве, сказать трудно. Один из соратников Алфа, Боргар, сбил шлем с головы Алфхильды и, «увидев гладкость ее подбородка, заявил, что предпочитает сражаться поцелуями, а не оружием». Об убитых Саксон Грамматик не сообщает. Но он повествует о том, как в конце концов захвативший Алфхильду Алф «заставил ее сменить свою мужскую одежду на женскую, а потом родил с ней дочь Гуриду». Что же касается Боргара, то он женился на пиратке Гроа и родил с ней сына Харальда.

Вторая «амазонка», о которой пишет Саксон Грамматик, знаменитая Ладгерда, жила в девятом веке. Предание, а вслед за ним и автор «Истории данов» связывают ее имя с легендарным датским конунгом из рода Инглингов по имени Рагнар и по прозвищу Лодброк, что значит «волосатые штаны». Но прославился Рагнар отнюдь не только замечательными штанами. В те годы шведский конунг Фре победил Сиварда, конунга Норвегии, и для пущего посрамления поверженного противника «заковал жен из рода Сиварда в оковы, поместил в бордель и предал их публичному поруганию». Рагнар, приходившийся внуком поверженному Сиварду, решил отомстить и за него, и за поруганных женщин. Когда он прибыл в Норвегию, многочисленные женщины, которые уже пострадали от насилия или же опасались его в будущем, «рьяно устремились в его лагерь в мужском облачении, заявляя, что они предпочтут смерть позору». Среди этих женщин была и некая Ладгерда – «умелая воительница, которая, будучи девушкой, обладала мужеством мужчины и сражалась в передних рядах среди храбрейших воинов, распустив волосы по плечам. Все поражались ее свершениям, потому что женщину в ней выдавали только ниспадающие на спину локоны».

Когда Рагнар отомстил убийце своего деда, он решил выяснить, что за «амазонку» он видел в передних рядах своего войска, и объявил, что приписывает свою победу этой единственной женщине. Узнав, что она была благородного происхождения, Рагнар отправил к ней сватов. «Амазонка» отвергла сватовство с внутренним презрением, которое побоялась высказать открыто. Она оставила королю надежду на то, что его страсть будет удовлетворена, но приказала, чтобы у ее порога с тех пор сидели на привязи медведь и собака, «надеясь охранить себя от пылких поползновений поклонника с помощью зверей». Но победителя шведов медведем было не запугать. Он силой оружия прорвался через заслон и сделал несговорчивую «амазонку» своей женой, родив с нею двух дочерей, чьи имена до летописца не дошли, и сына Фридлейфа.

Через некоторое время воинственная жена наскучила Рагнар. Он решил жениться на Торе, дочери шведского короля Геродда. Что же касается первой супруги, то Рагнар «вспомнил, что она когда‑то давно натравила на него самых свирепых зверей, чтобы они убили его». Такого воспоминания супружеская любовь Рагнара не выдержала, и он уехал в Швецию и женился на другой. Но через некоторое время в Дании вспыхнула гражданская война, в которой Рагнар решил принять участие. Ему понадобилась военная помощь, и он вспомнил о первой жене. Ладгерда со вторым мужем и взрослым сыном собрала флотилию из ста двадцати кораблей и отправилась на зов. В боях Ладгерда вновь покрыла себя воинской славой. Но как жена и королева она оказалась не на высоте. Быть может, старая любовь оказалась сильнее новой. Так или иначе, вернувшись из битвы, Ладгерда спрятала под одеждами наконечник копья и ночью заколола своего второго мужа, узурпировав его титул и трон.

 

Скандинавские саги довольно часто рассказывают о воинственных женщинах. Как правило, это королевы, которые держатся за свою власть и не желают делиться ею с возможными женихами. Тема отвергнутого сватовства чаще напоминает бродячий сказочный мотив, чем реальную жизнь. И археологические находки на территории скандинавских стран не слишком часто говорят о северных «амазонках». И все‑таки погребения женщин с оружием здесь встречаются. Так, в одном из датских погребений девятого века в Гердрупе была найдена могила современницы коварной Ладгерды. Женщину похоронили с копьем. Видимо, она прекрасно могла постоять за себя, потому что убитый с нею раб оружия не имел и предназначался не для охраны, а для услуг. А в Норвегии, в Оснесе, было найдено погребение десятого века, где голова вооруженной женщины покоилась на боевом щите. Это наводит на мысли о «девах щита» – именно так в германо‑скандинавском эпосе назывались девушки, которые предпочитали меч и битву ткацкому станку и играм с подругами. И если реальность валькирий, носившихся по небу на своих конях, вызывает резонные сомнения, то «девы щита», безусловно, существовали, хотя и было их, судя по всему, очень немного.

 



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.