Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Германцы и скандинавы 3 страница



В рассуждениях Бакаева есть некоторая логика, хотя для того, чтобы признать два племени принадлежащими к одному народу, необходимо установить еще и общность культурных традиций. Что же касается гаргарейцев (гаргаров), то о них действительно не так уж много известно помимо того, что они входили в союз двадцати шести албанских племен.

Подобную точку зрения отстаивает и доктор исторических наук Э. Берзин. Он пишет:

«То, что гаргарейцы действительно пришли на Северный Кавказ из Малой Азии, подтверждается данными античной топонимики. У Эгейского моря находился эолийский город Гаргары. Гаргаром в „Илиаде“ называется горная вершина близ Трои, на которую опускались боги. Главное же в сообщении Страбона то, что оно впервые проясняет структуру отношений амазонок с их „союзниками“. На самом деле… гаргарейцы, судя по всему, отнюдь не были союзниками амазонок, а составляли другую половину того же племени».

 

С Кавказа, точнее, с кавказских берегов Каспия происходила и знаменитая амазонка Талестрис (в другом произношении Фалестрия), которой множество античных литераторов приписывали связь с Александром Македонским. Правда, по поводу достоверности этой истории сомнения возникали не только у авторов настоящей книги, но и у тех самых античных авторов, которые вдохновенно описывали любовные отношения знаменитого царя с непонятно откуда явившейся амазонкой. Александр жил во вполне историческое время, и государству воинственных женщин на карте Евразии места в те годы уже не было. Но царь был очень знаменит, а его любовная жизнь, как назло, оказалась крайне бедна приключениями. Историки и литераторы не могли согласиться с таким вопиющим противоречием, и на свет появилась Талестрис. Откуда именно она появилась, было настолько непонятно, что большинство авторов старались обходить этот вопрос недомолвками, смутно намекая на берега Каспия.

Римский историк Квинт Курций Руф, написавший одну из наиболее полных биографий Александра, был, по‑видимому, образованным человеком и государственным деятелем, немало поездившим по свету. Руф не мог не знать, где находится Гиркания (а находится она у южного и юго‑восточного побережья Каспия) и где протекает река Термодонт. Не мог он не знать и того, что земли, раскинувшиеся вдоль Термодонта, никак не могут граничить с Гирканией и уж тем более не могут лежать «между Кавказом и рекой Фасис» (современная Риони). Но историк, видимо, решил проигнорировать эти противоречия, потому что, расположи он амазонок в любом другом месте Ойкумены, противоречий меньше не стало бы. Поэтому Руф пишет в простоте:

«…C Гирканией граничило племя амазонок, населяющих поля Темискиры вдоль реки Термодонта. У них была царица Талестрис, правившая всеми живущими между Кавказом и рекой Фасис. Желая видеть царя, она выступила за пределы своего царства и с недалекого уже расстояния послала Александру известие, что прибыла царица, страстно желающая видеть его и познакомиться с ним. Она сейчас же получила позволение прибыть. Приказав остальной части своей свиты остановиться и ждать ее, она приблизилась в сопровождении 300 женщин; увидев царя, она соскочила с коня, держа в правой руке 2 пики. Одежда амазонок не полностью покрывает тело; левая половина груди обнажена; все остальное закрыто, но одежда, подол которой они связывают узлом, не опускается ниже колен. Они оставляют только одну грудь, которой кормят детей женского пола, правую же грудь они выжигают, чтобы было удобнее натягивать лук и бросать копье. Без всякого страха Талестрис смотрела на царя, внимательно изучая его внешний вид, совсем не соответствовавший его славе; ибо все варвары чувствуют уважение к величественной внешности и думают, что на великие дела способны только люди, от природы имеющие внушительный вид. На вопрос, не желает ли она просить о чем‑нибудь царя, она, не колеблясь, призналась, что хочет иметь от него детей, ибо она достойна того, чтобы наследники царя были ее детьми: ребенка женского пола она оставит у себя, мужского – отдаст отцу. Александр спросил ее, не хочет ли она сражаться на его стороне, но она, оправдываясь тем, что не оставила охраны для своего царства, настойчиво просила, чтобы Александр не обманул ее надежд. Страсть женщины, более желавшей любви, чем царь, заставила его задержаться на несколько дней. В угоду ей было затрачено 13 дней. Затем она отправилась в свое царство, а Александр – в Парфиену».

Рассказ о том, что любвеобильная Талестрис каким‑то образом обитала на Термодонте и в Прикаспии сразу, при всей своей противоречивости, видимо, чем‑то пленял сердца античных авторов, потому что повторял его не один только Руф. Но находились и скептики. Страбон писал:

«Что касается теперешнего местопребывания амазонок, то только немногие сообщают об этом лишь бездоказательные и неправдоподобные сведения. Таков, например, рассказ о царице амазонок Фалестрии, с которой, как говорят, Александр вступил в сношения в Гиркании и даже сошелся, чтобы иметь от нее детей. Ведь этот рассказ не все принимают за достоверный: из множества источников те, кто более всего любит истину, ничего не говорят об этом, а те, кто заслуживает наибольшего доверия, вовсе не упоминают об этом, даже те, которые сообщают этот факт, рассказывают о нем по‑разному. По словам Клитарха, Фалестрия даже прибыла к Александру от Каспийских Ворот и Фермодонта, между тем как расстояние от Каспийской области до Фермодонта больше 6000 стадий».

Луций Флавий Арриан – древнегреческий историк и географ, легат Римской империи и автор наиболее достоверной из дошедших до нас историй Александра – описывает встречу македонца с амазонками совсем иначе, но тоже выражает большие сомнения по поводу достоверности всей этой истории. Описав возвращение Александра в Вавилон после похода в Индию, он продолжает:

«Рассказывают, что Атропат, сатрап Мидии, привел тут к нему (Александру. – О. И.) сотню женщин; это были, по его словам, амазонки. Одеты они были как мужчины‑всадники, только вместо копий держали секиры и легонькие щиты вместо тяжелых. Говорят, что правая грудь у них меньше; во время битвы она у них наружу. Александр велел убрать их из войска, чтобы македонцы или варвары не придумали чего‑либо в издевку над ними, но велел передать их царице, что он сам придет к ней, так как желает иметь от нее детей. Обо всем этом нет ни слова ни у Аристобула, ни у Птолемея, вообще ни у одного писателя, рассказу которого о таком исключительном событии можно было бы поверить. Я же не думаю, чтобы племя амазонок сохранилось до времени, предшествующего Александру, а то Ксенофонт должен был упомянуть о них, упоминая и фасиан, и колхов, и другие варварские племена, по чьим землям эллины прошли, выйдя из Трапезунта или еще не дойдя до него. Здесь они наткнулись бы на амазонок, если бы амазонки тогда еще жили… А если Атропат показал Александру женщин‑наездниц, то, думаю, показал он ему каких‑то варварок, умевших ездить верхом и одетых в одежду, которая считалась одеждой амазонок».

И все‑таки женщины, которым случалось держать в руках оружие, на Кавказе, видимо, жили. Римский историк Аппиан в книге «Митридатовы войны» пишет о том, как Гней Помпей Великий воевал с кавказскими племенами и «Ороз, албанский царь, и Арток, царь Иберии, с 70 000 воинов подстерегли его около реки Курна (Кура. – О. И.), которая двенадцатью судоходными устьями впадает в Каспийское море». Римлянин победил варваров. «В Риме он справил триумф и над ними. Среди этих заложников и пленных было много женщин, имевших не меньшие раны, чем мужчины. Считалось, что это амазонки, то ли потому, что амазонки были отдельным племенем, соседним с ними, призванным тогда на помощь, или потому, что вообще воинственных женщин здешние варвары называют именем амазонок».

 

Интересно, что предания об амазонках Кавказа существовали не только у греков и римлян, но и у самих горцев. Фредерик Дюбуа де Монперэ, совершивший в 1830‑х годах путешествие по Кавказу и написавший об этом книгу, сообщает эти предания (правда, не со слов местных жителей, а со слов этнографа и географа второй половины восемнадцатого века Рейнеггса и «правдивого исследователя Ив. Потоцкого»):

«В те времена, говорят кабардинцы, когда наши предки обитали по берегам Черного моря, они часто воевали с эммечами, народом женщин, которые жили в местности, где горы Черкесии и Сванетии образуют угол, и распространялись до современной Малой Кабарды. Они не допускали в свою среду никаких мужчин, но принимали каждую смелую женщину, если она желала участвовать в их походах и вступить в их товарищество. После одной длительной войны без всякого решительного успеха для той или другой стороны оба войска снова встретились для того, чтобы начать битву, когда вдруг предводительница эммечей, владевшая даром пророчества, потребовала тайного свидания с Тульмом, вождем черкесов, который также обладал даром провидения. В пространстве между двумя войсками раскидывают шатер; туда отправляются пророк и пророчица; несколько часов спустя пророчица выходит и объявляет своим воинственным подругам, что она побеждена и желает взять Тульма себе в мужья; вражда прекращена, и она советует им поступить так же, как она, и избрать себе мужа среди врагов; так и случилось: черкесы, наши предки, радостные вернулись со своими новыми подругами в свои жилища».

Народная кабардинская сказка «Красавица Елена и богатырь‑женщина», записанная в 1889 году, рассказывает о том, как юный князь по имени Занэ женился на красавице Елене, которая оказалась ему неверна. Пока князь раздумывал, что же делать с изменницей, его случайный спутник и товарищ по странствиям, которого Занэ ошибочно посчитал юношей, решил проблему по‑своему, без малейшего сожаления разрубив красавицу пополам: «в одну сторону повалилась голова с прорубленной грудью, а в другую остальная часть туловища». Князь был «поражен ужасом», но его мужественный спутник нимало не смутился, «поднял туловище Елены и бросил его в море», а обманутому мужу посоветовал просватать за себя сестру неких братьев Барахуновых.

Занэ послушался совета и отправился к братьям, которые тоже оказались князьями и ничего не имели против равного им по статусу жениха. Однако Барахуновы предупредили гостя: «Наша сестра обладает богатырской силою; она не только горда, но и жестока. Никто из нас не решится сообщить ей о твоем сватовстве; да и никто из нас не дерзнет переступить порога ее терема». Но такая преамбула не смутила настойчивого жениха, а младший брат невесты заявил, что готов рискнуть жизнью и сообщить сестре о том, что ее руки просит заезжий князь.

Ко всеобщему удивлению, красавица благосклонно отнеслась к сватовству, все, включая жениха и брата, остались живы, и свадьба была сыграна. Когда же настала первая брачная ночь, молодой муж притворился спящим и увидел, что его супруга встает с постели и направляется в смежную со спальней залу. «В зале она открывает сундук и вынимает оттуда панцирь, шишак, гятэ (меч. – О. И.) и лук с колчаном, наполненным стрелами. Привычною рукою она надевает на себя доспехи и прячет под шишаком свою золотистую косу. Перед удивленными взорами Занэ предстал настоящий рыцарь с воинственной осанкой».

Новоявленный рыцарь вышел из дворца, оседлал коня и пустился в путь. А изумленный Занэ пустился за ним следом. В конце концов оба оказались в глухом овраге, где уже собрался большой отряд вооруженных людей. «Не замеченный никем Занэ смешался с толпою и стал наблюдать за тем, что творится. Затевался набег на соседний город, и всем делом, как оказалось, руководила его жена». План действий, разработанный разбойниками, был прост и сводился к тому, что их тэт (вождь) «богатырской своей рукой станет сдерживать напор врагов», в то время как остальные будут заниматься грабежом. Этим вождем, которому выпала самая опасная и самая воинственная роль, оказалась, естественно, юная новобрачная. Ее спутники все исполнили буквально, и молодой жене одной пришлось биться с превосходящими силами противника.

«Согласно уговору богатырь‑женщина громит врагов, напирающих на нее отовсюду большою толпою. Но их число растет все больше и больше; стеною подступают они к одиноко борющейся женщине. К своему ужасу заметил Занэ, наблюдавший со стороны за исходом борьбы, что его жена как будто изнывает в неравной борьбе. Недолго думая он бросается в свалку. Вдвоем они совершают чудеса храбрости». Когда же Занэ, чье лицо было скрыто, получил рану, богатырша перевязала ее своим платком.

После того как набег завершился победой и добыча была поделена, супруги, не раскрывая своего инкогнито, поодиночке вернулись домой, но в конце концов правда вышла наружу, и они открылись друг другу. Как следует из текста сказки, участие в воинских набегах все‑таки не было типичным для горянок: богатырша в порыве откровенности признается супругу, что раньше она «не была похожа на других женщин». Она также сообщает: «…По ночам я выезжала тайно от всех, чтобы принять участие в набегах, и пропадала по целым неделям и месяцам, совершая в разных местах геройские подвиги». Попутно выяснилось, что давний спутник Занэ, который покарал его преступную первую жену, и вторая жена Занэ – это одно и то же лицо. Впрочем, такая новость лишь растрогала князя, который с радостью узнал черты своего старого друга в своей новой супруге.

Радость его была тем более полной, что богатырша добровольно пообещала мужу поменять образ жизни на более женственный и подобающий княжеской жене. Она заявила: «До сих пор я была богатырь‑женщиной; но найдя богатыря‑мужчину, превосходящего меня своею силою, я покоряюсь ему, бросаю свои привычки и возвращаюсь к занятиям, свойственным другим женщинам: домашнему хозяйству, пряже и рукоделиям. Я хочу быть слабой женщиной; так будет лучше как для тебя, так и для меня».

 

Женщины‑воительницы часто встречаются в нартском эпосе – сказаниях о героях‑богатырях нартах. Эти сказания в стихах и в прозе создавались в разных вариантах многими народами Кавказа. Осетинский эпос повествует о том, как нартские девушки сражались со страшными черноголовыми великанами уаигами. Правда, «девичье войско» потерпело поражение, но победа досталась уаигам не вполне честным образом.

Дело началось с того, что мужчины‑нарты в один прекрасный день отправились на охоту и не вернулись обратно. Оставшиеся нарты встревожились тем более обоснованно, что поблизости от них жили «могучие насильники», черноголовые уаиги. «Это беспощадное и здоровое племя победило всех людей, что жили по соседству с ними. Непобежденными остались одни только нарты – удалой народ». Но от «удалого народа» в тот момент остались только женщины, старики и дети. И тогда нартская девушка Агунда «быстро собрала нартских невест и девушек‑подростков», нарядила их по‑мужски, «чтобы не путаться в наших длинных платьях», и «нартское девичье войско вышло на розыски своих людей».

«Ехали долго. И однажды вечером добрались до дикого леса. Раньше чем в него вступить, они остановились на отдых. Сказала Агунда своему девичьему войску:

– Приготовьте оружие к бою!

И нартские девушки приготовились. По‑мужски подтянули свои доспехи и с утра вступили в дикий лес».

Тем временем жестокие уаиги окружили нартское селение, оставшееся полностью без охраны, и потребовали дани. Пока растерянные нарты совещались, великаны «пустили своих коней по несжатым нивам, а нартское селение превратили в свою конюшню». Они начали расхищать скот и имущество нартов, а жителей угонять в плен. Тогда мудрая Шатана взяла золотую свирель и проиграла тревогу. Девушки услышали зов своих близких.

«Повернуло обратно девичье войско, и у выхода из ущелья встретили они черноголовых уаигов. Узнали девушки свои табуны, которые угоняли уаиги, и вступили в бой с насильниками. Долгое время ни одна сторона не могла одолеть другую. Три дня и три ночи проливалась кровь, а потом старший уаиг Дзанга предложил:

– Пусть выйдет ваш предводитель, сразится со мной, – кто первый упадет, войско того будет побеждено.

– Будь ты проклят на всю жизнь, если ты не сдержишь своего слова! – сказала Агунда и сама выступила вперед.

Сначала сразились они на пиках, и у Дзанги пика в двух местах надломилась. Взялись за мечи, меч Агунды выскочил из рук ее. Затем схватились врукопашную. Нещадно наносили они друг другу удары, и вдруг у Агунды соскочил с головы ее стальной шлем. И увидел Дзанга, что перед ним девушка. Прекратил он борьбу и сказал:

– Ну и удалые нарты! Сами не посмели с нами драться, так девушек своих послали.

И тут уаиги, закрутив нартским девушкам руки за спину, погнали их в плен».

Победа, разумеется, досталась уаигам не самой честной ценой. Ведь девушки, ожидавшие конца поединка, не были готовы к сопротивлению. Но в конце концов злокозненные уаиги были наказаны по заслугам. Шатана вновь заиграла боевую тревогу, которую наконец услышали нартские охотники – они, как выяснилось, были живы‑здоровы и просто задержались в пути. Разгневались нарты и снарядили большой поход в Страну черноголовых уаигов. Великаны потерпели сокрушительное поражение, погиб и коварный Дзанга.

«Нарты пустили стрелы и попали в переносицу Дзанге. Он умер. Освободили нарты своих девушек, сожгли укрепления черноголовых, угнали с собой весь их скот. Потом вернулись они к себе в Страну нартов. Долго пировали и резали скот насильников‑уаигов».

Девушки нартов оказались все‑таки не самыми лучшими воительницами. Тот факт, что они выдержали трехсуточный бой с великанами, вызывает удивление. Ведь они отправились не в боевой поход, а на поиски своих задержавшихся отцов и братьев. И даже мужскую одежду они надели лишь потому, что опасались в пути нарваться на обидчиков. О том, что юные воительницы имели хоть какую‑то боевую подготовку, эпос не сообщает.

А вот их соседи, причем не богатыри‑нарты, а самые обычные люди, о которых тоже повествует нартский эпос, прославились тем, что из их числа вышла настоящая армия «амазонок». В сказании «Смерть Бархуна, сына Ноза», входящем в собрание текстов, обработанных знаменитым народным сказителем Б. Ф. Андиевым, говорится о том, как некто Бархун разгромил не покорившееся ему селение, уничтожив почти всех его жителей. Уцелели только девушки села во главе с дочерью некоего Даргавсара. Они похоронили своих павших сородичей и дали клятву отомстить за них, после чего собрали оставшихся коней, ушли в лес и приступили к воинскому обучению.

 

Стрела и меч знакомы девам стали,

Из лука все без промаха стреляли,

Готовились без устали к сраженью,

Их вдохновляло будущее мщенье.

 

Девушки потратили на воинскую подготовку один год, после чего «вскочили на объезженных коней» и отправились на битву с ненавистным Бархуном. Год непрерывных тренировок не прошел зря. Противник был полностью разбит в конном сражении, а голову самого Бархуна девушки отрубили и повесили на склеп, где покоились останки их близких.

Одержав первую победу, дочь Даргавсара не оставляет ратные труды. В следующем сказании, «Смерть Болатборзая», она со своим войском приходит на помощь нартам, которые вместе со своими союзниками бились с великанами семигорья.

 

Дочь Даргавсара на скале стояла

И к девичьему полчищу взывала:

– Кто уклонится от святого боя,

Позором тот навек себя покроет.

 

Смотря, как нарты истекают кровью,

Ужели мы не поведем и бровью.

Скорей вперед! Здесь робким места нет,

От храбрых дев я жду один ответ.

 

Девичье войско «по‑мужски сражалось с врагами», причем сама дочь Даргавсара чуть было не нашла в этой битве свое женское счастье. Она билась рядом с нартом Болатборзаем, который сперва принял ее за юношу, но потом, когда с головы воительницы упал шлем и волосы ее рассыпались по плечам, полюбил свою прекрасную соратницу. Впрочем, счастье юной пары длилось недолго: в бою нарт спасает девушку, но гибнет от рук великанов. Тогда дочь Даргавсара, которой было не впервые мстить за своих близких, вызывает одного из великанов на поединок и побеждает его, после чего остальным уаигам приходится убраться восвояси.

Кстати, в текстах, обработанных Б. Ф. Андиевым, есть упоминание и о нартских девушках‑воительницах:

 

Отчаянно все нарты защищались,

В рядах мужчин и девушки сражались…

 

В армянской народной героической поэме о богатыре Давиде Сасунском тоже действуют воительницы‑богатырши, причем они, подобно поляницам из славянских богатырских былин, о которых мы поговорим позже, нередко облачаются в доспехи, чтобы в бою добыть себе суженого. Одной из этих воинственных девушек была Хандут‑хатун, дочь капуткохского царя. Принцесса славилась красотой, как и положено царской дочке и героине эпоса. Странствующие певцы‑гусаны пели о ней:

 

Как райские двери, уста у нее,

Нет, краше, нет, краше еще!

Журавлиные перья – ресницы ее,

Нет, легче, нет, легче еще!

А бела Хандут, будто снег на горе,

Нет, белее, белее еще!

А душиста она, как цветок на заре,

Нет, душистей, душистей еще!

Словно кедр, она высока и стройна,

Нет, стройнее, стройнее еще!

 

Но заканчивались эти славословия (целью которых было привлечь к невесте завидного жениха Давида) несколько неожиданно:

 

Как семь буйволов, наша Хатун сильна,

Нет, сильнее, сильнее еще!

 

Привлеченный известием о невесте, сильной, «как семь буйволов», Давид отправляется в ее дворец. Знакомство молодых начинается с того, что эмансипированная девушка схватила героя за ворот и ударила об стену так, что у того пошла носом кровь. Правда, таким образом добродетельная героиня отомстила Давиду за непрошеные поцелуи. Но потом Хандут смягчилась, и когда однажды Давид, отправившийся сражаться со своими врагами, не вернулся в срок, богатырша отправилась к нему на выручку.

«На рассвете она встала, надела на себя мужские одежды, вооружилась и понеслась на поле битвы с тем, чтобы или прийти Давиду на помощь, или взять его тело, поплакать над ним и предать его земле». Хандут прискакала на поле боя, но битва уже кончилась, и богатырша стала боевым копьем переворачивать тела павших в поисках своего возлюбленного. За этим занятием ее и застал Давид, решивший слегка отомстить красавице за побои, которые от нее недавно претерпел. Он закрыл лицо платком и измененным голосом сообщил девушке, что убил Давида и взял себе его коня, а голову положил в сумку. Безутешная богатырша вызвала врага на единоборство:

«– Если ты убил Давида Сасунского, так убей и меня. Только через мой труп ты сможешь проехать, я тебя не пущу. Мы должны биться.

– Биться?.. Добро!

И завязался у них бой. Кони землю копытами взрыхлили, боевая пыль поднялась, небо затмила. Бойцы кружили, взмахивали палицами – перевеса ни на чьей стороне не было.

Давид бил шутя, Хандут била, не помня себя от ярости, била насмерть.

Наконец Давид сказал:

– Коней жалко! Давай врукопашную!

Сошли они с коней, сцепились. Давид повалил девушку, коленом ее прижал.

– Ой, удалец, не убивай меня! – взмолилась Хандут‑хатун. – Я – женщина!

Рассмеялся Давид.

– Я знаю, что ты женщина! – сказал он. – Это я тебе отомстил за то, что ты меня – помнишь? – кулаком двинула по лицу, так что кровь потекла».

Противники помирились, причем примирение было настолько полным, что закончилось обручением. Но тут в дело вмешалась другая богатырша, с которой любвеобильный Давид имел неосторожность обручиться за некоторое время до этого. Когда свадебный поезд Давида направлялся в его родной Сасун, путь ему преградила первая невеста Чымшкик‑султан, которая готова была отстаивать свои права с оружием в руках. Она заявила герою: «Почему ты меня разлюбил? Коли так, должны мы с тобою биться. Или я тебя убью и мы с Хандут останемся вдовами, или ты меня убьешь и тогда женись себе на Хандут‑хатун. Пока я жива, тебе другой жены не видать, так ты и знай!»

Давид, оказавшийся в щекотливом положении, подумал: «Если я стану биться с ней и убью, пойдет молва по свету: Давид Сасунский убил женщину. Да и как мне сражаться с женщиной при Хандут‑хатун?» В конце концов герой испросил себе отсрочку на неделю и поклялся вернуться для битвы, в которой должна была определиться его семейная жизнь. Впрочем, надежды Чымшкик‑султан не оправдались, и она напрасно готовилась к бою: «как скоро Хандут‑хатун заключила в свои объятия Давида, забыл он ту клятву, что дал Чымшкик‑султан, и не вспоминал о ней ровно семь лет». Не только сказочные, но и реальные горянки часто умели владеть оружием. Так, учитель и по совместительству этнограф К. Хачатуров, несколько лет проживший среди курдов и покумившийся с ними, уже в конце девятнадцатого века писал:

«Жена курда заменяет курду товарища как в домашнем быту, так и на войне. Если мужчины отправляются на войну, то дома женщины защищают скот и хозяйство. Часто на курдские поселения, где нет мужчин, нападают другие, с ними враждебные, курдские племена, но тут женщины поселения, с оружием в руках, выходят против нападающих, и нередко грабители вынуждены бывают ни с чем вернуться восвояси. Так, говорят, одна вооруженная курдинка может справиться с четырьмя вооруженными мужчинами из другого народа… Если женщина не сумеет защитить свое добро, то она лишается почета и уважения своих единоплеменников. На дочери такой слабой матери ни один молодой человек не согласится жениться. Этот взгляд на женщин довольно древний, и таким образом выработался среди курдов тип храбрых и бесстрашных женщин, которые ни в чем не уступают мужчинам».

 

Кельты

 

Древние кельты считали, что война – дело весьма женское. Средневековый ирландский текст, в котором вспоминаются далекие языческие времена, гласит:

«Работа, которую приходилось исполнять лучшим из женщин, – это идти в битву и на поля сражений, участвовать в стычках и жить в лагерях, биться и сражаться, ранить и убивать. Она должна была на одном плече нести мешок с провизией, на другом ребенка. Ее деревянное копье у нее за спиной. Длина его была тридцать футов, и железный серп был на его конце, его она запускала в волосы женщины вражеского отряда. Муж ее шел позади нее, в руках он нес кол, он бил ее, подгоняя в битву. Ибо в те времена женская голова или две ее груди служили трофеями».

У авторов настоящей книги имеются немалые сомнения в том, что войны между древними кельтами происходили именно так, как это описано у средневекового защитника прав женщин. Судя по другим источникам, мужчины‑кельты были прекрасными воинами и в бой шли не только позади своих жен. И девятиметровое копье за спиной у женщины (или у кого бы то ни было другого) тоже вызывает некоторые сомнения. Но тем не менее кельтские женщины принимали самое активное участие в битвах. И даже в кельтском пантеоне войной (в разных ее проявлениях) ведали многочисленные богини. Среди них неистовая Бадб, ядовитая Немаин, злобная Фи, персонификация битвы – Маха. Знатоками военного искусства были божества Ану и Каиллех Берри. Последняя, правда, в позднем фольклоре утратила своею божественную, а равно и воинскую сущность и даже стала «монашенкой из Берри». Изменилась к лучшему и главная богиня войны Морриган, или Морригу. В средние века она превратилась в фею Моргану – часто злокозненную, но все же не слишком воинственную и даже весьма недурную собой. А было время, когда Морригу в обличье старухи‑ведьмы носилась над полями сражений. В поэме о битве при Маг Рат (637 год) она вьется над головой героя Домналла, сына Айнмире, предвещая ему победу:

 

Над головой его она вопила,

Подскакивала и металась ведьма,

Паря над копьями и над щитами;

О, то была седая Морригу.

 

Ирландцы отождествляли седую Морригу с серой вороной, обличье которой она нередко принимала. Кроме того, богине‑воительнице случалось становиться и другими животными: угрем, волчицей и даже столь мирным существом, как корова, точнее, «белая красноухая телка». Впрочем, несмотря на свой возраст и почтенные седины, Морригу не чуждалась радостей любви и при случае могла превратиться в рыжеволосую красавицу, которая проводила ночь с приглянувшимся ей воином, а потом помогала ему на поле брани. Интересно, что красавица эта ездила не на боевом коне или колеснице, что было бы типично для воина, а верхом на корове. Впрочем, древние ирландцы, как это ни странно, не знали верховой езды – они освоили ее лишь к пятому веку нашей эры, – хотя колесницами и пользовались.

Богини войны не только вдохновляли воинов на битву, но и сражались сами. Так, в знаменитой Битве при Маг Туиред, когда. Племена Богини Дану покоряли Ирландию, пала знаменитая Маха, дочь Эрнмаса. Она была сестрой самой Морриган, иногда пользовалась ее именем (богиню войны вместе с ее сестрами, Махой и Бадб, иногда называли «три Морриган»), и даже головы воинов, павших на поле битвы, звались у ирландцев «желудями Махи». Но ни родство, ни боевое искусство не уберегли богиню: она пала от руки некоего Балора.

«Книга захватов Ирландии» сообщает, что позднее, когда очередные завоеватели, предки нынешних ирландцев, во главе с сыновьями Миля приплыли из‑за моря и вступили в борьбу с Племенами Богини Дану, в битве при Слиаб Мис «сражена была Скота, дочь фараона, правителя Египта, что приходилась супругой Эримону, сыну Миля». «Дочь фараона», вероятно, появилась в тексте уже в средневековье, когда ирландские монахи пытались как‑то согласовать ирландскую историю с мировой. К тому же для Древнего Египта воинственные женщины нетипичны… Но откуда бы ни происходила Скота, она была не единственной женщиной‑воином в войске Сыновей Миля – в той же битве при Слиаб Мис погибла и некая Фас, жена Уна.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.