Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





VII глава 1 страница



 

В последние дни сентября от Лаксмана неожиданно пришло письмо, в котором Кодаю предлагалось немедленно покинуть гостеприимный дом Буша и выехать в Петербург.

Кодаю не знал, радоваться ему или печалиться, но коль скоро приказано ехать — надо ехать.

— Думаю, беспокоиться вам нечего, — сказал Буш. — Сдается мне, недалек уж день, когда сбудется ваша мечта.

Но Кодаю не был настроен столь оптимистически. Раз Лаксман вызывает, решил он, значит, срок пребывания в Петербурге подходит к концу и надо возвращаться в Иркутск. И хотя надежды не оправдались, он с теплотой будет вспоминать четыре месяца, проведенные в Царском Селе, пережитые там радости и печали…

В тот день Кодаю последний раз отправился на прогулку в липовую рощу. Он остановился перед небольшой двуглавой церковью, увенчанной золотыми крестами. Церковь казалась заброшенной. На полу у главного входа с четырьмя колоннами лежали опавшие листья.

Кодаю подошел к задней калитке сада, ведущей во дворец, к которой никогда прежде не приближался. На железной двери он различил выгравированные золотом буквы «Е I». Наверное, это вензель первой владелицы дворца Екатерины I — супруги Петра Первого, подумал Кодаю.

Продвигаясь вдоль ограды дворца, Кодаю забрел дальше, чем обычно. Ограда стала значительно выше. По-видимому, здесь охотятся, решил Кодаю. Он вспомнил рассказ Буша о том, что в отдаленной части парка, заросшей старыми деревьями, устраивались охоты, оттого и ограда там выше и прочнее.

В тот вечер Буш дал в честь Кодаю прощальный ужин. Буш много говорил о себе, рассказал, что сад, которым он ведает, был заложен в 1780 году и с каждым годом расширяется, церковь же возведена сорок четыре года назад, в 1747 году, и является самой старой постройкой в округе; следом за ней идет конюший двор, построенный в 1762 году, а манеж — более новая постройка, возведенная одновременно с садом в 1780 году.

Возвратившись после ужина к себе в комнату, Кодаю решил перед отъездом кратко описать аудиенцию у Екатерины.

«Зал был длиной в двадцать кэн. Справа и слева от императрицы — пятьдесят или шестьдесят фрейлин. Вдоль обеих стен зала — более четырехсот сановников и придворных».

Больше он не смог ничего припомнить. Однако этому описанию не соответствует ни одна из пятидесяти пяти комнат дворца. Проходя, словно во сне, сквозь анфиладу комнат, Кодаю миновал комнату из красного мрамора, комнату из зеленого мрамора, янтарную комнату — и все зто перемешалось у него в памяти. Он упоминает далее о фрейлинах и четырехстах сановниках, стоявших вдоль стен. Такое количество людей могло поместиться лишь в тронном зале, который был украшен золотом и зеркалами…

На следующий день Кодаю покинул гостеприимный дом Буша и выехал из Царского Села. С деревьев, росших по обе стороны дороги, падали листья.

Встретив Кодаю в Петербурге, Лаксман сразу же сообщил:

— На двадцать девятое тебя пригласил Безбородко.

Кодаю поинтересовался, чем это вызвано.

— Ничего не знаю. Пойдешь и услышишь все собственными ушами, — ответил Лаксман.

Кодаю внимательно поглядел на Лаксмана, безуспешно пытаясь хоть что-то прочесть на его, как всегда, невозмутимом лице.

Двадцать девятого в назначенный час Кодаю прибыл ко дворцу Безбородко. Большой двухэтажный дом располагался на обширном участке земли, обнесенном ажурной решеткой. У входа его встретил чиновник, во внутренние покои проводил другой чиновник. Атмосфера, царившая в доме, скорее свидетельствовала о том, что это государственное учреждение, а не частный особняк. Ходили слухи, что здесь каждый вечер дежурили десять чиновников, а еще около двадцати чиновников с рассвета и до поздней ночи выполняли обязанности прислуги.

После довольно долгого и мучительного ожидания к Кодаю вышел не Безбородко, а Воронцов. Он вошел в приемную и, не присаживаясь, объявил:

— Твоя просьба удовлетворена. Потерпевшим кораблекрушение японцам разрешено возвратиться на родину. Благодари доброе сердце императрицы.

Кодаю выслушал весть молча.

— Двадцать восьмого июня после аудиенции, которой ты был удостоен, императрица приказала немедленно отправить тебя в Охотск. Снаряжение судна почти закончено, поэтому мы сочли возможным известить тебя о воле императрицы.

Кодаю стоял перед Воронцовым с поникшей головой и не мог вымолвить ни слова. Мысли путались. Слова Воронцова, произносимые монотонным чиновничьим голосом, не позволяли ему сосредоточиться.

— В конце октября во дворце будет прием. Точный день и час тебе сообщат позднее.

Наконец Кодаю поднял голову.

— Я не ослышался? Только что вы изволили сказать, что по велению императрицы мне разрешено вернуться на родину.

— Именно так.

— Значит, потерпевшего кораблекрушение японца Кодаю отправят в Японию?

— Именно так.

— Но я не один. Со мной еще четверо друзей. Разрешено вернуться всем пятерым?

— Двое твоих друзей пожелали принять русское подданство и нашу веру. Они уже подданные России. Остальным разрешено выехать на родину вместе с тобой. Итак, в Японию возвращаются трое, включая тебя. О подробностях отъезда вам будет сообщено позднее.

— Когда же можно выехать?

— Это решит генерал-губернатор Пиль, он в Иркутске. Ему уже направлен императорский указ. А пока ты находишься в Петербурге, во всем следуй указаниям Лаксмана.

Затем в более мягком тоне Воронцов посоветовал Кодаю, пока еще есть время, осмотреть и изучить все интересующее его в Петербурге — необходимые условия будут созданы.

Кодаю вышел из особняка Безбородко в странном состоянии — ему казалось, будто почва уходит у него из-под ног и он вот-вот воспарит в небо. Голова кружилась, как после выпитого вина. Он хотел как можно быстрее поделиться доброй вестью с Лаксманом, но вымощенная камнями дорога вдоль канала была так бесконечно длинна…

Выслушав Кодаю, Лаксман поднялся из-за стола.

— Для тебя сегодня хороший день, для меня — тоже, — сказал он, положив руку на плечо Кодаю.

Кодаю стоял перед ним, понурив голову, словно преступник, испрашивающий прощения за совершенное преступление, Когда Лаксман снял руку с плеча Кодаю, тот поднес правую ладонь к глазам и впервые за годы скитаний разрыдался…

 

Воронцов сказал правду: пока Кодаю в мучительных ожиданиях проводил дни в Царском Селе, генерал-губернатору Пилю в Иркутск уже был направлен высочайший указ за номером 16985 от тринадцатого сентября 1791 года. Довольно пространное послание называлось «Об установлении торговых сношений с Японией»:

 

 

«Вам известно, каким образом японские купцы по разбитии мореходного их судна спаслись на Алеутский остров и сначала тамошними промышленниками презрены, а потом доставлены в Иркутск, где и содержаны были некоторое время на казенном иждивении. Случай возвращения сих японцов в их отечество открывает надежду завести с оными торговые связи, тем паче, что никакому европейскому народу нет столько удобностей к тому, как российскому, в рассуждении ближайшего по морю расстояния и самаго соседства. В сем виде указали мы у надворного советника и профессора Лаксмана, который привез сюда с собою начальника тех японцов, именем Кооадая, относительно ведения с Япониею торга взять объяснение, с коего выписка здесь прилагается. Приняв в уважение представления его и предусматривая могущую от этого произойти пользу для Государства Нашего, возлагаем на попечение ваше план его произвести в действо, повелевая вам: 1) Для путешествия к Японии или нанять на казенный кошт у Охотского порта одно надежное мореходное судно с искусным кормщиком и потребным числом работников и служителей довольно в плавании искусившихся или же, буде к тому времени флота капитан Биллинг, в известной вам экспедиции находящийся с эскадрою своею обратно туда прибудет, вместо вышеуказанного найма употребить одно из его судов исправное со всем нужным экипажем, наблюдая только, чтобы начальник онаго был из природных российских, а по неимению из таковых способнаго, хотя и из иностранных, но не из англичан и голландцов. 2) На сем судне отправить на всем казенном содержании помянутых японцов, оставляя однакож двух из них Христианский закон восприявших, об употреблении коих ниже сказано будет. 3) Для препровождения тех японцов в их отечество употребить одного из сыновей означенного профессора Лаксмана, в Иркутском наместничестве при должностях находящихся, имеющих познания астрономии и навигации, поруча ему как в пути, так и в бытность в японских областях делать на водах, островах и на твердой земле астрономическия, физическия и географическия наблюдения и замечания, равно о торговых тамошних обстоятельствах. 4) Для установления порядка и управления сей экспедиции составить начальнику ея ясное и подробное наставление, заимствуя к тому советы и нужные объяснения от помянутаго профессора Лаксмана, который довольное по сей части познание имеет. 5) При сем обратном отправлении японцов вы долженствуете отозваться открытым листом к Японскому Правительству с приветствиями и с описанием всего происшествия, как они в Российская области привезены были и каким пользовались здесь призрением, что с нашей стороны тем охотнее на оное поступлено, чем желательнее было всегда здесь иметь отношения и торговыя связи с Японским Государством, уверяя, что у нас всем подданным Японским, приходящим к портам и пределам Нашим, всевозможныя пособия и ласки оказываемы будут. 6) Для большаго еще обласкания Японского Правительства употребить из казны до 2000 рублей на покупку разных приличных товаров, кои вы от имени своего в Японию в подарок послать можете. 7) При сей самой экспедиции стараться склонить к себе лучших Наших иркутских купцов отправиться самим или из их прикащиков для опыта на том же от Охотска посылаемом судне в Японию с некоторым количеством отборных товаров для жителей той страны, потребных по продаже, коих могли бы они купить Японских товаров, дабы из сего опыта удобно было получить просвещение ради будущих Наших торговых предприятий в Японию. 8) Что касается до упоминаемого в плане профессора Лаксмана предложения об изыскании новаго пути по реке Амуру, оное по известным Нашим с китайцами обстоятельствам почитается в настоящее время неудобным, а потому, дабы подобным с Нашей стороны движением не возбудить большаго в Китайском Правительстве внимания, и в переговорах наших об открытии и взаимнаго торгу не подать поводу к новым затруднениям означенное предложение оставить без исполнения. 9) Как из числа упомянутых Японцов двое приняли Христианский наш закон и, следовательно, в отечество свое уже возвратиться не могут, то употребить их у нас для обучения японского языка, который при установлении торговых с Япониею сношений весьма нужен будет; ради чего и возлагается на распоряжение ваше, дабы они помещены были при народном училище в Иркутске с соразмерным жалованьем, и на первый случай отдать им для обучения японского языка пять или шесть мальчиков, нарочно к сему выбранных из тамошних семинаристов, дабы они со временем могли служить и переводчиками, когда произойдет у нас желаемая связь с Японским Государством, и распространять учение столь нужнаго к тому языка японского. 10) О потребной сумме на жалованье начальнику экспедиции и прочим чинам и служителям, которое долженствует назначено быть достаточное на снаряжение сей экспедиции всем для нея нужным на чрезвычайные при том расходы и на содержание в пути японцов, учиня исчисление, представить Нам, дабы мы могли об отпуске тех денег, кому следует дать повеления; а между тем на первоначальный и благовременныя приготовления заимствовать нужное число из сумм, принадлежащих в высылку остаточным нашим казначействам. 11) Сверх назначаемого японцам содержания в пути производить оное и здесь по рассмотрению вашему из казны Нашей до того времени, покуда они отправлены будут, а при том отправлении выдать еще им подарок, назначенный в росписи при сем прилагаемой, в которой написанныя начальнику их часто упоминаемому Кооадаю деньги и вещи получил он уже здесь из кабинета нашего. Мы надеемся в прочем на усердие и радение ваше, что все тут предписанное исполните вы с наилучшею точностью, пребывая вам Императорскою Нашею милостию благосклонны».

 

 

Указ Екатерины, направленный генерал-губернатору Пилю, свидетельствовал о том, что возвращение на родину Кодаю и его спутников рассматривалось как одно из звеньев политики России на Дальнем Востоке. Не вызывает сомнений, что в основу указа был положен проект Кирилла Лаксмана. Лагус в своей книге «Жизнь Кирилла Лаксмана» (1890) приводит письмо Лаксмана К. И. Вильке от седьмого сентября 1791 года, в котором упоминается Кодаю:

 

 

«Ее величество приняла мой план. Японскому купцу Кодаю была пожалована золотая медаль, шестьсот рублей, а также предоставлены жилище и стол. Решено отправить его в Японию на фрегате „Слава России”, мой сын Адам будет его сопровождать. Каждому члену экипажа фрегата будет пожаловано по двести рублей. На следующей неделе я выезжаю отсюда в Иркутск».

 

 

Россия была не единственной страной, интересовавшейся судьбой Кодаю. Благодаря французу Лессепсу, упоминавшему Кодаю в книге о своих путешествиях, в Европе о нем знали еще до того, как он прибыл в Петербург. Мак-Картни, которого английское правительство направило в 1792 году в Китай с целью налаживания англо-китайских торговых отношений, накануне отъезда (в начале апреля) в частном письме английскому послу в России Чарлзу Уитворту выразил желание пригласить Кодаю на службу в качестве личного секретаря.

В ответном письме, полученном в Лондоне девятого июня, Уитворт сообщал, что информацию о потерпевших кораблекрушение японцах он направил в Лондон еще в сентябре 1791 года, и если она не дошла по назначению, значит, ее выкрали в пути. Короче говоря, японца Кодаю, хотя сам он не знал об этом, некоторые политические деятели тогдашней Европы рассматривали как личность, заслуживающую самого пристального внимания.

 

С тех пор как Кодаю узнал от Воронцова о разрешении вернуться в Японию, жизнь закрутилась в бешеном темпе. Высокопоставленные сановники, с которыми Кодаю познакомился в Царском Селе, наперебой приглашали его в гости, а Лаксман и близкие друзья то и дело устраивали в его честь званые обеды. Помимо этого, Кодаю регулярно посещал и изучал целый ряд учреждений: университет, больницы, дома призрения. Ему разрешили осмотреть императорский музей, библиотеку, кунсткамеру и ряд ведомств, недоступных для простых смертных. Всякий раз его сопровождали опытные специалисты. До поздней ночи Кодаю засиживался за столом, подробно записывая виденное за день. Он больше не испытывал ощущения бесцельности своей работы, как это было в доме Буша в Царском Селе. Теперь каждая написанная им строка таила драгоценные сведения, которые он должен был поведать своим соотечественникам. Ему трудно было предвидеть, как будут оценены полученные им сведения на родине, но он был уверен, что многое может оказаться чрезвычайно полезным.

Кодаю писал и писал, сожалея о каждом часе, потраченном на сон.

«Больницы здесь называют госпиталями или больничными домами. В Петербурге их восемь, а в Москве — двенадцать. Палаты в больницах — разных разрядов, в лучших лечится знать и высокопоставленные чиновники. Палаты очень чистые, доктора — на государственной службе, они ежедневно осматривают и лечат больных. Каждую неделю устраивается баня. Благотворители регулярно присылают больным еду и деньги, которые всегда поровну делятся между всеми больными, независимо от их имущественного положения. Знать обычно отдает свою долю больным, которые победнее. Больницы имеются не только в столице, но и в других городах. К примеру, Сёдзо поместили в иркутскую больницу — красивое здание в китайском стиле, — которую каждую неделю инспектирует специальный чиновник»; «Есть сиротские дома, где воспитывают брошенных детей и детей, оставшихся без родителей. Один такой дом в Москве, один — в Петербурге. В них имеются школа и разнообразные мастерские…»

Дважды Кодаю побывал в театре. В ту пору в Петербурге действовали три русских театра, два немецких, один английский и один французский. Театры, которые посетил Кодаю, представляли собой трехэтажные здания со специальными ложами для знати. В отличие от японских театров занавес поднимался кверху, в перерывах между действиями юноши исполняли различные танцы под аккомпанемент гармоники или балалайки. По возвращении домой из театра Кодаю обстоятельно записывал содержание спектакля.

Кодаю побывал и на странном празднестве, именуемом «машкерад», которое проводилось в течение всего года, один раз в неделю. «Машкерад» устраивался на втором этаже огромного трехэтажного здания, расположенного поблизости от плавучего моста. В обычные дни здание это пустовало. В «машкераде» участвовали все желающие — от престолонаследника и высокопоставленных чиновников до простолюдина. Каждый наряжался в необычное платье, а лицо скрывал под причудливой маской. Веселье длилось с захода солнца до глубокой ночи. Небольшие комнатки отводились под закусочные. Кодаю довелось побывать на многих празднествах и представлениях, но назначения «машкерада» он так и не смог понять, а потому затруднялся оценить его по достоинству. Иногда в голову ему приходила мысль: «машкерады» устраиваются для того, чтобы знатные люди и сановники могли услышать истинный, не искаженный условностями голос простого народа.

Гуляя по городу, Кодаю нередко заглядывал в лавки. Многие из них торговали серебряной посудой. Как правило, при таких лавках имелись мастерские, изготовлявшие фирменную посуду, которая потом выставлялась в витринах. Внимание Кодаю привлекли и разнообразные висячие лампы и подсвечники. Некоторые подсвечники были выше человеческого роста. Лакированная посуда встречалась чрезвычайно редко — по-видимому, в России ею не пользовались. Если же у какого-нибудь аристократа или богача появлялась японская лакированная безделушка, он дорожил ею как самой большой драгоценностью.

Теперь, когда вопрос о возвращении на родину был решен, Кодаю с сожалением думал о десяти годах, бесцельно проведенных в России. Знать бы, что снова доведется ступить на родную землю, он по-иному использовал бы это время. Многое он мог бы еще записать, да времени оставалось мало.

 

На следующий день по приезде из Царского Села в Петербург Кодаю отправился к Синдзо по сообщенному им при встрече адресу, но не застал его дома. Хозяин постоялого двора сказал, что Синдзо вместе с друзьями отправился на две недели к морю на рыбную ловлю. Это было в характере Синдзо. Куда бы его ни забросила судьба — он быстро привыкал и с легкостью заводил знакомства среди местных жителей. В этом отношении ни Коити, ни Сёдзо, ни Исокити не могли за ним угнаться.

Спустя десять дней Кодаю вновь пришел к Синдзо. Был уже полдень, а Синдзо все еще спал в небольшой полутемной комнате. Они отправились в соседнюю чайную, и Кодаю сообщил Синдзо горькую для того новость: Кодаю, Коити и Исокити разрешено возвратиться в Японию, а Синдзо и Сёдзо остаются в России. Правда, им обещана служба, гарантирующая безбедное существование.

Синдзо побледнел, слушая рассказ Кодаю, но потом, будто успокоившись, решительно заявил:

— Вот и хорошо. Значит, нам с Сёдзо суждено остаться в этой стране. Ничего не поделаешь. Мы — дети крестьян-бедняков. В Японии нам пришлось бы или поле обрабатывать, или снова наниматься в матросы. Здесь же нам обещают приличную жизнь. Не стану врать — мне бы тоже хотелось ступить на нашу землю, но нет у меня такого чувства, будто я пуще жизни хочу увидеть родные берега. Но если уж мне суждено провести остаток жизни здесь, я предпочел бы жить в Иркутске. Там люди более сердечные, да и обычаи похожи на японские. Возьмите меня с собой в Иркутск и защитите, если возникнут неприятности, — я ведь самовольно оттуда уехал.

Кодаю заверил Синдзо, что это легко можно уладить, и предложил ему переселиться к себе — так будет удобнее. Синдзо усмехнулся:

— Не знаю, сколько вам еще придется оставаться в Петербурге, только думается мне, лучше нам жить отдельно. Вы японец, а я теперь подданный России — мы будем стеснять друг друга.

Кодаю согласился. Действительно, те, что возвращаются на родину, и те, что остаются на чужбине, должны испытывать разные чувства, и, наверное, общаться нужно поменьше, — так будет лучше для тех и для других. Договорившись с Синдзо о том, что они будут регулярно поддерживать связь, поскольку дата отъезда в Иркутск еще не определена, Кодаю простился и отправился восвояси.

С тех пор каждые четыре-пять дней Синдзо заглядывал к Кодаю. Выглядел он не столь мрачно, как предполагал Кодаю. По-видимому, стремился как можно скорее возвратиться в Иркутск, где его ждала женщина.

Двадцатого октября Кодаю и Лаксман были приглашены на короткую аудиенцию к Екатерине. Императрица пожаловала Кодаю личную табакерку. Прощаясь, она пожелала ему счастливого плавания.

Восьмого октября Кодаю пригласил к себе Воронцов и от имени императрицы вручил золотую медаль, часы и сто пятьдесят рублей. Медаль была из чистого золота, с портретом императрицы с одной стороны и с изображением Петра Великого на коне, попирающем дракона, — с другой. Носить ее надо было на шее на широкой голубой ленте. Медаль считалась высшей наградой для людей не дворянского происхождения. Помимо Кодаю в то время ею обладали лишь двое — известный иркутский купец Григорий Иванович Шелехов и один фейерверкер, прославившийся своим искусством далеко за пределами России. Часы были французские, удивительно тонкой работы.

Коити и Исокити пожаловали серебряные медали, которые представляли собой копию золотой и носились на светло-желтой ленте. Кодаю вручили также четыре кошелька, по пятьдесят рублей золотом в каждом, для Коити, Исокити, Синдзо и Сёдзо. Кодаю расписался иероглифами в получении денег и приложил свою печатку. Затем Кодаю подписал документы, согласно которым ему выделялось на расходы в России девятьсот рублей серебром, а Коити, Исокити, Сёдзо и Синдзо- по триста. Кроме того, ассигновалось триста рублей серебром на четверку лошадей и две кибитки и двести рублей на пропитание. Было предусмотрено все, что могло обеспечить японцам приятное и удобное путешествие. Лаксману выдали пять тысяч рублей серебром на кибитку и шестерку лошадей, чтобы добраться до Иркутска, а также пожаловали перстень и десять тысяч рублей серебром в награду за хлопоты и помощь японцам.

Отъезд в Иркутск был назначен на двадцать шестое ноября. В оставшиеся дни Кодаю и Лаксман не имели ни минуты покоя. Каждый день Кодаю вместе с Лаксманом или один совершал прощальные визиты.

Незаметно пришла зима. Сыпал снег, вода в Неве почернела. Петербуржцы сменили легкие пальто на теплые шубы. Кодаю приходилось теперь составлять своеобразный реестр подарков, получаемых от петербургской знати.

«От Турчанинова — лисья шапка и штука белого английского полотна, от его супруги — продовольствие.

От Воронцова — лисья шуба.

От Безбородко — двенадцать гравюр и две сахарные головы.

От Коха — копченая говядина, от его дочери — жареный гусь и три коробки чая.

От Демидова — три стеклянных ларца с крышками, десять чашек.

От Мусина-Пушкина — две сахарные головы, пять гравюр, один микроскоп.

От Палласа — пять коробок чая, от его супруги — сахарная голова, от дочери — халат»… и так далее.

Кодаю не только получал подарки, но и дарил сам. Друг Лаксмана Мусин-Пушкин попросил подарить ему японские золотые монеты. Вначале Кодаю решительно отказался, считая, что передавать золотые монеты своей страны иностранцу нехорошо, потом по настоянию Лаксмана все же подарил. Помимо японских монет различного достоинства Кодаю подарил своим петербургским друзьям пять изготовленных в Исэ мечей и одну серебряную курительную трубку.

За десять дней до отъезда к Кодаю обратился ученый Ангальт с просьбой исправить ошибки в японских словах имеющегося в университете словаря. Университет находился недалеко от порта на Васильевском острове. Он занимал красивое здание, выкрашенное в красный и белый цвет, с прямоугольными окнами и возвышающимися над крышей многочисленными красными трубами. В показанном Кодаю словаре против каждого русского слова стояли соответствующие по значению слова на разных языках, в том числе несколько десятков японских слов. Причем большинстве из них принадлежало к вульгарным словам южного диалекта. В течение шести дней Кодаю заменял их на подходящие, по его мнению, слова. В награду за эту работу Кодаю подарили несколько бутылей виноградного и фруктового вина и две сахарные головы.

Там же, в университете, Кодаю попросили изготовить две карты Японии. У него не было под рукой заслуживающих доверия материалов, и он отказался было выполнить эту работу, но после настоятельных просьб и неоднократных заверений, что карты нужны только в качестве пособия, он изготовил два экземпляра, пользуясь имевшейся у него судовой картой, которую он сохранил еще с тех времен, когда высадился на Амчитке. Именно тогда он с особой силой почувствовал, как мало знает Японию. Пожалуй, в географии России он был теперь более сведущ, чем в географии своей родины.

Кодаго посетил кунсткамеру, построенную на берегу Невы близ университета, оставив в дар щипцы для углей, палочки для еды из слоновой кости, тушечницу, веер, японскую чашку, колокольчик и другие мелкие вещи. Кодаю было как-то совестно дарить эти мелочи, употреблявшиеся им в повседневной жизни, но он сделал это по настоятельной просьбе Лаксмана. По его же совету Кодаю подарил музею имевшиеся у него двенадцать текстов японских пьес дзёрури. Музей располагался недалеко от императорского дворца, на противоположном от кунсткамеры берегу. Здание музея было очень красивым — с большими колоннами и высокими залами, похожими на дворцовые.

Двадцать шестого ноября Кодаю, Синдзо и Лаксман отправились к Ивану Кирсановичу Стромано, брату жены Лаксмана, где должны были завершить последние приготовления к отъезду. Хозяин дома занимался изготовлением карет и слыл богатым человеком.

В ночь на двадцать седьмое ноября Лаксман и сопровождавшие его лица выехали в Иркутск. Две кибитки и три телеги с вещами тащила упряжка из двенадцати лошадей. Кодаю расставался с городом, который переменил его судьбу и заставил пережить немало счастливых и горестных минут. В четыре часа утра они подъехали к дому Буша. До рассвета было еще далеко. Все вокруг стояло погруженным в ночную тьму, и только в доме Буша светились все окна. Буш и его домочадцы тепло встретили Кодаю. На прощание Буш подарил Кодаю две коробки чая, а его дочь — нательную рубаху. Лаксман получил от Буша многочисленные саженцы, которые разделили на четыре части, завернули в суконные полотнища и положили в кибитку. После прощального завтрака Лаксман и его спутники покинули дом Буша. Дворцовая роща была окутана густым туманом, сквозь который проникали первые лучи солнца, создавая призрачное освещение. Трудно было понять: утро еще или уже наступил день.

Спустя двое суток, двадцать девятого ноября, кибитки остановились в Москве у дома богатого купца Жигарева. Здесь Кодаю прожил двенадцать дней, посещал церкви, театры, осмотрел сахарный завод, принадлежавший старшему брату Жигарева.

Одиннадцатого декабря путники покинули Москву, а утром четырнадцатого уже были в Нижнем Новгороде, откуда, после недельной остановки, двинулись дальше. Новый год Кодаю, Синдзо и Лаксман встретили посреди снежной равнины. По японскому летосчислению наступил двенадцатый год Тэммэй,[27] но Кодаю решил не говорить об этом Синдзо, поскольку тому уже не было необходимости об этом помнить.

Пятого января они прибыли в Екатеринбург. Дальше дорога была довольно трудной. В каждую кибитку запрягли по двадцать шесть лошадей.

Была еще одна остановка, в Тобольске. Оттуда вплоть до самого Иркутска простиралась бесконечная, скованная морозом равнина. В Иркутск прибыли двадцать третьего января в полночь. У Кодаю защемило в груди, когда показалась белая лента замерзшей Ангары. Прошел год с тех пор, как он уехал из Иркутска. Стояла глубокая ночь, и город казался вымершим. Над безлюдной дорогой, как и год назад, кружились снежинки. Наконец-то он вернулся в город, где его ждали Коити, Исокити и Сёдзо. Благодаря Лаксману Коити и Исокити уже были оповещены о разрешении вернуться в Японию. Знал ли об этом Сёдзо? Пожалуй, Коити сумел тактично сообщить ему эту новость, думал Кодаю.

По прибытии в дом Лаксмана утомленные долгим путешествием путники повалились на постели и мгновенно уснули.

На следующий день Лаксман и Кодаю прежде всего отправились засвидетельствовать свое почтение генерал-губернатору Ивану Алферьевичу Пилю. Пиль принял их необыкновенно торжественно.

— Корабль, который доставит вас на родину, будет готов к отплытию в мае, — сказал он, обращаясь к Кодаю. — До той поры у вас есть время спокойно подготовиться к отъезду.

Пиль говорил с Кодаю очень тепло, потом провел гостей в соседнюю комнату, где был накрыт стол. Генерал-губернатор проявил поистине необыкновенное гостеприимство. К столу было подано даже виноградное вино. Понимая, что главный гость здесь Кодаю, Лаксман почти не вступал в разговор, молча потягивал вино, а когда в бокале ничего не оставалось, наполнял его снова. Такой уж был Лаксман человек: в гостях всегда вел себя так, словно находился у себя дома. Только в присутствии Екатерины он изменял своим привычкам. Все прощали Лаксману его экстравагантность, считая ее естественной для столь выдающегося ученого.

Когда Кодаю и Лаксман вернулись из гостей, их уже ждали Коити и Исокити, они оживленно беседовали с Синдзо, с которым не видались целый год. Кодаю передал им подарки императрицы. Коити положил врученную ему шкатулку с серебряной медалью на полку в красный угол. Исокити попытался было открыть свою шкатулку, но Коити остановил его:



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.