Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





СЛЫШУ ГОЛОС ОТЦА СВОЕГО



СЛЫШУ ГОЛОС ОТЦА СВОЕГО

Личность моя была в полном порядке. Я был достаточно знаменитым человеком, играл в Народном театре глав­ные роли наряду со взрослыми. Все мои друзья были в основном взрослые люди с завода. Я зарабатывал боль­ше, чем моя мама. Я был довольно известный спорт­смен, мои фотографии появлялись в местной прессе ре­гулярно: то очередной рекорд, то победа на соревнова­ниях. Я читал. Читал запойно, в бешеных количествах. Я не ходил ни на какие танцы-шманцы — это мне было не интересно. Я бегал в филармонию, на тренировки, в Народный театр и на работу. Закончил я школу... и по­ступил в Минский театральный институт.

А когда я попал в психушку на обследование, то опо­здал на неделю на занятия. Мне пришлось объяснять, что со мной вышло: военкомат проверял меня и признал годным к военной службе. Занимались мы как бешеные. Приходили утром и уходили в 11—12 часов вечера. Вла­димир Александрович был очень талантливым педаго­гом, и он сразу объяснил, что научить этому делу нельзя, а научиться можно. Он никогда никого не подталкивал. Если проявляешь инициативу — тебя, то есть твои этю­ды, смотрят. А если нет — сиди в углу, ну отчислят по­том, и все.

И вот экзамен, первый курс. Отыграл я свой этюд. Все меня поздравляют, что хорошо, все нормально. Со­бираемся мы. Владимир Александрович оглашает оценки. Пятерки — меня нет. Четверки — меня тоже нет. Мо­жете представить мои чувства? Тройки — меня нет. Мне уже казалось, что я поседел. Такое поражение, самое серьезное поражение за всю мою жизнь, наверное, нико­гда такого не переживал. Двойки — и тут меня нет!

А потом Владимир Александрович говорит: «Нико­лаев, останься, остальные свободны». И он мне сказал такие слова, я их слышал тогда как в тумане: «Я не мо­гу брать на себя ответственность, потому что при твоем здоровье тебя выжмут, как лимон, и выбросят. Ты долго не продержишься в актерах. И я не хочу брать на себя ответственность. Но я могу тебе сказать (он был на мо­ем спектакле в той школе, где я поставил какой-то спек­такль, я уже сейчас не помню, про школьников что-то, я там играл «лицо от театра»), я посмотрел — это у те­бя очень здорово получается, и, может быть, ты режиссер по призванию. Не обижайся на меня, но вот так». Я был в тяжелом состоянии, а наш замечательный педагог по сцен.речи, такой благородный, интеллигентной внешно­сти, седой красавец, сделал мне выволочку и говорит: «Если ты ломаешься, значит, действительно нечего тебе делать в театре». Ну, в общем, так он меня поддержал.

Проводили меня друзья, приехал я домой... Во мно­гом этот кусок моей жизни, может быть, был поворотным, потому что, если бы я сломался, тогда непонятно, что бы было. Но я очухался. И тут меня «звездануло», и я по­шел в райком комсомола, весь преисполненный наглости. Что-то произнес об эстетическом воспитании школьников и получил мандат на создание под крышей райкома ком­сомола театра-студии «Время», ни больше ни меньше. Потом это стало называться театром-коммуной «Время». Я прошел по всем школам нашего района и выступил перед всеми старшеклассниками, начиная от восьмого класса, Потом провел вступительные экзамены в три ту­ра, потому что на экзамен пришло 120 человек, из них, естественно, 80 девочек. Среди прочих был принят сын режиссера русского драмтеатра Сашка Лурье.

И я начал вести эту студию. Ничтоже сумняшеся, с полным чувством, что все замечательно. А потом, есте­ственно, папа Лурье заинтересовался: кто его сына об­учает актерскому мастерству?.. В это время я вернулся в Народный театр, играл там, а работал старшим пионер­вожатым в средней школе. И пригласили меня в гости на день рождения Саши. Так я познакомился с Лурье. И он мне говорит: «Я вам помочь не могу, но почему бы вам не попробовать поступить в наш театр? Актером». А чем черт не шутит? И я пошел. И меня взяли! На 55 рублей! Актером! В русский драмтеатр Литовской ССР! Первый мой выход на профессиональную сцену состоялся 7 но­ября 1962 года. И я помню этот ввод, это было «Укроще­ние строптивой». Я играл одного из четырех слуг Петруччио, и мы пели квартетом: «Наливать так наливай, хэй ля-ля, хэй ля-ля». Так я окунулся в театр. Больше всего потрясений я испытал от закулисной жизни, и особенно после премьерных пьянок. Я не пил, но многого насмот­релся. И вот там случилось самое сильное, наверное, из моих театральных переживаний.

У нас был актер, очень пожилой, ему было 75 лет, у него был юбилей. Он мне надписал программку. «Ниче­го, Игорь, трудно только первые 30 лет, потом значитель­но легче». Шло «Укрощение строптивой», он играл отца Петруччио. Там есть такая маленькая роль комическая. И у него случился сердечный приступ. Вызвали скорую. Он сидел в нашей гримерке (рядовой артист, несмотря на свои 75 лет, обычный, играл только маленькие ро­ли). Ему делали уколы, и вот он очнулся, ему колют в вену очередной укол, а он спрашивает: «Где моя цепь, где моя цепь?» Ему подают эту бутафорскую цепь, он ее надевает: «Все, на выход!» И вот он идет передо мной по коридорчику к сцене, от стенки к стенке. За ним идут врач и медсестра со шприцем на всякий случай. И пока он на сцене играл свой эпизод, за кулисами так и стоя­ла медсестра со шприцем. Это было страшное, ужасное и прекрасное переживание. Для меня в этом были весь ужас и вся прелесть театра. Человек играл на грани смерти — как выяснилось, у него был инфаркт, правда, не очень обширный, а микроинфаркт. Он больше не вер­нулся в театр после этого спектакля. 75 лет. И вот эта бутафорская цепь.

Параллельно еще у меня жизнь в студии... Мы что-то ставили, занимались мастерством, сцен.речью. Время от времени я играл в Народном театре в пьесе украинско­го драматурга Левады «Фауст и смерть». Играл мужчи­ну, которому надо лететь на Марс, а от него ушла жена. И еще он ведет философские дискуссии со своим идей­ным противником, монахом Расстригой, и это все в сти­хах. Это трагедия. И там была такая сцена, когда я хожу по кабинету и прощаюсь с книгами: «Друзья мои, про­щайте, до свиданья, а может быть, прощайте и навек». До сих пор это помню. А был мальчишечкой, значит, 17 с половинкой лет. Большой успех был у спектакля и у нас, троих исполнителей центральных ролей.

А я мечтал стать режиссером, подкатывался в гостеатре, чтобы меня взяли ассистентом на спектакль, что­бы начать учиться режиссуре. Главный режиссер мне это пообещал, но потом весной вышел приказ о распреде­лении ролей, и вместо меня ассистентом был назначен другой человек. Я подал заявление об увольнении, по­тому что был не в силах пережить этот обман. Меня с удовольствием уволили. До этого уже было несколько художественных приказов на мой счет, никто таких выго­воров не получал, как я, с большой педагогической пре­амбулой. Я вспомнил, что когда поступал в Москве, то познакомился с Борисом, геологом из Казани. Шлю ему телеграмму: «Боря, возьми меня в экспедицию». Короче говоря; выезжаю в Москву, из Москвы в Читу и оказыва­юсь в геологической экспедиции... поисково-съемочная группа, партия № 6.

Этот кусочек моей жизни стал большим уроком в ос­новном по поводу мужских каких-то принципов... Инте­ресные люди. А возил я с собой «Гамлета» и работал над пьесой, с прицелом, что я ее все равно когда-нибудь буду ставить и сыграю в ней, естественно, Гамлета.

Я вообще мечтал сыграть три роли: Гамлета, короля Ли­ра и Карла Маркса. И вот эта жизнь в экспедиции... Ви­тим — та самая Угрюм-река у Шишкова. Помню, была у нас камералка — это когда пауза, мы не ходим маршрут, а идет обработка данных. Берег Витима, туман, и играют Моцарта. Приемник — поймали Моцарта... темно... где- то вдали сопки, звездное небо, туман...

 

Сегодня я с вами поделюсь своим видением того, как живет традиция и как строятся ее отношения с людь­ми. Я вижу, что это как раз та самая тема, которая одина­ково интересна для всех присутствующих, и каждый возь­мет то, что возьмет. Все традиции, говоря на языке ДФС1, живут за первым интервалом, то есть в том пространстве, которое мы называем 5, 6, 7. За вторым интервалом 8, 9, 10 никаких традиций нет и быть не может. Там есть Путь, Свет, Истина, а для некоторых Бог (кому повезло с ним встретиться). (См. книгу И. Калинаускаса «Наедине с миром».)

Для того чтобы иметь возможность непосредственного контакта с традицией, человек в своем внутреннем бытии должен окончательно и бесповоротно перейти первый интервал. Это, говоря техническим языком. Говоря язы­ком психологическим, он должен трансформироваться в такой степени, чтобы постоянно работать в режиме излу­чения, он должен уметь пропускать через себя энергию, а в дальнейшем и свет, у него должно быть стабильное то­чечное «Я», и тогда он будет видеть и слышать. Перейти в своем внутреннем бытии за интервал — значит перестать чувствовать своим домом мир социального соревнования. Твоим домом становится мир Традиции, своей и тех тра­диций, с которыми ты можешь вступить в контакт.

Там не существует проблемы опознавания, это проис­ходит мгновенно, там нет думания, вычисления и оценивания, там есть только резонанс, видение и слышание. И из этого места традиции вы видите и слышите прин­ципиально иное, поэтому и существует задевающее вашу гордыню изречение: «Маленькому знанию не понять боль­шого». Не понять, потому что нечем. Большое знание су­ществует по другим принципам, оно по-другому осущест­вляется и усваивается. Все тексты — это только намеки, подсказки и никогда — руководство к действию. Наиболее сложные тексты организованы так, что в зависимости от уровня вашего состояния и его качества вы прочитываете в них одно или другое содержание. Жизнь традиции про­текает в резонансных взаимодействиях с реальностью и в духовном диалоге на третьем уровне, то есть за вторым интервалом. Путь в традиции кончается тогда, когда че­ловек в своем внутреннем бытии пересекает второй ин­тервал и дальше сам сознательно принимает решение о дальнейшей своей жизни и судьбе. При этом он не поки­дает тело, если не хочет. В том же кувшине той же самой формы и того же самого цвета оказывается совершенно другое содержание. Вот почему человек, не имеющий это­го содержания, не в состоянии опознать качество людей, находящихся за первым или вторым интервалом. И толь­ко иногда, при особо благоприятном стечении массы фак­торов, человек может услышать нечто идущее из-за пре­делов его жизни — и это в народе называется «слышать сердцем». Вот все, что может человек за пределами своей жизни. И ничего больше. Все остальное с ним либо случа­ется, либо делается, но не им.

Естественно, за интервалом не существует игр в про­светление и других морковок. Человек там в морковках не нуждается. Его мотивация определяется его объемом. Отношения традиции с людьми имеют несколько возмож­ных, основных форм. Форма первая — построение убе­жища для людей, не нашедших себе адекватного места в человеческой жизни и услышавших некую сказку о силе, любви, братстве и духовности. То есть об уютном, отно­сительно безопасном, симпатичном месте, где можно по­пасть в такое Мы, которое компенсирует недовольство и неустроенность в жизни. Внутри убежища идет постоян­ная работа по отбору потенциальных работников, то есть людей, которые в состоянии, пройдя определенную под­готовку, участвовать в качестве работника в решении тех задач традиции, которые связаны с миром людей. А вот уже среди работников идет постоянный поиск и отбор людей, которые, может быть, когда-нибудь, независимо от того, как долго придется ждать, станут учениками.

Ученик отличается от всех прочих тем, что ему не на­до напоминать, что он ученик. Ученик всегда ученик, даже когда он сидит один в ванной или туалете. Ученик — это качество бытия, а не внешняя ситуация.

Не работники и не ученики, но члены убежища — социально-психологического мира убежища являются людь­ми, которые встали под Закон и которых Традиция под­держивает и оберегает, потому что знает, что без слабых мир людей станет безумно жестоким и глухим к любой ду­ховности. Только благодаря слабым людям человечество сохраняет чувствительность. И поэтому люди убежища в любой традиции — это люди, которым традиция взялась помочь не погибнуть, чтобы они делились своей чувстви­тельностью и таким образом помогали максимально каче­ственно воспринимать те намеки, которые традиция рас­пространяет в качестве текстов и практик.

Так называемые социально сильные люди практически никогда не приходят ни в убежище, ни в традицию. Лю­бой мастер, любой член традиции стал таковым, потому что изначально был слабым с точки зрения социума, но и члены убежища, как и люди из социума, могут оказывать­ся в положении клиентов, которых обслуживают специа­листы разного уровня и разного профиля. Таким образом, поддерживается материальное благосостояние убежища. В противном случае убежище просто погибло бы со всеми его обитателями под напором социального давления.

Для того чтобы описать восприятие людей в общем виде, с точки зрения традиции, лучше всего пользоваться терминологией, предложенной Гурджиевым. Она описы­вает объективную данность наиболее дифференцирован­ным языком.

Человек № 1 — витальный. Существует упрощенное понимание такого человека. Но оставим упрощение на со­вести того, кто его делает. Человек сам по себе как факт реальности уже очень сложен, и поэтому желание Вели­кого Среднего упростить его восприятие вполне логич­но. Упрощение дает возможность с гораздо большей лег­костью оперировать с объектом: это вызывает меньшее напряжение и позволяет создавать те социальные проек­ции, которые мы называем таковостью, закрепляя их за конкретным человеком и таким образом повышая уровень предсказуемости членов сообщества. В отличие от строй­ных рядов последователей внутри самой традиции пред­сказуемость минимальная, как в поведении ее членов, так и в возникновении, развитии и исчезновении событий.

Это человек, для которого его природное мудрое и прекрасное начало является высшей ценностью его жиз­ни, независимо от того, что он по этому поводу думает. Такой человек будет выбирать в жизни по возможности такую траекторию, которая будет максимально связана с жизнью природы. Он будет пропагандировать в качестве идеального общества жизнь в природе. Но витальный че­ловек, как и все остальные, может быть и умным, и глу­пым, и добрым, и злым. Если он не очень умный, он будет говорить: «Назад, к природе!» — будет пропагандировать примитивные формы социальной организации и макси­мально упрощенные отношения между людьми и сведет все к проблеме красивого удовлетворения своих виталь­ных потребностей.

Человек № 2. Это человек, для которого высшей цен­ностью жизни является его эмоционально-чувственный мир, человек Любви, как любят говорить в народе, сер­дечный человек. Если это умный человек, будет выбирать в жизни такую траекторию, в которой доминируют доб­рые отношения, любовь, братство и искренность. Он бу­дет стремиться в такое Мы, внутренние законы которого будут построены на уважении к человеческим чувствам и эмоциям. Такой человек создает религию любви, если он однажды услышал своим сердцем голос, идущий из-за пре­делов человеческой жизни. Этот же человек становится, в зависимости от культуры, образования и социальной на­следственности, либо предельно агрессивным, когда у не­го возникает эмоциональный дискомфорт, либо кайфушником.

Именно такими людьми были эпикурейцы в Древней Греции, объявившие удовольствие и наслаждение главны­ми принципами жизни. Эти люди строят социальные уто­пии о всеобщем братстве и всеобщей любви. А при недо­статке ума и образованности они толпами валят в различ­ные секты, где из них делают запрограмированных функ­ционеров, ибо такой человек очень легко программирует­ся. У него нет опоры во внешнем мире, где ничего этого нет — ни равенства, ни братства, — где все «органично, природно». А уж в городской природе тем более ничего этого нет. Поэтому такой человек легко принимает желае­мое за действительное. Им очень легко манипулирует со­циум.

Человек № 3. Это человек, для которого высшей ценностью его жизни являются разум, интеллект и спо­собность мыслить и рефлексировать. Он будет выбирать такую траекторию в жизни, которая позволит ему макси­мально понимать, знать. Эти люди, как правило, пропо­ведуют индивидуализм, строгую социальную иерархию и элитарность. Если это умные люди, то все социальные утопии о совершенном социуме они помещают в будущее, ибо никакая нормальная логика не может поместить это в настоящее. Эти люди очень часто при недостатке ума становятся скептиками и циниками, попадаясь в психоло­гическую ловушку инфернальности, которая звучит очень просто: «Каждый шаг от рождения есть шаг в могилу» или «Жизнь — это болезнь, которая всегда кончается смер­тью». Такие люди выстраивают сложнейшие иерархиче­ские организации, тайные общества с множественными ступенями посвящения. Это дает им почву для игры ин­теллекта и создает атмосферу замкнутого сообщества, ку­да можно попасть только (как они уверены) по объектив­ным показателям.

В быту — это конкурсный набор в вузы, избрание ака­демиков и тому подобное, в политике — это сложные игры власти. Эти люди начиная с XVII века захватили власть в социуме. Власть политическая, государственная и прочая принадлежит людям № 3, во всяком случае, в западноев­ропейском сообществе, включая сюда Северную Америку. Никакой другой человек, ни № 2, ни № 1, к власти прий­ти в наше время не может. А придя к власти, люди № 3, естественно, подстроили под себя социум. Такова соци­альная действительность. Поэтому люди № 1 и № 2 чаще, чем люди № 3, оказываются в убежищах различных тради­ций, проиграв людям № 3 в жизни. Люди № 3 приходят в традицию очень редко, и обычно это люди действительно не средних интеллектуальных возможностей. Наверное, это связано с какой-нибудь личной катастрофой. Потому что люди № 3 наиболее часто испытывают тотальное оди­ночество.

Человек № 4. Это так называемые целостные, тоталь­ные люди, люди, для которых высшей ценностью жизни является переживание собственной целостности, себя как целого. Эти люди никогда, за редчайшим исключением, не становятся такими случайно. Как правило, это продукт работы той или иной традиции. Хотя, безусловно, прави­ло без исключения — это догма и глупость. Безусловно, такие исключения случаются, потому что любой человек в момент большого подъема внутренних сил может пере­жить это состояние. И это может так ему понравиться, что станет целью и смыслом его жизни. И тогда он может достичь такого уровня и качества внутреннего бытия, при которых у него исчезнут противоречия между чувством, природой и разумом, все это переплавится в некое це­лое. Такой человек может стать учеником в полном смыс­ле этого слова. Люди, которые находятся на пути к этому состоянию, для которых это состояние стало целью, цен­ностью и смыслом жизни, в строгом определении назы­ваются послушниками, ибо они движутся только к старту, стартовой черте. Они еще не на пути, но уже движутся к началу этого пути.

Человек, который попадает в категорию послушни­ка, живет целевым бытием, подчиняя, переосмысливая и оценивая все только из одного критерия. Этот крите­рий и есть временно исполняющий обязанности Я, или кристалл. В литературе для этого употребляются разные слова, но смысл у них у всех один: это человек, который пытается действовать. Все остальные люди имеют только иллюзию действия. Все, что с ними происходит, случает­ся само. Но поскольку жить, зная это, неудобно, человек создал массу психологических приспособлений, которые создают иллюзию выбора, поступка, решения и движения согласно плану.

Вырваться из этой механистичности можно либо че­рез откровение, которое изменит вас до неузнаваемости и, как говорят, сделает вас другим человеком, либо через целевое бытие. Целевое бытие может быть порождено совершенно разными причинами: подлинной любовью, жаждущей резонанса, или подлинным разумом, который видит примитивность и банальность предлагаемой ему жизни. Целевое бытие может возникнуть и в результате различных практик, через которые человек приходит к открытию возможности быть целым. К такому же каче­ству бытия может привести и жизненная катастрофа, как мы говорим, промысел Божий.

Люди, прорывающиеся к целостности по причине по­сетившего их откровения, — это люди веры. Люди, про­рывающиеся к целостности благодаря качеству своего разума, — это люди знания. Те, кто прорывается к цело­стности в результате катастрофы, — это люди войны. Это воины, и их путь — это путь воина. А люди, живущие в убе­жище, — это и есть дети человеческие.

 

 



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.