Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Голосовкер Яков Эммануилович 7 страница



Смотрит Идас, вот снова вздыбилась конь-волна, еще выше прежней. И уже не то что шея, но и ноги конские взвились, взбили воду пеной и в глубину опрокинулись. Только конский хвост, змеясь, разбегается широко жемчужным снопом по зыби вод.

Эх, не подстерег Идас коня! Погоди же, выловит он морскую волну из моря!

Вперед подался Идас, напружинился... А тут, откуда ни возьмись, как полыхнет Вихрь крылом по морю! Выше Идаса взыграла волна, а вот снова вздыбилась она гривастым конем из пучины.

Кинулся Идас к коню-волне в море, обнял его руками -- в обхват -- за шею и вскочил ему на хребет. Тут как фыркнет конь! Брызги кругом. Алые ноздри зазияли. А морской Вихрь только этого и ждал. Разом взлетел коню в раздутые ноздри, еще шире раздул их -- и взмыл из вод Вихрь-конь морской. Так и прянул с Идасом на береговую кручь.

Да, и конь же под Идасом! Несет его Вихрь-конь к хороводу нимф -- так несет, словно гонится он за сердцем Идаса, еще быстрее скачущим, чем сам Вихрь-конь.

Подскакал Идас к хороводу нимф. Кружится хоровод. Пляшет в его широком кругу нимфа Марпесса. И видит Марпесса: рядом с ней страшный всадник. Встал перед нимфой, словно в землю врос, и обдал ее таким жаром любви, что мгновенно выпрыснули из-под стоп Марпессы, из земли, огненные цветы, и воздух над тем берегом реки, где дремал речной бог Эвен, взвился кверху розовым паром и занавесил от него и хоровод и всадника на Вихре-коне.

Едва увидела неистового Идаса Марпесса, едва ощутила жар его любви, как вспыхнуло в ней все, что только может запылать в сердце речной нимфы. И уже сами по себе и ноги, и руки, и все тело плясуньи заплясали пляску любви.

Кружится всадник на Вихре-коне вокруг пляшущей Марпессы. Все быстрее кружится, все бешенее. Будто в воронку вихревую затягивает Марпессу. И схватили вдруг чудо-плясунью чьи-то руки,-- и уже несется, летит она в объятиях Идаса по земле, или над землей, или кто его знает где...

Ужаснулись нимфы-подруги, подняли крик. Пробудился от крика речной бог Эвен. Только метнул взор в облачную даль, как все понял. И коней еще не кликнул, как уже выбежали из реки речные кони в беговой колеснице. Прыгнул в нее Эвен, натянул струистые вожжи и понесся в погоню за беглецами.

Страшен обманутый речной бог! Местью дышит-течет. Кто нарушил его речную волю? Кто похитил у Эвена Марпессу? Будь он смертным, будь он бессмертным -- не ускакать ему от Эвеновых речных коней.

Ну и бег! Зарницы и те замигали от удивления глазами.

Ну и кони!

Быстр и стремителен горный поток. Быстры и стремительны его бурные волны. И все же короток их речной скок по сравнению с махом морским.

Домчатся речные волны до моря. Вбегут в море, погонятся всей резвостью за морскими бегунами. А те как пойдут океанским махом от них, так одно и останется речным волнам -- нырнуть в морскую глубь и кануть в ней навек.

Но у Эвена не волны, а речные кони. Тем в глубь моря не нырнуть: солеными станут, а морским бегунам не уступят.

В родную Мессению несет Идаса с Марпессой Вихрь-конь морской. Что ему волны моря! Скатерть. Перенесет через море -- догоняй тогда Идаса.

Знает Эвен: преграждает беглецам путь к морскому заливу горный поток -свирепый Ликормас. Рогаты у Ликормаса волны. Да полно, волны ли это? И кто мог сказать: волны? Не волны они, а волки. И не волки, а быки -- крутоплясы трирогие. Выставил Ликормас во все стороны, от берега до берега, рога, будто острия подводных камней. А вокруг тех рогов-камней хлещут по плечам, по ногам, по глазам бычьи хвосты, крутятся водоворотами, тащат в какие-то клокочущие пасти. А тут спереди, сзади, с боков бодают тебя каменные рога: саданут, швырнут -- и в клочья...

Дикий зверь не переплывет через этот поток. Рыба и та разобьется в его водоворотах или выбросится, вся ошалелая и истерзанная, на берег, и даже охнет от ужаса, хотя она и рыба.

Мчится Вихрь-конь по ущельям Этолии -- со стремнины на стремнину, с хребта на хребет: прыгнет в пропасть, скакнет на вершину, но нет ему для полного бега раздолья.

Мчатся вслед за ним резво-звонко речные кони; звенят струистые вожжи на их боках, и слышен беглецам зычный голос Эвена:

-- О, и высока же ты будешь, сосна частокола! Ох, и заострю же я тебя остро! Будет на ней торчать голова Идаса. Вырву я, Идас, твои глаза, залью, Идас, твои глазницы смолой; зажгу я эту смолу, и будут твои глазницы дымно гореть перед жилищем Эвена двумя маяками. Зарекутся искатели нимф похищать у Эвена Марпессу. Эй, наддайте, Эвеновы кони!

И кричат вслед Эвену речные боги, выдыбая из горных потоков:

-- Нагоняй, Эвен, нагоняй! Не уйти в горах морскому бегуну Вихрю от речных скакунов.

И несется вслед за ними, как бешеная, нимфа Эхо, и кажется, во все стороны разбегаются от нее по горам и теснинам сотни тысячеголосых подруг.

Ну и бег! Ну и кони! Ну и погоня!

Не знал Идас страха, принял бы он бой с Эвеном, но в руках у него Марпесса. И не оторвать ему от Марпессы рук. Ведь каждый палец руки любит Марпессу. И изгиб локтя ее любит, и плечо любит. Разве выпустят они ее из рук? А без рук -- чем же биться тогда могучему Идасу?

Слышат беглецы позади злорадный смех Эвена. Неужели догонит? И тут преградил им дорогу свирепый поток Ликормас.

Не раздумывал Вихрь-конь, перемахнул через поток -- только брызги повисли на копытах. А там впереди море-поле...

Подскакал к берегу Ликормаса и Эвен. Кинулись было Эвеновы кони в поток. В рога приняли их рогатые волны Ликормаса, вступили в схватку с конями Эвена. Навалились на них всем бычьим стадом, забодали рогами. Ни перебежать речным коням по спинам волн, ни переплыть им, ни нырнуть. Не пускают их рогачи Ликормаса. Выбили их обратно на берег, в щепы разнесли колесницу Эвена. Как тут не задохнуться Эвену от ярости. На конях пена мхом повисла; дрожат, словно пух на ветру. Изменили ему речные кони.

Не стерпел такой измены Эвен. Выхватил меч, зарубил им своих коней на берегу, а сам прыгнул по колено в поток и стал рубить мечом рогатые волны.

Но разбился меч об их каменные рога. Тогда кинулись быки-кони на Эвена. Вмиг скрутили его бычьими хвостами и утянули за собой в пучину.

Ускакали Идас и Марпесса.

Но с той поры стал прозываться поток Ликормас Эвеном.

И вот что рассказывала старая черепаха черепахе: не было прежде водяного хозяина у потока. И вдруг узнала вся Эллада от полубогов-героев: объявился на берегу потока нелюдимый кентавр Несс. Будто вышел он из вод потока и стал перевозчиком. Переправлял он на своей конской спине с берега на берег путников. Но не всех переправлял, а только беглецов, гонимых, из рода полубогов. И плату за перевоз брал веселым смехом.

И еще рассказывала старая черепаха черепахе, будто Несс и есть тот Эвен, не догнавший похищенную Марпессу. На дне горного потока, среди рогатых волн, обратился Эвен в кентавра, спасателя беглецов.

Ох, уж эти старые черепахи! Чего только не наскажут...

Свиреп и силен был речной бог Эвен. Но что сила речного бога перед силой юного небожителя-олимпийца! Нелегко уберечь речную красавицу-нимфу от сияющих рук такого бога.

Береги теперь, Идас, Марпессу.

Любила Артемида-Утренница, сестра Аполлона, тешить глаза утренней пляской нимф, перед тем как отдаться охоте. И увидела богиня, как похитил Идас из хоровода нимф Марпессу и умчался с добычей через море, в родную Мессению. Тотчас пустила Артемида стрелу-вестницу в Дельфы, в земное жилище Аполлона, и сама туда понеслась вслед за стрелой. Летит стрела, и не отстает богиня-охотница от оперенья стрелы. Вместе долетели до юного бога. Только успели выговорить: "Идас Марпессу...", как не стало в Дельфах Аполлона.

Устремился он лебедем в Мессению на поиски похищенной нимфы: не Идасу владеть добычей, облюбованной сыном Кронида. Еще ничья сила любви на земле не пересилила мощь олимпийца-небожителя. Нет ему в любви соперника среди племени титанов и полубогов. Не бывать Марпессе за Идасом!

Меж тем домчался морской Вихрь-конь с беглецами по морю до мессенских берегов и близ самого крутого места взвился вдруг над волной и кинулся в морскую глубь с седоками. Засмеялась в воде речная нимфа Марпесса, скользит в жарких руках Идаса, но не выскальзывает -- только влечет его ласково к берегу, и кипят вокруг них воды от ударов могучих рук и от жара любви в сердце Идаса. Вышли Идас и Марпесса на берег. Видят -- сидит на берегу перелетная стая лебедей.

Говорит Идас Марпессе:

-- Побудь, нимфа, среди лебедей. Поищу я для тебя тайное убежище. Завистливы боги Крониды. Озлобит их сердце счастье Идаса. Будут тебя лебеди стеречь. Как почуешь опасную близость бога, нырни в глубину морскую. Только одно не забудь: берегись плясать на берегу моря. Не укроется твоя пляска от глаз богов.

И исчез Идас в горном проходе.

Дремлет море. Дремлют лебеди. Выплыли тритоны из подводных пещер на поверхность и, выпучив губы, задули в морские раковины: подруг вызывают утренней песней из морских глубин поиграть с ними в дельфиньи пляски. Нереиды плещутся в дали морской. И доносится из-за гор тоскующий призыв пастушьей флейты.

Где тут сердцу наяды устоять!

Вскочила Марпесса. Сами собой стали переступать ноги на кончиках пальцев. Узором прошли меж лебедей по берегу, прошли -- и закружили Марпессу в танце. А как начала плясать, так уж нет пляске конца. Все забыла, что сказал ей Идас. Не видит, не слышит, как встрепенулась лебяжья стая и вытянула длинные шеи с бусинками глаз к небу.

Серебряная птица показалась над морем. Все растет и растет ее сияющее оперенье. Огромным лебедем все ниже и ниже парит над плясуньей.

Закричали при виде его дикие лебеди вокруг Марпессы, крыльями забили в тревоге. Не встречался им еще на их долгом лебедином веку такой лебедь. И раковины тритонов завыли, и нереиды рассеялись, расплылись в волнах, и пошло море, бушуя, валами к небу. Знать, недобрый гость эта птица-лебедь небесная для титанова племени.

Пал дивный лебедь на плясунью Марпессу. Обнял ее крылом и хотел было уже взять ее на плечи и подняться с ней в небо, как спрыгнул с утеса на звенящий крик нимфы Идас. Разметал он белыми хлопьями взлетающую лебединую стаю и ухватил рукою огромного лебедя за золотую перевязь на лебедином крыле.

Тут обернулся мгновенно лебедь Аполлоном: принял свой образ бога. И вступили в борьбу за Марпессу неистовый Идас и юный бог Олимпа. А над ними кружится с криком лебединая стая.

Сжал Аполлон пальцами кисть руки Идаса -- так сжал, что, будь она из железа, стало бы железо воском и раздавил бы тот воск Аполлон. Но Идас выдержал пожатие десницы бога. И уже сам так рванул к себе его золотую перевязь, что прибрежные скалы дрогнули и море, отхлынув от берега, стало прозрачно-зеленой стеной поодаль. И на ту водяную стену взошел сам владыка вод Посейдон любоваться борьбой Аполлона и Идаса за нимфу Марпессу.

С такой мощью рванул Идас к себе перевязь, что сорвал вместе с перевязью золотой лук с плеча Аполлона. Мощно тянет Идас лук к себе.

Не отдает его юный бог: ухватился за конец лука и влечет его обратно в свою сторону, словно солнечные кони -- колесницу солнца. Хочет сбить наземь Идаса. Но не сдвинется Идас: будто в землю врос исполин. Как в огне оба борца, такой жар от них. И все кругом залито сиянием -- от лучей глаз Аполлона и от пламени любви Идаса к Марпессе.

Стоит Марпесса, не шелохнется. Только руки ее будто текут по воздуху и нежной влагой утоляют дыхание и жажду распаленных бойцов. И невиданными алмазными дождями мечутся над берегом и морем под ветром распущенные косы Марпессы, то всю ее окутывая, то открывая. Смотрит на нее море во все глаза и не насмотрится. Только вздохнет тяжело тысячелетней синеокой тоской морского старца.

Вот какова Марпесса!

Не может одолеть юный небожитель земного Идаса, титана. Не в силах он всей своей солнечностью осилить жар любви в сердце Идаса. Будто Земля-Гея дает Идасу свой глубокий огонь из недр -- так могуч Идас, противник бога.

Вдруг выхватил Аполлон золотую стрелу из колчана, наложил ее мгновенно на тетиву и, выпустив конец лука из руки, напряг тетиву.

Верна стрела солнца и быть бы Идасу пронзенным стрелой, но обвились тут волосы Марпессы вокруг лука, опутали разом тетиву, не дали ей распрямиться. Выскользнула тетива из рук юного бога, и остался лук в руке Идаса. А дождь волос Марпессы снова стелется под ветром.

Жжет золотой лук Солнцебога пальцы Идаса. Припал он на колено и со стоном нацелился той же стрелой золотой в юного бога. Да и как не застонать от жгучести такого золота с неба!

Увидел Посейдон с водяной стены моря, как целится Идас. Наслал было на берег морской вал выше исполина высотой, чтобы утопить в нем Идаса, дерзнувшего одолеть бога. Но и Зевс-Кронид видел схватку соперников. Не мог он дать в обиду сына, не мог он опозорить небожителя-олимпийца из рода Кронидов. Метнул из огнемета-перуна молнию на берег, ударила молния меж бойцами, пронзила землю у их ног, и выронил Идас лук Аполлона, даже опрокинулся на спину от удара молнии.

Но пред грозным знамением Зевса отступил от Идаса на шаг и его соперник Аполлон.

Потемнело море. Исчез Посейдон. И уже летит к бойцам с Олимпа вестницей Ирида-Радуга.

Говорит Ирида Марпессе:

-- Сестра речная, выбери из двух полюбивших тебя того, кто тебе милее. Кого выберешь, с тем и уйдешь. Такова мудрость Зевса. А ослушается кто из соперников, не примет твой выбор,-- примет он участь древних титанов: быть ему от нового удара молнии в тартаре.

Смотрят Аполлон и Идас на Марпессу. Смотрит и Марпесса на титана и бога. У обоих сила сверхсильная. Сияют-смеются глаза Аполлона: в них любовь и солнце. Горят неистовым огнем глаза Идаса: в них только любовь.

Переводит Марпесса в раздумье глаза с одного на другого: оба по сердцу Марпессе.

Выберет она Аполлона -- станет тогда нимфа богиней и родит ему бога.

Выберет она Идаса -- останется она тогда титанидой и родит ему титана.

Стоит Марпесса в раздумье. Впрямь, властителен бог. Но все же одолел его титан.

Любовью и солнцем сияют глаза Солнцебога: но не ей одной -- всем нимфам и богиням сияют. Отсияют они когда-нибудь, глядя на Марпессу, и отвернутся. Для другой будут они тогда сиять.

А Идас? Одной неистовой любовью горят глаза Идаса. Нет в них сияния солнца, но горят они только для Марпессы.

И отошла Марпесса под руку Идаса.

Тогда метнул в потемневшее море Аполлон золотую стрелу и сам утонул где-то за морем, в ее золотом огне. Унеслась в небо и Ирида. Только сбросила в небо с плеч речной нимфе Марпессе в дар свою радужную хламиду.

СКАЗАНИЕ О БОРЬБЕ БРАТЬЕВ АФАРИДОВ, ИДАСА И ЛИННЕЯ, С БРАТЬЯМИ ДИОСКУРАМИ, КАСТОРОМ И ПОЛИДЕВКОМ

Сказание о серебряном яйце Леды и о похищении лебединых дев Левкиппид Диоскурами

Вот о чем рассказывал старый лебедь юной лебеди на урочище Кихреи, близ Спарты.

Жила у речного берега в Кихрее лебединая дева, по имени Леда[18], и была она и девой, и лебедью: голова, руки и грудь девичьи, а вдоль рук, от плеч, перистыми рукавами спадали лебединые крылья, и такие широкие, пушистые, богатые, все в кудрях, словно на Леде сорочка лебяжья...

Ляжет, бывало, Леда грудью на воду, поставит два крыла парусами, и кажется -- впрямь лебедь плывет. А как выйдет на берег, встряхнется, спустит небрежно крылья с плеч пуховой шалью, закутается в нее -- и вот уже не лебедь перед тобой, а дева.

И откуда только вышла она такой? Из жемчужины, что ли?

Ляжет под платаном -- новое диво: справа подойдешь -- лебедь дремлет, слева подойдешь -- девушка на коврике из лебяжьего пуха нежится; и все тело ее словно в золоте текучем выкупано.

А не то стоит Леда над рекой и поет. Крутом рыбы застыли стаями: слушают песню. Кончит она петь, и унесут рыбы ее песню в речную глубину, и будет эта песня Леды еще долго переливаться на их чешуе, играя невиданными на земле красками.

Долго летал над землей серебряным лебедем Аполлон, отвергнутый нимфой Марпессой, и увидел он с неба дремавшую под деревом лебединую деву. Слетел к ней юный бог. И с той поры часто посещал Аполлон Леду в образе чудного лебедя.

Жил тогда близ Кихреи титан-великан Левкипп, славный белыми конями, и нашел он как-то спозаранку на берегу большое серебряное яйцо, такое яйцо, что и жеребенок мог бы из него вылупиться, а не только лебедь. Догадался Левкипп, что не простая птица снесла это яйцо, что оно от титанова племени, и положил его в каменном гроте, у конской ограды. Вернулся к вечеру в грот и видит: лежит в гроте двумя серебряными пустыми половинками надвое расколотое яйцо, и сидят близ тех половинок две девушки: одна -- вся как улыбка раннего утра, другая -- как сияние лунного вечера, и кормит их белая кобылица из его стада молоком.

Присмотрелся к ним Левкипп и назвал одну из них Фойбой, а другую Гилаейрой. Нимфы же прозвали их Белыми Кобылицами -- Левкиппидами.

Оборотнями были сестры Левкиппиды: могли они превращаться и в лебедей, и в белых кобылиц. И так похожи были издалека те лебеди на кобылиц, что нельзя было никак различить, лебеди ли плывут по небу или то крылатые кони: и шеи у коней лебединые, и крылья у них лебединые, и ноги они поджимают по-птичьи.

Смотрит на Левкиппид Левкипп и радуется: что за веселые девушки! Что за красавицы!

Выйдут они, бывало, из грота двумя девами, взмахнут трижды руками, словно крыльями, и взмоют к небу двумя белыми лебедями. А чуть ударятся грудью с лета об землю -- и вот уже не лебеди они, а белые кобылицы. Тут и чуда нет. Не одним же богам быть оборотнями.

Родились Левкиппиды, и не стало в Кихрее Леды. Рассказывали серые гусыни, будто сам Зевс-Кронид унес ее на гору Тайгет и спрятал у озера, в густом можжевельнике.

Но иное рассказывали сизые утки. От уток услыхал и старый лебедь.

Был брат у Левкиппа -- титан Тиндарей-Потрясатель, ловец птиц и зверей. Ясной, как день, была его жизнь. Но чуть только придет в ярость, все крушил он и потрясал, как гром. Потому и прозвали его Потрясатель. Приглянулась ему Леда, лебединая дева. Стал охотиться на нее. Но никак не удавалось ему ее поймать, ускользала от него Леда. Как услышал Тиндарей о том, что исчезла Леда из Кихреи, отправился он за ней на поиски в горы и лесные дебри. Не нашел он Леды в горах и лесах. Зато нашел он в чаще Тайгета, близ озера, серебряное яйцо, еще большее, чем то, что нашел Левкипп. И вышли из того яйца на Тайгете двое юношей небывалых: красотой сияющей и мощью они были как боги, и такой свет исходил от них, словно каждый из них нес в себе солнце. Считали они себя детьми Зевса. Но сами не знали, смертны они или бессмертны.

Дали одному из них имя Кастор, а другому имя Полидевк.

Но молва нарекла их именем Диоскуры -- сыны Зевса.

И любили друг друга братья. Кастор и Полидевк, как правая рука любит левую, как одна капля воды любит другую каплю воды. Шип не смел оцарапать одного, чтобы тотчас не был поранен другой. Волна не смела омыть одного, чтобы тотчас не омыть и другого.

Тиндарей увел за собой юношей в Лаконию, и считался он там их отцом. Да и чем титан-великан им не отец? Только был Тиндарей из рода долголетних, но уже смертных титанов.

Умел Кастор, как никто, укрощать диких коней. Умел Полидевк, как никто, с одного удара валить наземь любого полубога.

Бывало, взглянут близнецы друг на друга, и скажет Полидевк Кастору:

-- Ты, Кастор,-- утро, я -- Ночь. Под тобою конь Заревой, подо мною -Черный. Не догнать твоему Заревому моего Черного. Не догнать моему Черному твоего Заревого. Таких надо бы нам добыть коней, чтобы один конь мог догнать другого коня, как бы далеко ни были они друг от друга.

-- Знаю я таких коней,-- сказал Кастор.-- Есть такие две белые кобылицы у Левкиппа -- Левкиппиды. Верно, крылья у них на ребрах: чуть приблизишься к ним, они взлетают, словно лебеди, к небу.

-- Что ж, добудем их,-- сказал Полидевк.-- Быть Левкиппидам за Диоскурами.

Раз паслись сестры Левкиппиды белыми кобылицами на лугу. Как вдруг выскочили из засады братья Диоскуры. Не успели сестры ударить копытом, не успели сделать три заветных скачка, как настигли их ловцы коней, вскочили на них, сдавили им петлей шею -- и стали Диоскуры белоконными.

Не могли Левкиппиды-кобылицы обратиться в лебедей, не могли вернуть себе и свой девичий образ под руками чудесных братьев. Только спросили ловцов:

-- Кто вы, юноши? И ответили юноши:

-- Мы Диоскуры.

Тогда взмолились к ним сестры Левкиппиды:

-- Мы не кобылицы крылатые, мы -- девы. Отпустите нас, братья Диоскуры, и добудем мы для вас конский табун. Есть в том табуне два чудо-коня, как мы, серебряно-белые. Не простые то кони, а кони-лебеди. Когда рысью бегут -- они кони о четырех ногах, а как вскачь пойдут, так уж так пойдут, что крылья у них на ходу вырастают, и уже не кони они, а лебеди, и уже не по четыре у них ноги, а по две. Только неукротимы те кони. Ни титаны, ни полубоги не могли их объездить. И неуловимы они: шеи у них из серебра: не захлестнуть их петлей. Но, увидя нас, кобылиц, кинутся они к нам с диким ржаньем и с криком лебединым. Если вправду вы Диоскуры, то поймаете тех коней и укротите. А нас отпустите в Левкиппу.

Ответили Белым Кобылицам Диоскуры:

-- Слыхали мы о сестрах Левкиппидах, но видать их не видали. Поймаем неукротимых чудо-коней -- отпустим вас: улетайте. Но коль догоним вас -- не взыщите. Только поклянитесь нам титановой клятвой, что прежде чем ускакать от нас, примите свой девичий облик -- не ускачете от нас кобылицами.

Ударили Белые Кобылицы опаловым копытом трижды об землю -- так ударили, что с неба два облака сорвались в ущелье; поклялись Диоскурам Уранидами, пребывающими в глубине тартара, и понесли седоков в Мессению, к табунам и стадам Афарея-великана, брата Левкиппа.

Вольными были тогда в Мессении конские табуны и бычьи стада. Паслись они по ничьим лугам и горным склонам, а главные стойбища их -- у Афарея.

От ловцов-полубогов укрывались они у братьев-великанов, от зверья сами отбивались. Почует стадо желтого хищника, станет бык против льва, и не знаешь, где бык, где лев: оба -- силища! Пойдет медведь на корову: медведь корову за рога и на плечо, а корова медведя на рога -- и под небо,-- силища! Это что! А вот как появится лев-дракон бескрылый, тут уж дело другое. Что перед таким львом-ящером бык, будь он даже тур или зубр? Ягненок -- не больше. А появится какое-нибудь медноногое, меднорогое огнедышащее бычье чудище -- что перед таким быком даже из львов лев? Котенок, не больше: всех пожрет бычье чудище. Тут помощь титана-великана нужна. К нему хлынут стада морями: за его спину, к его стойбищам.

Свистнет, бывало, Афарей посвистом пастушьим, великанским, гукнет целым бором сосновым -- и понесутся к нему табуны и стада мириадоголовые, только земля гудит под копытами.

Ночь. Стелются два белоконных всадника по равнинам, скользят по склонам гор, не касаясь земли, словно туман молочный пред рассветом. И не слышно ни удара копыт, ни сопенья конского. Только воздух как надвое разрезан.

Едва подскакали всадники к заповедным местам Афарея, где кони сгрудились к ночи, как возникло за табуном переливчатое певучее ржанье, словно две двойные флейты-свирели заиграли, и вслед за ржаньем -- крик лебединый.

Раздался табун, дал дорогу, и выскочили на поляну два коня в белом сиянии: да кони ли это? Птица-зверь красоты земной, а не кони! По земле ли скачут, по воздуху ли?.. Так и кинулись они к белым кобылицам, к Левкиппидам. А те в сторону от них, и пошли отманивать белых чудо-коней от табунов Афарея.

Застыла в небе Луна-Селена: смотрит, не налюбуется на эту скачку-пляску лебединую. Бледны ее лунные кони перед конями Афарея.

Подпустил Кастор к себе близко одного из чудо-коней, перескочил на скаку-лете с белой кобылицы на него, и уже и Полидевк спрыгнул на летучем бегу наземь и другого коня чуть прижал к земле ладонью у холки: замерли оба коня на месте и только дрожат всем телом -- так, словно паутина под лучами.

Серебрит ночь Луна-Селена.

Смотрят братья Диоскуры на пойманных коней. Что за кони! Разве конские это ноги? Не ноги, а струны. Разве конская это шея? Не шея -- а лебедь. Разве конская это кожа? Не кожа, а белолунье утреннее. Залюбовались и не заметили, как исчезли белые кобылицы, Левкиппиды. Оглянулись -- нет кобылиц: только стоят поодаль от них две девушки -- Фойба и Гилаейра. Как увидели девушки, что Диоскуры на них смотрят, взмахнули трижды руками по воздуху, отделились от земли и уже улетают двумя белыми лебедями от Диоскуров -прямо в облака. Да какими лебедями!

Но уже и братья на конях-лебедях. Покорны им кони. Скачут кони вслед за двумя лебедями, и вырастают у коней на скаку с боков крылья. И вот уже и впрямь не простые это кони, а кони-лебеди: тоже под самые облака летят -лебедей нагоняют.

Долго ли, коротко ли длилась погоня, но не ушли девы-лебеди от коней-лебедей. Держат братья Диоскуры по белой лебеди у своей груди, и несется им Заря-Эос навстречу.

СКАЗАНИЕ О ТРЕХ БРАТЬЯХ ТИТАНАХ-ВЕЛИКАНАХ АФАРЕЕ, ЛЕВКИППЕ И ТИНДАРЕЕ И О ЗОРКООКОМ ЛИНКЕЕ

Не раз сходились старшие великаны, братья Левкипп и Афарей, и говорили меж собой о младших. Скажет Левкипп Афарею:

-- У тебя, Афарей, сыновья Афариды, у меня -- дочери Левкиппиды. Вот бы быть Левкиппидам за Афаридами. Вот бы быть лебединым девам за титанами.

И ответит Афарей Левкиппу:

-- Быть так. Все глаза просмотрел Линкей: смотрит не насмотрится на сестер Левкиппид, хотя все насквозь видит. Пора.

Не молчали и сами Афариды, Линкей и Идас.

Говорит поутру Линкей Идасу:

-- Видел я душу и тело Гилаейры. Душа у нее -- как тело, и тело у нее -- как душа. Вся насквозь светится Гилаейра. Нет на свете девы светлее ее. Вот бы мне добыть Гилаейру в жены!

Говорит он ввечеру Идасу:

-- Видел я тело и душу Фойбы. Тело у нее -- как душа, и душа у нее -как тело. Вся насквозь из знойного золота Фойба. Нет на свете девы солнечнее ее. Вот бы мне добыть в жены Фойбу! Не отделить их друг от друга, как не отделить свет солнца от его золота. Вот бы взять нам их обоих в жены!

Молчит Идас.

И снова говорит Линкей:

-- Одна из них -- как желток золотой, другая -- как белок опаловый. А яйцо-то одно. Не отделить в нем желтка от белка, если не разбить яйцо. То-то обе они родились разом из одного серебряного яйца. Не могу я взять Гилаейру, не взяв Фойбу. Не могу взять Фойбу, не взяв Гилаейру. Вот бы взять нам их обоих в жены!

Молчит Идас. Только смотрит в сторону далекого ущелья, куда вход прикрыт водопадом, и каким водопадом! Весь он в радугах, словно не водопад свергается, а хламида титаниды Ириды.

И скажет наконец Идас:

-- Возьми любую из Левкиппид. Где будет одна, там будет и другая.

-- Кого же из двух? -- спросит Линкей.

-- Возьми Гилаейру.

-- А как же Гилаейра?

И тогда засмеется огромно-неистовый Идас -- так засмеется, что все нимфы и сатиры в горах услышат тот смех и тоже начнут смеяться. И долго будет звучать их несмолкаемый смех по стране титанов и полубогов, пока не донесется тот смех до самих богов Олимпа.

Тогда начнут смеяться и боги.

И под смех богов крикнет Идас:

-- Не печалься, Линкей, я добуду тебе их обоих! Будут твоими Левкиппиды.

И взбежит зоркоокий проницатель Линкей на вершину горы и начнет смотреть вдаль, в сторону жилища Левкиппа: где теперь они, сестры Левкиппиды? Мир насквозь просмотрит, а найдут глаза Линкея Левкиппид.

Нет, не напрасно сказал Левкипп Афарею: "Быть так". Раз титан сказал: быть так, значит и быть так. У титана если слово сказано, то сказано навек. Не вывернуть его наизнанку, не выкрутить так и этак, не пустить его под парусами по всякому ветру. И не такое оно, как у лесного Пана, что, знай, горло дерет и путников с верной дороги сбивает.

И не шепотное у титана слово, и не подзудное, и ядом в ухо не каплет -твердо слово титана, крепко правдой, как адамант!

И вдруг... похитили Диоскуры Левкиппид!

Как это так?

Только узнал отец Левкипп о похищении Левкиппид, как устремился он к брату Афарею, в Мессению. А Афарей уже сам идет к нему навстречу рассказать о похищении у него белых коней-лебедей. Поделились братья друг с другом бедой и пошли к третьему брату, к Тиндарею-Потря-сателю.

Говорит Левкипп Тиндарею:

-- У меня дочери -- Левкиппиды. Говорит Афарей Тиндарею:

-- У меня сыновья -- Афариды. Говорит Тиндарей братьям:

-- А у меня сыновья -- Тиндариды, по прозванию Диоскуры.

Стоят три брата, не знающие обмана, все трое титанова племени, и хотят дознаться:

Как это так?

Говорит Левкипп Тиндарею:

-- Похитили Диоскуры моих Левкиппид, предназначенных братьям Афаридам.

Говорит Афарей Тиндарею:

-- Похитили Диоскуры моих белых коней-лебедей, предназначенных Левкиппу за Левкиппид. Погнались за Диоскурами Линкей и Идас, чтобы отнять у них коней-лебедей и лебединых дев. Быть великой беде. Не уступят Афариды Диоскурам дев и коней.

То-то обрадуются боги Крониды: распря пошла меж титанов.

Говорит Тиндарей братьям:

-- Не отдадут Диоскуры Афаридам дев и коней. Быть великой беде. Быть бою неслыханному. Пролетал тут сегодня Аполлон на своей запряжке лебединой, и кричали мне лебеди, с полета пророча: "Пойдут лебеди к лебедям. Вернется лебединое к лебединому". Вот и сбылося их предвещание. Попали лебединые девы к Диоскурам. Попали к ним и кони-лебеди. Ведь и сами-то Диоскуры от лебеди.

Изумились словам Тиндарея братья Левкипп и Афарей. Изумился своим словам и сам Тиндарей-Потрясатель:

-- Как это так?

Говорит Левкипп Тиндарею:



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.