Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





20 ЛЕТ СПУСТЯ 2 страница



– Лучше я вам буду звонить, – решил Гурин и, пожав ей руку, бросился в сторону стадиона.

С этим может получиться, размышляла Людмила. У нее улучшилось настроение. Появилась конкретная и вполне реальная цель. Остальные знакомые – только знакомые, шансов на замужество практически никаких. Недавно она познакомилась с телевизионным оператором. Телевизионщики входили в моду, как когда‑ то летчики.

Рудольф рассказывал о знаменитостях, которых он показывал в передачах, о телецентре на Шаболовке, рассказывал с восторгом – он был рядом с ними, они запоминали его имя, здоровались с ним. Официант, думала о нем Людмила. Обслуживает. Подает не тарелки, а лица, но готовят еду все равно другие.

Был еще поэт, злой, нищий. Он доставал иногда контрамарки в театр и приглашал Людмилу. Она его за это и любила. Вместе с ним смотрела почти все новые спектакли в московских театрах.

Еще был заместитель начальника главка, самый пожилой из ее знакомых, уже за пятьдесят. Но он себя старым не чувствовал, потому что долго служил клерком, как он сам это называл, и руководящую должность получил совсем недавно.

С этим может получиться, размышляла Людмила о Гурине. Говорить ему, что она лимитчица и живет в общежитии, не стоило. Надо произвести впечатление. И не запутаться, не завраться. Конечно, если все всерьез, то надо говорить правду, но говорить правду не хотелось. Ведь роман с формовщицей хлебозавода он мог завести и в Челябинске. Вот если бы влюбился по‑ настоящему (а парни из провинции, недавно поселившиеся в Москве, влюблялись по‑ настоящему – может быть, от одиночества, да и трудно одному в Москве, нужна подружка, вдвоем всегда легче), тогда можно будет рассказать о себе все. С детьми придется подождать, но не до бесконечности. Она уже сделала два аборта, и врач заводской поликлиники предупреждала ее:

– Рожать надо, Людмила! Два раза обошлось, в третий может не повезти. Ты свой лимит на аборты исчерпала.

С Гуриным могут возникнуть сложности интимного порядка. Обычно провинциалы воспринимали просьбу надеть презерватив как личное оскорбление. Они стеснялись покупать эти предметы в аптеках. Людмила однажды достала из своей сумочки пакетик с презервативом, и на этом ее отношения с поклонником закончились: он принял ее за профессиональную проститутку. Москвичи были сговорчивее, может быть, кто‑ то из них уже прошел через унижение венерологического диспансера. К тому же Москва полнилась слухами. Иностранцев стало больше, венерических болезней тоже. Этот хоккеист наверняка еще не привык к свободным московским нравам, у них в провинции девушки соглашаются лечь в постель только после свадьбы...

В общежитие Людмила вошла в хорошем настроении. И крем купила, и губную помаду, и познакомилась.

 

* * *

 

Антонине пришлось задержаться на стройке – попросил прораб, пообещав отгул. Вместе с Полиной они закончили побелку потолков, покрасили трубы в ванной и туалете, завтра с утра можно клеить обои. Они спустились во двор. Николай ждал ее. Антонина знала, что так и будет. И все равно обрадовалась, даже покраснела – она краснела мгновенно. Полина сразу отстала, а Антонина и Николай, не торопясь, пошли к остановке автобуса.

– Тося, – сказал Николай, – мать говорит, чтобы ты в субботу на дачу к нам приехала.

Антонина ждала этого предложения, но не так скоро. Суббота ведь уже завтра.

– Ты чего молчишь? – забеспокоился Николай.

– Боюсь, – призналась Антонина.

– Чего бояться‑ то? – удивился Николай.

– Страшно...

Как ему объяснить? К ней будут присматриваться, прислушиваться, как ответит, что скажет. Она знала, что его родители – заводские рабочие, но они москвичи, уже давно, с довоенных времен. А она почти деревенская, Красногородск только недавно стал называться городом, а раньше был поселок Красногородск.

– Знаешь что, – решил Николай, – захвати на первый раз девчонок, чтобы веселее было. Да и им на пользу, свежим воздухом подышат.

Антонина обрадовалась. С подругами не страшно. И поддержат, и прикроют, и самой не надо про себя рассказывать, про нее расскажут все самое хорошее. А плохого и не было. Себя соблюдала, парней не подпускала, даже не целовалась ни с кем. Они дошли до остановки. Подъехал автобус, как обычно, переполненный. Один из парней на остановке поцеловал девушку. У них это получилось легко и складно. И Антонина решилась тоже. Она коснулась губами щеки Николая, которая оказалась очень колючей. Николай заулыбался, обнял ее, ткнулся губами в ее нос. Потом ухватился за поручни, втиснулся в автобус, оглянулся, попытался помахать ей рукой. У него это не очень‑ то получилось, его уже сжали со всех сторон. Антонина тоже помахала рукой не очень умело и оглянулась, смущаясь, но никто на нее не смотрел.

Антонина шла между блочных пятиэтажек, посматривая в окна первых этажей. Скоро и она будет жить в точно таком же доме. У них с Николаем будет своя, отдельная комната. Как у них все получится в первую ночь? Но у всех же как‑ то получается. Все‑ таки надо поговорить с Полиной, как себя вести, что позволять, а чего не позволять. Николаю, наверное, старшие мужики уже все рассказали и объяснили, мужики ведь откровеннее друг с другом.

В субботу девушки встали пораньше. В душевой еще никого не было – в выходные все отсыпались. Выходным днем суббота стала недавно, рабочий люд привык управляться со своими делами за воскресенье, и поэтому еще один свободный день казался праздником.

Подруги погладили платья, позавтракали яичницей. Обычно завтрак готовила Антонина, но в этот раз ее освободили, и завтраком занималась Катерина. Людмила уложила Антонине косы, предложила покрыть ногти лаком, но Антонина отказалась. Она каждую минуту выскакивала в коридор и смотрела через окно на дорогу. Наконец увидела, что возле общежития остановился «Москвич», из него вышел Николай, оглядел себя, подтянул брюки и двинулся к подъезду.

– Приехал! – сообщила Антонина. – Можем идти!

– Пусть поднимется, – попросила Людмила. – Не будем показывать, что мы его ждем. – И она раскрыла книгу.

Николай вошел, поздоровался.

– Мы готовы! – тут же сказала Антонина.

– Не совсем, – поправила ее Людмила. – Но сейчас будем.

Она отложила книгу, осмотрела себя в зеркальце, подкрасила губы и наконец разрешила:

– Можем идти.

Когда они проходили мимо вахтерши, зазвонил телефон.

– Общежитие слушает, – ответила вахтерша. – Кого? – переспросила она. – Людмилу?

Людмила мгновенно оказалась рядом, выхватила трубку.

– Да! Кто? Рудольф, с телевидения? Помню, конечно! Это у нас бабушка шутница. К нам сейчас гости из Риги приехали, так она нашу квартиру общежитием стала называть.

Вести разговор при Николае ей было явно неудобно, она махнула рукой в сторону двери, подруги поняли, но Николай не стронулся с места и слушал подчеркнуто заинтересованно, даже ладонь к уху приложил.

– Нет, сегодня не могу, – продолжала Людмила, уже с вызовом глядя на Николая. – Сейчас мы всей семьей на дачу едем. По какой дороге?

Людмила лихорадочно соображала.

– По асфальтированной, – подсказал Николай.

– По Дмитровке, – нашлась Людмила. – Пока, Рудик, папа торопит. Извини, он такой зануда, вечно ворчит. Я до сих пор не могу понять, как за него замуж можно было выйти. – Она уставилась на Николая и, положив трубку, сказала: – Это я про тебя.

– Побрякушка ты, – беззлобно ответил Николай.

– Не учи меня жить, а лучше помоги материально. – И Людмила двинулась к выходу.

Возле подъезда стоял «Москвич» выпуска первых послевоенных лет – точная копия немецкого автомобиля «опель‑ олимпия». На конвейере автозавода, у которого еще недавно стояла Людмила, уже собирали другую модель – советскую.

Людмила оглядела «Москвич»:

– Не развалится? По возрасту он старше тебя.

– Не боись, – заверил ее Николай, – ему всего пятнадцать лет.

Людмила и Катерина сели на задние сиденья, Антонине оставили место впереди, рядом с Николаем.

По Ленинградскому шоссе Николай доехал до выезда из Москвы и свернул на окружную кольцевую дорогу.

– Так ты, оказывается, богатый жених, – рассуждала Людмила. – Машина, дача... Если бы я раньше знала, ты бы сейчас не Антонину к родителям вез, а меня.

– Успокойся. Ты не в моем вкусе, Фанера Милосская, – ответил Николай. – А дача – пока это название одно. Садовый участок!

– Тогда нам это не подходит. Поворачивай назад, – потребовала Людмила.

– Да ладно тебе! – попросила ее Катерина. – Посмотри на Тоньку, на ней лица нет от страха.

– Не трусь, Тонька, – весело подбодрила Людмила. – Это еще неизвестно, кто кому сейчас смотрины устроит – они нам или мы им!

– При чем тут смотрины? – смутился Николай. – Просто в гости едем.

– В гости у нас есть к кому ездить, – оборвала его Людмила. – Мы едем посмотреть, стоит ли отдавать в эту семью нашу лучшую подругу. Вы думаете, если вы москвичи, так вам все лучшее? Мы еще устроим свой совет в Филях и долго будем думать – отдавать вам Антонину без боя или устроить Бородино.

Они въехали в дачный поселок. Некоторые владельцы уже подвели дачи под крышу, но на большинстве участков стояли деревянные времянки, многие без окон, больше напоминающие сараи, чем дома. Кое‑ где строились всерьез, возводили кирпичные стены. Во дворах на временных печках готовили еду. На патефонах крутили пластинки, электричество к поселку еще не подвели.

На участке, возле которого Николай притормозил, стояла времянка, сколоченная из досок. Родители Николая появились, как только Николай заглушил мотор. Ждали – приоделись к такому случаю. Они рассматривали трех девушек, пытаясь угадать, какую из них выбрал сын.

Людмила улыбнулась им, помахала рукой, приветствуя. И мать, и отец, неуверенно улыбаясь, смотрели на сына.

– Принимайте гостей, – Николай начал бодро представлять – Людмила, Катерина, – и, выдержав паузу, почти торжественно произнес, – Антонина.

Антонина вышла из‑ за спин подруг и опустила глаза, но, увидев, что родители Николая улыбаются, тоже улыбнулась и сразу включилась в приготовления к обеду. Катерину и Людмилу освободили от хозяйственных забот. Людмила тут же стала раздеваться, чтобы позагорать – не пропускать же такую редкую возможность.

– Не надо, – сказала ей Катерина, – мы же не на пляже.

– Мы на природе, – возразила ей Людмила. – Ты посмотри по сторонам, все раздеты.

И вправду, по участкам ходили женщины в ситцевых шароварах и лифчиках, мужчины тоже разделись, некоторые, правда, оставили майки для приличия.

Людмила сбросила платье, легла. Николай и отец ставили забор. Чтобы увидеть Людмилу, надо было оглянуться. Николай оглянулся только один раз, но отец его оглядывался часто. Давно, наверное, не видел оголенной молодой женщины.

Потом они обедали. Мать разлила вермишелевый суп. На второе была вермишель с консервированной свиной тушенкой.

Отец Николая разлил водку по рюмкам. Женщины отказались, а Николай с отцом выпили, закусили, еще выпили.

Катерина посматривала на оживленную улыбающуюся Антонину. Ее явно одобрили, и она радовалась, что все определилось. Но почему только мужчина должен принимать решение, если у нас равенство? Катерина из‑ за этого не любила ходить на танцы. Стоять, подпирать стены и ждать, пока тебя выберут и пригласят. Даже если тебе не нравится приглашающий, ты должна идти с ним. Если не согласишься, могут обругать, а если ответишь не так, можно и схлопотать по физиономии. И они выбирали – кривоногие, небритые, пахнущие водкой, пивом, потными рубашками с несвежими воротничками, в мятых штанах и нечищеных ботинках. А чистенькие девушки в накрахмаленных кофточках, наглаженных юбках, нарядных платьях радовались, что их выбрали. Стыдно ведь стоять, когда все танцуют.

Женщина должна ждать, когда ее пригласят на танец, когда пригласят в кино и, наконец, когда сделают предложение выйти замуж. А за кого выходить‑ то? Чему они могут научить будущих детей? Николай – один из лучших: добрый, заботливый, детей плохому не научит, хозяйственный. Наверное, Антонине все‑ таки повезло.

– Антонине повезло! – заявила Катерина, когда они с Людмилой после обеда снова улеглись на траве.

– Чего же хорошего? – удивилась Людмила. – Теперь для нее все заранее известно: сначала будут откладывать деньги на телевизор, потом на гарнитур, потом холодильник купят, стиральную машину. Все, как в Госплане, на двадцать лет вперед расписано. Глухо как в танке!

– Но так ведь все люди живут, – возразила Катерина.

– А я так жить не хочу. Я тебе уже говорила: жизнь – лотерея! Пока могу, я в нее буду играть! Может, повезет...

– А если не повезет? – спросила Катерина.

– У меня есть еще запас времени. Лет до тридцати поиграю в эту лотерею, а не получится – такие электрики Николаи или сантехники Пети никуда от меня не денутся!

– Но им тоже будет под тридцать, – возразила Катерина. – У них уже по двое детей будет к этому времени. Так ты семью, что ли, разбивать будешь?

– Если будет разбиваться, почему бы не разбить? А ты так далеко не загадывай. Ты что, как партия и правительство хочешь жить? Все заранее расставить по пятилеткам? В жизни ведь так не бывает. У меня один знакомый физик был. Он говорил, что жизнь состоит из атомов. Они бегут – вверх, вниз, в разные стороны. И соединяются абсолютно случайно. Именно случайность порождает порядок. Как он говорил, это краеугольный камень современной физики.

– Значит, от нас ничего не зависит? – Катерина перевернулась на спину и зажмурилась от солнца.

– Поэтому, я тебе уже говорила, надо, как щука, плавать всегда с раскрытой пастью, чтобы своего не пропустить.

– И ты уверена, что не пропустишь?

– Абсолютно, – подтвердила Людмила.

– Что‑ то у тебя пока не очень получается, – усомнилась Катерина.

– Пока варианты не сходятся. Вот вчера я познакомилась с одним хоккеистом, восходящей, так сказать, звездой. И я чувствую: у меня с ним получится. Я даже вижу, как мы с ним въезжаем в однокомнатную квартиру.

– Лучше в двухкомнатную!

– Нет. Я вижу пока однокомнатную. Я вижу, как встречаю его в международном аэропорту. Они прилетают из Праги.

– Лучше из Парижа.

– В Париже чемпионатов по хоккею не бывает.

– А ты видишь, как вы уже стали стариками и у вас внуки?

– Этого не вижу и видеть не хочу. Я всегда буду молодой.

Подвыпивший отец Николая водил Антонину по участку и показывал яблони, маленькие, в рост девушки.

– Это антоновка, это белый налив, это золотой ранет.

– Здесь можно картошку посадить, – предложила Антонина.

– Обязательно посадим. – Отца Николая шатнуло, и Антонина, подхватив его, повела к дому.

– Все. Скоро Тонька станет нормальной московской жлобихой. Каждую субботу и воскресенье – на участок, на свои огороды. Ненавижу! Я и дома огород ненавидела. Весну, лето, осень вкалываешь за пять мешков картошки да десяток банок огурцов. Все это можно купить. За гроши. И не надо горбатиться.

– Значит, у тебя дачи не будет? – спросила Катерина.

– Будет. Двухэтажная, восемь комнат, с сауной. Ты была когда‑ нибудь в сауне?

– Не была.

– Свожу, – пообещала Людмила.

Им предлагали остаться ночевать, но Людмила не согласилась: всем пришлось бы спать на полу – в домике стоял только один топчан, вернее, противоснеговой щит из досок, накрытый старым матрацем.

– Я привыкла спать только в своей кровати, – заявила Людмила.

– Всегда? – спросил насмешливо Николай. Ему не хотелось ехать вечером в Москву и наутро снова возвращаться на участок.

– Всегда, – подтвердила Людмила, хотя иногда неделями не ночевала в общежитии.

На следующее утро Николай рано заехал за Антониной. Она собиралась тихо, но Катерина проснулась и тоже начала собираться.

Уже год она жила в Москве, но на московские театры, концерты, музеи, выставки у нее не хватало времени. С утра – на работу, потом в библиотеку. После прошлогоднего провала на экзаменах в институт она занималась упорно и методично. В районной библиотеке у метро «Сокол» скоро обнаружила таких же девчонок из других общежитий. Они сдружились, доставали и передавали друг другу образцы сочинений, билеты по математике, по химии. Библиотека закрывалась в девять вечера, и они еще успевали на последний сеанс в кинотеатр «Сокол».

... Потом их пути разойдутся. Через двадцать лет одна из них станет преподавать в университете на геолого‑ почвенном факультете, другая уедет в Израиль. Катерина только тогда узнает, что рыжая Милка – еврейка. Она приехала из Белоруссии, работала на фабрике резинотехнических изделий, занималась по воскресеньям в аэроклубе, потом закончила авиационный институт. В Израиле Милка стала летчиком‑ истребителем и, как говорили общие приятельницы, одной из первых израильских женщин‑ генералов. В это Катерине не очень верилось, хотя Галя – тоже из давней компании, – которая вышла замуж за румына, как‑ то переслала письмо и подарок от Милки – серебряный браслет. Все это Катерине передал румын, даже не назвавший своего имени. Он позвонил, договорился о встрече в метро. Улыбнулся, протянул Катерине сверток и исчез. А Катерина весь вечер перечитывала письмо от Милки и вспоминала прошлое...

Но все это будет только через двадцать лет, а сегодня утром Катерина собиралась пойти в Третьяковскую галерею. Живя в Красногородске, она думала, что все москвичи постоянно ходят в театры, в консерваторию, на выставки, но уже через полгода поняла, что столичные граждане живут так же, как красногородцы. Во всяком случае, те женщины, с которыми она работала на фабрике. С утра – на работу, после работы – по магазинам, потом домой – приготовить еду и заняться хозяйством. По воскресеньям ездили на садовые участки или в Серебряный бор на пляж. Те, кто помоложе, иногда ходили по вечерам в ближайший кинотеатр. Никто из ее знакомых никогда не был в Большом театре. В театры ходили, если фабком закупал билеты и устраивал культпоход. Вместе с фабричными Катерина побывала однажды в оперетте и один раз в театре имени Пушкина.

Она составила для себя культурную программу, но осуществить ее оказалось трудно. Случайно Катерина достала один билет в Большой на «Пиковую даму». В этот день она не успела поспать после ночной смены и стала засыпать уже в середине первого акта. Она вообще хорошо засыпала под музыку. Опера ей не понравилась. Что‑ то старомодное и неестественное увидела она в том, что вместо нормальных разговоров все поют.

Еще в первый месяц жизни в Москве она побывала в Третьяковской галерее, но приехала туда уже перед закрытием, за полчаса обошла все залы, нигде не задерживаясь, и твердо решила, что обязательно придет сюда в воскресенье с утра и проведет весь день. Это воскресенье наступило только сегодня.

– Ты куда? – спросила Людмила, проснувшись.

– В Третьяковскую галерею. Поедем вместе, – предложила Катерина.

– В Третьяковской одни командировочные и гости столицы, – зевнула Людмила.

– Я же не на людей иду смотреть, а на картины, – возразила Катерина.

– Это не для нас, – Людмила усмехнулась. – Я лично в научный зал Ленинской библиотеки поеду, – сообщила она.

– Ты в библиотеку? – удивилась Катерина.

– А ты знаешь, какой там контингент? – заявила Людмила. – Доктора наук, академики, аспиранты.

– Будешь смотреть, как они читают?

– Не я на них, а они на меня смотреть будут, – многозначительно заметила Людмила.

– Чтобы записаться в научный зал, надо высшее образование иметь, – сказала Катерина.

– У меня высшее жизненное. Ты знаешь, сколько работницы библиотеки получают? Не знаешь! Меня за пару шоколадных конфет записали. Могу и тебе пропуск достать.

– То, что мне надо, есть и в районной библиотеке.

– Эх ты! – вздохнула Людмила. – Как была, так и останешься девушкой районного масштаба.

Людмила могла и приврать, но Катерина уже знала, что ее странные идеи иногда приносили самые невероятные плоды.

Катерина доехала на метро до центра, прошла мимо ресторана «Националь», где толпились иностранцы. Она определила, что это немцы, – в школе она изучала немецкий язык. Постояла невдалеке, но не смогла ничего понять из их оживленного разговора. К гостинице подкатил автобус, иностранцы зашли в салон. Мужчины пропустили вперед женщин, одетых в яркие блузки. Женщины были в основном старые, да и мужчины тоже немолодые. Наверняка воевали в последнюю войну, подумала Катерина, и, может быть, против нас. Она родилась уже после войны и немцев видела только в кино. Но, приехав в Москву, как‑ то увидела двух молодых немецких офицеров. Их форма так была похожа на ту, из кино, что она даже пошла за ними. Молодые немцы с одинаковыми желтыми портфелями шли, разговаривая громко и оживленно. Прохожие постарше замедляли движение, смотрели на них с удивлением, некоторые растерянно. Катерина вспомнила, как тихо выматерился пожилой мужчина, зашарил по карманам в поисках папирос. Закурил, повторяя:

– Как же так? – и прибавил слова про их немецкую мать.

Об этой встрече она рассказала академику и Изабелле.

– Почему они не изменят форму? Ведь еще и через пятьдесят лет будут живы люди, которые воевали. Они же их запомнили.

– Нас Европа тоже запомнила, – заметил академик. – И тоже будет помнить не одно десятилетие.

– Но мы же их освободили, – возразила Катерина. – А они нас хотели завоевать.

– Это мы так считаем, что освободили, – сказал академик. – А они считают, что мы их завоевали.

– Не говори глупостей, – оборвала Изабелла академика, – она еще маленькая и неправильно тебя поймет.

Катерина шла мимо старого университета, небольшого и уютного. Она очень удивилась, когда увидела старый Московский университет. Для нее существовал только один, новый, на Ленинских горах, – похожее на гигантский торт высотное здание, изображения которого встречались на почтовых открытках, в туристических проспектах, в учебниках истории. На следующий же день после приезда в Москву она поехала на Ленинские горы, обошла университет, но не рискнула войти внутрь здания. Она сразу решила для себя: поступить сюда наверняка невозможно. Это для других, для москвичей, для иностранцев, для особо способных и умных. Здесь, наверное, учатся только избранные. Она подала документы в химико‑ технологический институт, в котором когда‑ то учился академик. Если в нем уже учился один красногородский, значит, и у нее есть шанс. В университете никто из знакомых и земляков не учился.

У Манежа Катерина свернула к Кремлю. В Кремле на экскурсии она уже была и вычеркнула его из своего списка мест, обязательных для посещения. При случае она о Кремле, о Царь‑ пушке и Царь‑ колоколе уже могла рассказать. Она прошла вдоль Александровского сада, пересекла Москву‑ реку и, свернув влево, переулками стала добираться до Третьяковской галереи.

В этот утренний час в Замоскворечье было пусто и жарко. Во дворах играли дети, женщины развешивали выстиранное белье. У цистерны с пивом скопилась очередь мужчин. Мужчины в сатиновых шароварах и майках, небритые, помятые с субботнего похмелья, курили и стучали костяшками домино. Совсем как в Красногородске. Казалось, что здесь столичная жизнь ничем не отличалась от провинциальной. Женщины варили воскресный обед, летом все делали окрошку, только ставили ее в холодильники, а не в погреба, как в Красногородске.

После воскресного обеда детей отправляли гулять и давали денег на дневной сеанс в кино, а взрослые заваливались спать.

– А почему взрослые по воскресеньям днем ложатся спать? – как‑ то спросила Катерина Людмилу, когда они учились в четвертом классе.

– Да не спят они, – ответила Людмила, которая всегда почему‑ то знала больше, чем Катерина и Антонина. – Они трахаются!

О сексуальных отношениях между мужчинами и женщинами Катерина кое‑ что знала, но не в подробностях. В кино их никогда не показывали. Герои только целовались. Кое‑ что узнавали от старших сестер, от взрослых женщин, когда они выпивали и становились откровенными. Катерина много узнавала от Людмилы, хотя они были ровесницами и Людмила в школе училась плохо, на одни тройки, не могла решить даже самой простой задачи по арифметике и всегда списывала у Катерины.

В это воскресное утро в Третьяковской галерее посетителей было мало. Несколько мужчин, явно командированных, в костюмах и при галстуках, несмотря на жару, двигались из зала в зал, и Катерина шла вместе с ними. На осмотр каждого из залов у них уходило одинаковое количество времени – несколько минут. Иногда Катерина отставала, иногда отставали командированные, но все равно в одном из залов они сходились снова.

В зале с иконами почти никто не задержался. Катерина тоже осмотрела иконы мельком. Святые на иконах лишь отдаленно напоминали живых людей, и Катерина подумала – то ли иконописцам запрещали рисовать святых похожими на людей, то ли тогда еще не умели рисовать. Иконы ей напоминали детские рисунки: вроде бы и похоже, но очень уж неумело. И цвета были без полутонов, в основном золотое, синее и красное.

Залы с картинами восемнадцатого века она прошла, почти не задерживаясь. Лица на портретах отличались от сегодняшних спокойствием и невозмутимостью. Им‑ то о чем было беспокоиться? И деньги не надо рассчитывать от получки до получки, и откладывать не нужно целый год, чтобы купить пальто.

Катерина задерживалась у картин, которые она знала по репродукциям. Она долго рассматривала «Утро в сосновом бору» Шишкина. Красногородск окружали леса, и всегда жители боялись медведя‑ шатуна. В рассказах медведь всегда был один. В то, что собралось такое количество медведей в одном месте, Катерине поверить было трудно, но художники, как и писатели, тоже имеют право на вымысел, на преувеличение – так говорила им учительница литературы.

Катерина постояла у картины Пукирева «Неравный брак». По урокам истории она знала, что помещик мог выдать замуж крепостную девушку за того, кого выбирал сам, потому что в России существовало крепостное право, практически рабство, и было это почти сто лет назад. Катерина быстро подсчитала, и вышло, что ее прадед был рабом. Она посмотрела на дату на табличке. В это время крепостное право уже отменили, к тому же невеста, судя по одежде, явно не из крестьянок. Катерина читала, что девушек раньше выдавали замуж по расчету насильно, за богатых. В это она тоже не очень верила, в конце концов, можно было и сопротивляться, устроиться на работу. Катерина записывала в большую тетрадь афоризмы и красивые выражения, в основном про любовь. Многие девочки имели такие тетради, выписывали чаще не из книг, которые читали, а переписывали одна у другой. Тетрадка Катерины начиналась с выражения: «Умри, но не давай поцелуя без любви». Потом шла запись: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях» – Долорес Ибаррури. Уже в общежитии Людмила перечитала эту цитату и сказала:

– У нас на заводе говорят по‑ другому, лучше дать стоя, чем на коленях.

Катерина перешла в залы с картинами советского периода. Люди на картинах мало напоминали живых. Очень мускулистые мужчины и очень грудастые женщины. Таких в жизни встретишь одного на тысячу. А лица чем‑ то напоминали святых на иконах, такая же строгость и торжественность.

Катерина почувствовала, что устала, ей не хотелось больше смотреть, хотя она прошла еще только залы с живописью тридцатых годов. Она решила досмотреть в следующий раз и направилась в буфет: утром она выпила одну кружку молока с булкой и сейчас хотела есть. В буфете взяла сосиски, хлеб и чай.

Командированные, с которыми она переходила из зала в зал, уже сидели за столиком. Один из них, самый молодой (не старше тридцати, определила Катерина), поймав ее ищущий взгляд, показал на свободное место за их столиком. Катерина подошла, улыбнулась и поблагодарила.

– Я вам завидую, – сказал молодой человек. – Вы можете хоть каждый день ходить в галереи и театры. Вы ведь москвичка?

– Да, – ответила Катерина, – я москвичка.

И поняла, что ответила, как отвечает Людмила, и даже улыбнулась в ее манере. Она решила поправиться и сказать, что в Москве всего год, но не успела. Командированный уже задал следующий вопрос:

– Вы учились в художественном институте или училище?

– Почему вы так решили? – удивилась Катерина.

– По тому, как вы смотрели на картины. У одних мастеров вы останавливались, мимо других пробегали. Я не ошибся?

Катерина растерялась. Людмила, наверное, ответила бы, да, вы не ошиблись, но она еще не умела, как Людмила, поддерживать разговор, выслушивая собеседника и пересказывая его же рассуждения только другими словами.

– Нет, – призналась Катерина. – Я к искусству не имею отношения.

– А к чему имеете?

– Ни к чему, – Катерина решила не врать. – Я поступала в химико‑ технологический и провалилась.

– Я тоже поступил со второй попытки. Закончил автодорожный. Знаете, тот, что рядом с метро «Аэропорт».

– Знаю, – ответила Катерина. – Я живу в Химках‑ Ховрино.

– Этот район начал застраиваться, когда я учился в институте. Меня зовут Андрей, – представился ее новый знакомый.

– Меня Катерина.

Двое других командированных поглядывали на них, но молчали. Потом поднялись:

– Мы в гостиницу. – И ушли.

– Деликатные люди, – отметил Андрей. – Заметили, что вы мне понравились, и отошли.

– Вы в командировке?

– Да. Я живу в Брянске. Распределили после института. Я сам брянский.

Катерина хотела было признаться, что она псковская, но почему‑ то не сделала этого. Они вышли с Андреем из галереи и пошли по Пятницкой к центру. Андрей рассказал, что работает инженером на авторемонтном заводе, не женат и живет с родителями. Катерина шла рядом со взрослым мужчиной. И он принимал ее за взрослую. Я и есть по‑ настоящему взрослая, думала Катерина, мне восемнадцать лет, даже по закону я уже имею право выйти замуж. Как выяснилось, Андрей старше ее на десять лет, но академик старше Изабеллы больше, чем на двадцать, и отец старше матери почти на десять лет. Катерина представила, как они начнут переписываться, потом она приедет к нему в Брянск и останется у него, конечно, вначале они зарегистрируют брак в загсе. И уже ничего не надо решать, все за нее решит он, потому что он старше и мужчина.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.