Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Глава двадцать вторая 18 страница



Чалхия думал даже о том, как он обрисует царю бедственное положение горцев

и уговорит его хоть немного облегчить налоговое бремя. Но, получив

решительный отказ на основную просьбу горцев, он не стал упоминать об их

других нуждах.

Пховец вернулся из столицы ни с чем. Горцы восстали и соединились с

отступившим в горы отрядом Мигриаули. Теснимый царскими войсками, Лухуми

перенес свой стан в неприступные горы.

Мигриаули и его молодцов со стороны долины защищали непроходимые

скалы, с тыла их поддерживали мятежные горцы. Разбойники разместились в

пещерах, которые, должно быть, когда-то служили жилищем первобытным людям.

Сторожевые посты у восставших были выдвинуты далеко вперед. На

ведущих в горы тропинках и дорогах стояли сторожевые башни. При появлении

врага на кровлях башен зажигались костры, предупреждая о приближении

опасности, и в стане вовремя принимали нужные меры.

Перелом в болезни маленького царевича и его выздоровление совпали со

сновидениями возбужденной молитвами и утомленной бессонными ночами Лилэ.

Это вселило в ее душу твердую уверенность, что само божественное

провидение спасло жизнь ее сына.

Перед глазами Лилэ неотступно стоял старец в черной рясе, и она с

волнением ждала его прихода. Лилэ целиком отдалась молитвам и постам. Она

не допускала к себе царя, старалась не оставаться с ним наедине, не

глядела на него, будто была обижена.

Она считала дни. Старец должен был явиться на седьмой день, чтобы

забрать ее, заблудшую овцу, отбившуюся от стада и потерявшую дорогу. Она

верила, что странник божий, ее заступник перед богом, придет к ней, раз он

исцелил ее сына. И она ждала его прихода как великого события, не

спрашивая себя, что потом будет с нею. В одном она была уверена: если

старец спас ее сына, она должна принести жертву, отречься от земного

счастья. Если она не уйдет, то ее возлюбленный в конце концов потеряет

престол. А теперь она будет замаливать грехи своего любимого Лашарелы и,

очистившись от собственных прегрешений, сама станет заступницей

возлюбленного перед Христом.

Все ее мечты уже осуществлены: сын ее скоро взойдет на грузинский

престол, через какие-нибудь десять лет конь, скачущий по лезвию клинка,

станет рядом с Багратионовым львом, возлюбленный ее сердца, царь Георгий

Лаша наберется сил и сокрушит врагов своих. Да, конечно, она не сможет до

конца насладиться любовью своего Лашарелы. Но разве может земное счастье

превзойти блага, сулимые ей церковью? Она согласна принять любое несчастье

и горе, лишь бы царь и маленький Давид были счастливы.

Лилэ по пальцам считала дни, оставшиеся до прихода ее спасителя.

Указанный срок прошел, а она все еще поглядывала на дорогу с террасы

дворца и подолгу лежала ниц перед распятием.

Но вот как-то раз, когда прошли уже все сроки и она стала привыкать к

мысли, что сон обманул ее, она услышала под окнами дворца шум. Лилэ вышла

на балкон.

Царь, к которому после выздоровления сына вернулись былая беспечность

и веселость, в сопровождении свиты и доезжачих с соколами и собаками

выехал из ворот дворца. По дороге навстречу царскому поезду шагал старец в

черном одеянии с поднятым крестом в руке. За старцем следовала толпа. То и

дело кто-нибудь отделялся от нее и, приближаясь к старцу, просил у него

благословения, прикладывался к кресту и лобызал его руку.

Царь поморщился при виде этой картины, наклонился к одному из

охотников, ехавших рядом с ним, что-то сказал и свернул с дороги, чтобы

избежать встречи с процессией.

Старик обратил взор на отъехавшего царя, погрозил ему крестом и снова

продолжал свой путь ко дворцу.

  У дворца он осенил крестом всех, кто следовал за ним, отпустил их и

один направился к воротам.

Чем ближе подходил старик, тем сильнее билось сердце Лилэ. Господи,

как он походил на монаха, явившегося ей во сне. Должно быть, это он самый

и есть! Воистину он самый!

Бросившись вниз, в свою опочивальню, она извлекла из-за пазухи

заранее написанную записку, которую хранила у себя на груди, сняла с шеи

медальон и вложила записку в него. Поспешно вошла в детскую, надела

медальон на шею царевичу. Потом схватила мальчика на руки и стала жадно

целовать его глаза, щеки, лоб. Целовала торопливо, ненасытно. Затем резко

опустила его на пол, отвернула от сына залитое слезами лицо, и не успел

царевич опомниться, как она, схватив давно приготовленный узелок,

бросилась к выходу.

Навстречу Лилэ с крестом в поднятой руке шел отшельник Саба.

Она бросилась к нему в ноги и обхватила их руками.

— Кто ты, женщина? Чего ты просишь у меня, неимущего?

— Я великая грешница, незаконная супруга царя...

— Велики прегрешения твои, дочь моя...

— Отпусти мне их, отче, очисти меня от грехов и заступись за меня

перед господом. Пусть он накажет меня за грехи, но ниспошлет благодать на

сына моего и на царя, не повинного ни в чем. Не отвращай от меня лица

своего...

— Не бойся, дочь моя! Отпустятся тебе прегрешения твои! Иди за мной,

и я стану заступником твоим перед спасителем.

— Святой отец! В руки твои отдаю живот свой! Пекись о душе моей...

Саба, готовый к трудной, длительной борьбе, был озадачен и даже

несколько сожалел о том, что ему не пришлось испытать всю силу свою и

оружие веры. Но в быстром достижении цели он усмотрел промысел божий.

Осенив Лилэ крестным знамением, он поднял ее.

— Дочь моя, — сказал он, — отныне начинается праведная жизнь твоя, я

отведу тебя пред милостивые очи матери Иринэ; шествуй впереди меня.

С котомкой за плечами Лилэ направилась по дороге, за ней следовал

отшельник Саба, полный ликования от столь счастливого исхода трудного

дела.

 

 

Днем никто не заметил исчезновения Лилэ. Но к вечеру, а особенно к

ночи, все встревожились.

Царевич проснулся и позвал мать. Ее не могли найти, и мальчик стал

плакать.

Кормилица заметила на его шее медальон госпожи. Она сняла его и

открыла: в медальоне лежала какая-то записка. Кормилица испугалась и

побежала за Эгарсланом. Эгарслан прочитал записку:

«Это письмо от солнца закатившегося солнцу восходящему с востока, от

высохшего и обобранного виноградника — вновь расцветшему райскому саду, от

слабой и убогой — славному во всех землях государю.

Пишет Лилэ, пребывающая в том состоянии, когда душа отрекается от

плоти и вступает на путь праведной жизни...

Ведай, государь, что господь внял моим молитвам, помиловал и спас

сына нашего, я же дала обет пойти по пути господнему. Настает час, и

Христос зовет меня стать рабой и невестой его... Для царствия твоего и для

сына нашего будет лучше, если я не останусь в царских чертогах...

Если владетельные князья и визири осуждают меня за неродовитость мою,

пусть знают, что я единственная дочь эристави Давида, во младенчестве

увезенная в горы и взращенная верными и преданными слугами его после того,

как его знатный и высокий род был полностью искоренен. Не обрела я в

палатах царских, в обществе высокородных вельмож никакого добра, одну

только любовь твою и дитя любви нашей. Но я согрешила паче всех женщин,

отреклась от мужа, данного мне богом, навлекла позор на себя и гибель на

душу свою.

Ныне же господь всевышний призрел меня, обратил на меня милостивый

взор свой, чтобы я могла очиститься от всякой скверны, внял молитвам моим

и поставил на ноги сына нашего, наследника престола, и отныне я буду

служить Христу, стану заступницей твоей перед богом, чтобы он простил тебе

твои прегрешения, и даровал здоровье твоему сыну, и дал престол царства

Грузинского ему и сыновьям его во веки веков.

А теперь заклинаю тебя любовью моей и создателем всего сущего, не

вступай в брак с другой женщиной и не роди другого наследника для престола

грузинского, помимо сына нашего Давида. Я всегда буду надеяться на тебя,

доколе душа моя будет теплиться в теле и не покинет его.

И еще прошу тебя, не ищи путей ко мне и не разыскивай обиталище мое,

не жди встречи со мной, не утруждай себя заботами об этом...»

Эгарслан дочитал письмо и спрятал его за пузуху.

 

 

Царь возвратился с охоты на пятый день.

Его сразу же насторожила необычайная тишина, царившая во дворце.

Слуги смущенно сторонились его.

«Не болен ли опять царевич?» — подумал Лаша и велел привести

мальчика. Привели Давида, он плакал и звал мать.

Лаша спросил о Лилэ.

Только тогда Эгарслан решился рассказать все, что знал. Лилэ исчезла

в тот самый день, когда царь изволил уехать на охоту.

Царя бросило в жар: уж не похитил ли ее Лухуми! Но Эгарслан тотчас

рассеял его подозрения.

— Я в тот же день занялся поисками и достоверно узнал, что царица

пошла за отшельником Сабой. — Эгарслан протянул Лаше письмо, найденное в

медальоне после исчезновения Лилэ.

Царь пробежал письмо. Его руки бессильно упали на колени, он в

оцепенении уставился в одну точку.

Эгарслан наклонился к нему.

— Государь, я узнал, где находится царица...

— Где же? — в нетерпении воскликнул Лаша.

— В монастыре всех святых, в ущелье Арагви.

— Коня, скорее коня! — закричал Георгий, срываясь с места.

Отшельник заранее договорился с настоятельницей женского монастыря,

прославленной своей святостью и строгостью, — матерью Иринэ.

К вечеру Саба и Лилэ подошли к воротам монастыря. Навстречу им вышла

сама Иринэ.

— Прими грешницу сию и постарайся, чтобы царь не мог напасть на ее

след, — сказал Саба, поручая Лилэ попечению настоятельницы.

— Христос да призрит рабу свою, найденную тобой, святой отец, —

ответила Иринэ, приглашая Сабу переступить порог.

Ту ночь отшельник провел в монастыре. Долго он беседовал с Иринэ,

укрепляя ее для предстоящей борьбы с царем земным.

Иринэ встретила Лилэ сдержанно. Она строго осмотрела ее с ног до

головы. Лилэ была красива, но Иринэ все же подумала, что не так давно сама

она не уступала по красоте царской наложнице.

...Иринэ была дочерью небогатого азнаури.

Испытывая постоянную нужду, родители отдали свою седьмую дочь в

монастырь Шуамта.

В монастыре Иринэ стала взрослой девушкой. Редкая ее красота вызывала

зависть со стороны сестер во Христе. Они поначалу держали ее в темной и

сырой келье, полуголодной. Но молодость и крепкое здоровье помогли Иринэ

выдержать все испытания, и ее красота становилась все ярче и заметнее.

Посещавшие монастырь попечители и епископы осеняли себя крестным знамением

при виде «сатанинской прелести» монахини и, с трудом отведя от нее глаза,

шепотом говорили настоятельнице, что нужно зорче следить за тем, чтобы

свято хранились извечные устои монастырского уклада. Давно вышла за

мрачные монастырские стены молва о красоте Иринэ, и сластолюбивые эристави

и азнаури часто посещали богослужения, чтобы хоть издали поглядеть на

красавицу.

Когда царь охотился в Эрети вместе с трапезундским кесарем Алексеем

Комнином, он заметил в женском хоре прекрасную монахиню. Кахетинский

эристави решил угодить царю и, на свой страх и риск, приказал слугам тайно

похитить ее. В тот же день исчезла Иринэ и еще одна красивая монахиня,

Теклэ.

Три дня и три ночи царь и трапезундский кесарь держали в своих шатрах

«Христовых невест».

Первую ночь, проведенную с Георгием, Иринэ проплакала, но уже на

следующий день она примирилась со своим новым положением, значительно

более привлекательным, чем суровая монастырская жизнь. А на третий день,

обманутая любовным неистовством Лаши, она искренне поверила в силу его

чувства и возмечтала стать царицей Грузии. Несравненная красота ее и всем

известная слабость царя к женским прелестям, казалось, давали основания

для этих грез. Но, увы, самодержцы, пресытившись ласками юных монахинь,

отправили опозоренных послушниц обратно в монастырь.

Прощаясь с Иринэ, царь решил утешить ее дорогим подарком. Так как под

рукой ничего не оказалось, он снял с себя золотой образок с изображением

архангела, когда-то принадлежавший Давиду Строителю. Этот образ спас

Давида от смерти. «...В Картли обороняли некую крепость, и царь отдыхал в

шатре своем в одной тонкой сорочке. И вот, в полдень, кто-то из врагов

пустил стрелу в царский шатер, и попала она в маленький золотой образ,

висевший на груди Давида, и промысел божий отвел смерть от него». После

чудесного спасения Давида Строителя образок стал реликвией грузинских

царей и переходил от государя к государю. Его-то и подарил Лаша плачущей

девушке, словно простую безделушку. В первые горестные минуты подарок царя

показался Иринэ унизительным, но впоследствии, когда время притупило

остроту боли, а проведенные с Георгием ночи превратились в самые сладкие

воспоминания всей ее жизни, несчастная монахиня полюбила образок —

единственного свидетеля ее кратковременного счастья.

Другая монахиня, Теклэ, не смогла перенести своего позора и

презрения, явно выказываемого ей в монастыре, и повесилась.

Иринэ же поборола в своем сердце горечь обиды, закалила себя в

несчастье, привыкла к своему положению и, лелея надежду когда-нибудь

отомстить царю земному, стремилась возвыситься перед владыкой небесным.

Скоро подвижничество Иринэ сделалось примером для  других. Она

беспрерывно молилась, постилась, по всей строгости выполняла монастырский

устав.

Постоянная забота о спасении души и умерщвлении плоти очень скоро

сказалась и на ее внешности: тридцатилетняя женщина ссутулилась,

прекрасное лицо ее преждевременно поблекло.

Благочестивые деяния матери Иринэ привлекли внимание отцов церкви.

Вскоре ее объявили настоятельницей монастыря всех святых в Арагвском

ущелье.

Иринэ вела долгую и упорную борьбу за умерщвление своей греховной

плоти и за спасение души исключительно для того, чтобы, вознесясь над

другими и опираясь на всемогущую церковь, встретиться лицом к лицу с царем

Грузии, который безжалостно растоптал ее девичью честь, унизил ее, а потом

отвернулся от нее, пренебрег ее красотой, — встретиться и безжалостно

отомстить ему.

Сколько лет готовилась Иринэ к этому дню! Для этого отказалась она от

радостей мирских, от земного счастья. Ведь многие блестящие кахетинские

дворяне, плененные ее красотой, предлагали похитить ее из монастыря и

вступить в брак, предлагали руку и сердце даже после не оставшегося ни для

кого тайной пребывания ее в царском шатре. Но благочестивая подвижница

отводила от себя всякое искушение.

И когда отшельник Саба посвятил ее в свои намерения, настоятельница

несказанно обрадовалась. То, что Саба остановил свой выбор на ней, Иринэ

приписала божьему повелению.

Она долго молилась, чтобы бог укрепил ее в предстоящей борьбе и

даровал ей победу над царем.

Утвердившись в духовной силе постом, молитвами и ночным бдением, она

стала готовиться к встрече с Георгием.

Когда монахиня увидела красоту Лилэ, ей стало жаль своей загубленной

молодости, заживо погребенной в монастырском мраке, безрадостно

пролетевших лучших лет жизни, и долго сдерживаемый вздох вырвался из ее

груди.

Вероятно, царь, ослепленный своей любовью, скоро явится сюда, и Иринэ

не хотелось предстать перед ним некрасивой. Трудно вернуть былую прелесть,

заставившую Лашу отличить ее когда-то из сотни монахинь. Но глаза Иринэ

по-прежнему сверкают под тонкими дугами бровей, маленький рот еще не

потерял своих изящных очертаний.

С того дня, как Иринэ переступила порог монастыря, она ни разу не

видела своего отражения, ни разу не посмотрела на себя в зеркало. Белила и

румяна никогда не касались ее лица. И ей захотелось испытать теперь то,

чего она не смела сделать прежде. Игуменья тайком от сестер во Христе

нарядилась перед зеркалом в богатое платье. И, глянув на свое отражение,

она вспомнила о Лилэ. Как могла изнуренная годами лишений, постами и

молитвами монахиня соперничать с юной красотой Лилэ? Задержится ли хоть на

миг взгляд царя, безумно влюбленного в свою прекрасную Лилэ, на

изможденном лице игуменьи!

Иринэ захотелось уничтожить красоту соперницы. Она решила ускорить

то, что должны были сделать время, годы страданий и умерщвления плоти.

Надо было постричь Лилэ в монахини прежде, чем царь нападет на ее след.

Она причастила возлюбленную царя, дала ей в руки большую свечу и

приказала остричь ее под звуки молитв и пения хора монахинь.

Крест-накрест прошлись ножницы по чудной головке Лилэ, и черные кудри

ее упали на холодный камень монастырского пола.

Долго сдерживаемые слезы покатились по щекам Лилэ, она безвольно

опустилась на колени.

 

 

Было уже за полночь, когда сторожа прибежали будить чутко спавшую

настоятельницу.

Всадники с факелами в руках окружили монастырь и громко стучали в

ворота.

Иринэ перекрестилась, еще раз помолилась богу, чтобы он укрепил ее в

ее решении, и, строгая и неумолимая, вышла из кельи.

— Кто нарушает покой господней обители? — подошла она к воротам.

— Открывай! Царь пожаловал к вам.

— Зачем понадобилось царю мира бренного и преходящего тревожить

обитель владыки мира вечного? — строго вопросила игуменья.

— Именем царя приказываю тебе открыть ворота! — закричал Эгарслан,

ударяя копьем в железные створки.

— Или неведомо царю, что храм божий неприкосновенен? — воскликнула

Иринэ.

— Отворяй, а то выбьем ворота! — закричал, теряя терпение, царь и тут

же приказал приступить к делу.

Несколько воинов приволокли откуда-то толстое бревно и, мерно

раскачивая его, как таран, стали бить по воротам.

Засов дрогнул.

И тут сквозь грохот ударов из монастыря донеслось стройное женское

пение.

На миг все замерли. Прислушались. Потом с новой силой налегли на

ворота, и они, не выдержав напора, подались.

 Царь и его свита ворвались в монастырский двор.

Навстречу им с торжественными песнопениями выступил хор женщин в

белых одеяниях.

Царь на мгновение обмер. Ему показалось, что он уже слышал когда-то

это пение, видел этих монахинь.

— Что тебе здесь угодно? — подошла к нему игуменья, грозно вознеся в

руке крест.

Царь натянул удила, останавливая коня.

— Прочь с дороги, старая! — крикнул он и, даже не взглянув на

настоятельницу, тронул коня.

Слово «старая» ожгло Иринэ. Она с силой схватила царского коня за

узду.

Значит, тщетны были все старания: ни белила, ни румяна не смогли

стереть следов долгого поста и ночных бдений. Она показалась царю старой и

некрасивой, он оттолкнул ее и стремится к своей новой возлюбленной!

Горькая обида перехватила ей горло.

— Изыди из божьего дома, нечестивый! Не навлекай на себя гнева

владыки всего сущего! — крикнула она.

— Дорогу, говорят тебе! — гневно бросил царь и хотел двинуться

дальше.

 В это время подбежал Эгарслан. Он уже обежал весь монастырь, заглянул

во все кельи и нашел Лилэ. С трудом узнал он ее, облаченную в грубую

власяницу, в туго повязанном черном платке.

Лилэ отказалась выйти из кельи. Она отдала бы весь остаток жизни

своей за то, чтобы хоть раз еще взглянуть на своего обожаемого Лашу, но,

остриженная, обезображенная, она поклялась перед иконой в присутствии

Эгарслана, что повесится, если только царь войдет в ее келью.

— Царица здесь, государь! Она в своей келье! — доложил Эгарслан, не

теряя еще надежды помочь царю.

Лаша не сумел вырвать узду из рук настоятельницы, поэтому он спрыгнул

с коня и бросился бежать к монастырским кельям. Но у самых дверей перед

ним снова выросла фигура успевшей забежать вперед игуменьи.

— Ты явился как-то сюда, чтобы забрать благочестивую деву, и она

послужила прихоти твоей, — злобно крикнула она в лицо царю; издали опять

донеслось пение монахинь. — Но на этот раз ты не посмеешь осквернить этот

чудотворный образ! — Она сорвала с себя золотой образок и поднесла его к

глазам Лаши. — Не испытывай бога! Не навлекай на себя гнев всемогущего!

Лаша замер. Он узнал образок Давида Строителя. Кровь отлила от лица

его. Он пристально всмотрелся в освещенное факелами лицо настоятельницы.

Всмотрелся и узнал.

Хор монахинь звенел в предутренней тишине торжественно и согласно.

Морщины сошли с лица игуменьи, и перед мысленным взором Лаши явилось

прекрасное лицо молодой монахини. Да, сначала она вот так же стояла в

хоре, потом покорно лежала на его руках и, наконец, обесчещенная, покинула

его шатер, награжденная этим образком.

Лаша медленно отступил.

— Ты опять пришел похищать Христовых дев, чтобы утолить похоть

свою! — Иринэ наступала на царя, подняв в руке образок.

— Не похищать дев пришел я сюда. Царица заперта в монастыре вашем, я

должен увезти ее отсюда... — нерешительно заговорил наконец Георгий.

Голос царя срывался. Бесследно исчез его гнев, он поник головой.

— По воле собственной и внушению господа в эту обитель пришла

наложница царя, в миру именуемая Лилэ, а ныне постриженная в монахини.

Изыди из жилища господнего, подстрекаемый сатаной грешник! Отступи перед

всемогуществом господним! —  неистово выкликала распаленная гневом, твердо

уверенная в своей силе и правоте игуменья вдогонку Лаше, который тихо шел

к воротам, придавленный тяжестью обвинений.

Он с трудом взобрался на коня и, опустив поводья, выехал из

монастырских ворот.

Иринэ сурово глядела ему вслед, пока он не скрылся из глаз. И когда

она отвернулась, тяжкий вздох вырвался из ее груди, крупные слезы потекли

по лицу, стирая следы ярости и исступления. Самообладание покинуло ее, она

глухо зарыдала и опустилась на колени. Никто не знал, что оплакивала

игуменья — разбитое счастье Лаши и Лилэ или свою заживо схороненную

молодость.

 

 

Прильнув к дверям своей кельи, Лилэ слушала разговор игуменьи с

царем. Сердце сильно колотилось в груди, лицо горело, она не все могла

разобрать, но и услышанного было достаточно для несчастной женщины.

Каким беспомощным и жалким оказался Лаша, ее Лашарела, перед жестокой

настоятельницей! Ей стало жаль своего любимого, надломленного горем: она

так необдуманно ввергла его в пучину скорби. Силы покидали ее, и она была

готова, если бы спор царя и Иринэ продлился еще немного, откинуть задвижку

и броситься в объятия своего возлюбленного, так безгранично преданного ей.

Голос Лаши все больше слабел, а голос игуменьи звенел и накалялся. И

наконец все замерло, Лаша покинул монастырь.

Еще более горькое одиночество охватило Лилэ. Приезд Лаши поколебал ее

веру в то, что она поступила правильно. С новой силой вспыхнула в ней

жажда жизни, опрометчиво отвергнутой ею. Всю ночь и весь следующий день

она проплакала.

Под вечер следующего дня Лилэ услыхала ржание царского коня. Сердце

птицей затрепетало у ней в груди. Голос Лаши долетел до слуха вновь

постриженной монахини.

— Лилэ!.. Лилэ!.. — глухо донесся до нее полустон-полукрик.

Распростертая на сыром каменном полу, Лилэ рыдала и целовала

обращенную к реке монастырскую стену.

 

 

Перед непреклонным решением Лилэ и неприступными монастырскими

стенами царь почувствовал себя бессильным. Он потерял всякую надежду,

жизнь его оказалась лишенной смысла и цели. Забросив все дела, он искал

забвения в вине, топил в нем свое горе. Друзья не могли помочь ему и

только сокрушались, жалея его.

Однако неугомонный, вечно деятельный Эгарслан хотел помочь царю и еще

раз доказать свою безграничную преданность ему.

Он решил во что бы то ни стало выманить Лилэ из монастыря и доставить

ее к царю.

Эгарслан не отступал от стен монастыря, пока ему не удалось подкупить

одну из монахинь. Дважды передавала она Лилэ письма Лаши.

Полный безысходного горя, царь умолял свою возлюбленную вернуться к

нему, говорил, что она несправедливо с ним поступила, покинув его.

Лилэ обливала эти письма слезами, прижимала их к груди, покрывала

поцелуями, но не отвечала на них и гнала от себя мысль о возвращении.

И все же с каждым днем все труднее становилось ей бороться с

собственным сердцем. Ночи напролет она плакала. Стоило ей задремать, как

царевич или Лаша являлись ей во сне, и ей было страшно пробуждаться после

блаженных видений. Молитвы и посты не утешали ее, а лишь усиливали ее

страдания.

Игуменья зорко следила за Лилэ. Она не только не смягчала для нее

суровых монастырских правил, а напротив, налагала на ее слабые плечи все

более тяжелое бремя. Нескончаемые посты и молитвы, тоска и бессонные ночи

изнуряли Лилэ, она таяла на глазах.

Наконец Лилэ почувствовала, что силы ее истощились, что твердость

духа покинула ее. Ей стало невмоготу противиться мольбам любимого, и

достаточно было лишь толчка, чтобы она вновь потянулась к радостям земной

жизни.

Прошел месяц. Царь почти потерял надежду, не верил больше обещаниям

верного слуги, и Эгарслан решил прибегнуть к крайним мерам. Без ведома

царя он прекратил посылку его писем к Лилэ и, узнав, какое смятение это

вызвало в ее душе, сообщил тайком через подкупленную монахиню, что царь не

выдержал разлуки с нею, заболел и слег.

Это известие повергло Лилэ в отчаяние. Она решила, что ей не хватило

твердости и веры, что она мало молилась за сына и Лашу.

Она стала еще горячей молиться, наложила на себя еще более строгий

пост, бледнела и худела с каждым днем.

Спустя несколько дней приставленная Эгарсланом монахиня со скорбным

видом и слезами на глазах сообщила ей:

— Я пожалела тебя и не сказала сразу — заболел не царь, а маленький

царевич. Жизнь его в опасности.

Теперь никакие поклоны и молитвы не могли успокоить Лилэ, она теряла

рассудок. Если бы была какая-нибудь возможность, она сбежала бы из

монастыря, не раздумывая.

Лилэ стала спрашивать совета у монашки, как бы уйти из монастыря хоть

на одну ночь, проведать больного сына.

Старуха тут же принесла Лилэ одежду и предложила выбраться из

монастыря переодетой. На деньги Эгарслана она подкупила привратников.

 

 

В тоске по Лилэ царь дни и ночи бродил в ущелье Арагви, расспрашивая

паломников о монастырских делах.

Дело шло к вечеру. Ушедший в свои грустные мысли Георгий медленно

возвращался верхом в город. Он и не заметил, как чуть было не наехал на

ватагу кутил, рассевшихся на самом берегу Арагви.

Среди них был Кундза — Колода, главарь воровской шайки. Еще издали

узнав царя, он бросился на землю прямо перед его конем и униженно стал

просить Георгия разделить с ними хлеб-соль.

Чтобы рассеять тоску, царь не прочь был выпить. Не долго заставив

себя упрашивать, он спешился и подсел к пирующим. Хорошо одетые грабители

показались ему обычными путниками.

Царю поднесли большую чашу, за ней следующую, он жадно пил и вскоре

захмелел.

Окружившие его головорезы обнимали его, целовали, клялись в вечной

преданности и дружбе и подносили все новые чаши.

Царь уже неспособен был что-либо соображать, он свалился и заснул тут

же.

Разбойники только собирались обчистить его, как вдруг услышали

конский топот.

Царя разыскивали слуги, встревоженные его долгим отсутствием.

Грабители бросили спящего царя и пошли вверх по реке. Шли они долго.

Небо подернулось предрассветной белизной. Вдруг воры заметили идущую

им навстречу женщину, с головой укутанную в черный плат.

Женщина, избегая встречи с пьяной ватагой, попыталась свернуть с

дороги, но податься было некуда.

Вся съежившись, она отступила в кусты, надеясь, что в предрассветном



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.