Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





«Уродина». 2 страница



– Так, что я там говорила? – почесываю я подбородок. – Ах да, точно, я чувствую себя взаперти и, вроде как, устала от больниц. И еще мне жалко Софию. Знаете ли вы, что у нее нет родителей? А ее бабушка умерла? И как ужасны все эти смерти? Чрезвычайно ужасны.

– Я и ее психолог, – кивает Мерних. – Она очень сильная девушка, правда немного печальная.

– Ничего себе! Это своего рода высокомерие? Я просто сказала, что жалею ее, а вы сразу же отправились вешать на нее ярлык, типа: «печальная»??? Вау. Это интересно. Вау!

Я замечаю, как Мерних начинает сердито сверлить меня взглядом из-под очков, но она быстро прекращает это и возвращается к своему обычному пассивному выражению лица. Оу, а она хороша. Но не лучше меня. Не лучше Джека.

Я замираю, перестав болтать ногами под стулом. Джек? Откуда это взялось? Как я могу знать, насколько хорош Джек? Я провела рядом с ним не более тридцати секунд в тот первый раз, когда очнулась, а он наорал на меня.

– Что насчет Джека, Айсис?

– Эм, я не знаю. Просто… это просто пришло мне в голову. Что очень странно. Я имею в виду, конечно, большинство вещей, которые приходят мне в голову являются действительно странными, как в тот раз, когда я представила Шрека в белье «Виктория Сикрет», но думаю, что это определенно бьет Сикрет Шрека.

Менрих откидывается назад.

– Что ты помнишь до того инцидента, Айсис?

– Я подавала заявления в колледжи. Скукотища.

– А до этого?

– Я… я была в школе. И я… я кричала. На кого-то. Не помню на кого. На Кайлу, может быть. Возможно, на Рена? Ага, да, думаю на Рена.

– Почему же ты кричала?

Неожиданно моя ладонь начинает покалывать, и я вспоминаю, что дала кому-то пощечину.

– Я ударила кого-то. Наорала и дала пощечину. Рен, должно быть, сделал что-то очень глупое, я не знаю.

– А до этого? Ты помнишь какие-нибудь значимые события?

– Была вечеринка. Большая. В доме Эйвери. Хеллоуин. Я нарядилась в Бетгерл.

– А Кайла пошла?

– Аха, она была русалкой. Она и ее бойфренд... эм, как же его зовут? Не помню имя, но точно знаю, что немного презирала его.

– Презрение – это ужасно сильное чувство.

– Да, хорошо, быть живым – это тоже ужасно сильное чувство.

– Айсис…

– Он мне не нравился. Или было в нем что-то, действующее мне на нервы. Я не знаю.

– Можешь вспомнить, что произошло на вечеринке?

Внезапно моя голова начинает ужасно пульсировать, а позвоночник болезненно покалывать. Я зажмуриваюсь и потираю глаза.

– Айсис? Что ты помнишь?

Возвращается лицо Лео, который косо смотрит на меня с порога. Во мне поднимается паника, горло сжимается. Я не могу спасти маму.

– Я… я не знаю! Всякие вещи!

– Постарайся вспомнить подробности. Ты что-нибудь пила? Танцевала? Кто в какой костюм был одет?

– Рен был… он был в зеленом. Линк! Он был Линком из Зельды. И я пила… колу. Думаю. С ромом. Не рассказывайте об этом моей маме. Мы шутим насчет выпивки, но она не знает, что я на самом деле пью. Еще танцевала, и там был кто-то…

Он собирается причинить мне боль. Он уже причинял кому-то боль. Он ранил Софию. София? Нет, не может быть. Лео ее не знает. Кто же тогда причинил боль Софии? Бейсбольная бита. Эйвери кинулась на меня с бейсбольной битой, но кто-то ее перехватил. Я вижу, как чьи-то большие, тонкие руки обхватывают биту и выворачивают из рук Эйвери, чей-то низкий голос, говорящий что-то насмешливым тоном испуганной, застывшей Эйвери…

Боль рикошетом проносится в моей голове, словно горящий теннисный мячик.

– Черт! – Я обхватываю голову и опускаю ее между коленей.

– Сделай глубокий вдох, Айсис, – мягко произносит Мерних. – Ты делаешь успехи, только не сдавайся. Что еще там произошло?

Кровать. Мягкая постель, чьи-то нежные губы, кто-то шепчет мое имя…

Острая боль расцветает в моем сознании, словно сумасшедший цветок зла. Я ничего не вижу – мир погружается во тьму, а в ушах звенит.

«Вот что ты получаешь, доверяя кому-то».

«Уродина».

«Может, я полюблю тебя. Может, если ты будешь смирной».

Мерних что-то говорит, но я ее не слышу. Это причиняет боль. Как же больно, и я хочу, чтобы это прекратилось.

«А ты с характером. Мне это нравится».

«Охренительно повеселись, не доверяя никому до конца своей жизни! ».

«Я не встречаюсь с уродливыми девочками».

«Уродина».

«Уродина».

– Айсис! Посмотри на меня!

Я поднимаю взгляд. Лицо Мерних бледное.

– Все хорошо. Не нужно больше напрягаться. Прости. Просто дыши. Вдох-выдох. Вот так. Медленно. Садись.

Когда я вновь откидываюсь на спинку стула, понимаю, что у меня дрожат руки. Все мое тело трясется, словно паутинка на ветру.

– Почему? – шепчу я. – Почему я не могу вспомнить, что случилось?

Она снова достает свой клипборд и щелкает ручкой.

– Ну, чтобы это выяснить, нам нужно вернуться к началу.

– Вы имеете в виду к библейскому «Бытию»? Потому что у меня есть три правила для счастливой, полноценной жизни, и путешествие во времени определенно не одно из них. Поскольку, знаете ли: динозавры убивают. Так же, как и черный мор. И давайте посмотрим правде в глаза: с моим безграничным сверхъестественным очарованием, меня бы сожгли, как ведьму.

– Нет, – посмеивается она. – Не так далеко. Я просто хочу, чтобы ты рассказала мне свою историю. Реальную. Ту, которая о Уилле.

Я вздрагиваю, от звука его имени моя кожа покрывается мурашками.

– Высунуть собственный язык и поджечь его было бы предпочтительнее, чем говорить об этом парне.

– Знаю. Но я думаю, пришло время перестать убегать. Думаю, ты тоже это знаешь.

Ненавижу ее. Как же сильно я ее ненавижу. Она причина, по которой я не могу уйти. Чем дольше я здесь остаюсь, тем больше набираю дорогих счетов. Благодаря ей, мама постоянно переживает. Но Мерних действительно хочет знать о Безымянном. И если я расскажу ей эту историю, возможно, она меня отпустит. Так или иначе, все остальное до сих пор не срабатывало. Стоит рискнуть, даже если это пронзит все мои внутренности и оставит их истекать кровью на полу.

– С самого начала? – тихо спрашиваю я.

– С самого начала, – кивает она.

Я втягиваю и долго выпускаю воздух. Где-то на улице щебечет птичка. И больше всего на свете я хочу быть свободной как она.

– Когда я была в пятом классе, то влюбилась в мальчика. Это была моя первая ошибка. Он не был особо привлекательным, скорее своего рода тихим и иногда плевался, но у него были красивые, темные, шелковистые волосы. Учительницы постоянно делали ему комплименты по этому поводу. Я написала ему любовную записку, в которой говорилось: «Мне нравятся твои волосы», он же вытер ею нос и вернул мне на перемене. Я должна была заметить предупреждающие знаки в слизи. Но я была околдована. Ведь он обратил на меня внимание! На меня – толстую неваляшку с вьющимися волосами и постоянным запахом пота! Он не оскорбил меня, не толкнул в грязь, не обозвал жирным китом – просто вытер нос моим признанием в любви и вернул его. Это был самый перспективный сигнал, который я получала от общества за свою короткую десятилетнюю жизнь на планете Земля.

Так началось мое падение в абсолютное безумие.

Я делала все возможное, разве только преступления не совершала, чтобы привлечь его внимание. Хотя, нет, я все-таки совершила реальное преступление: ездила на велосипеде по обочине шоссе, чтобы добраться до его дома и пялиться на него через окно, пока он играет в видеоигры. Но потом я узнала, что это незаконно! По шоссе вообще нельзя кататься на велике! Поэтому я начала ездить на автобусе, чтобы полюбоваться им через окно, пока он играет в свои видеоигры.

В любом случае, это был лучший период в моей жизни, и, говоря «лучший период», я вовсе не это имею в виду, так что смело заключаем это выражение в кавычки. Мама с папой разводились, а это включало в себя много криков, денег и вины, поэтому тетушка Бет предложила мне пожить у нее пару месяцев, чтобы не пришлось менять школу. Пара месяцев превратилась в пять лет, но тетя Бет отнеслась к этому вполне спокойно. Почти каждый вечер мы делали горячие бутерброды с сыром, и она разрешала мне смотреть фильмы категории «17+». Так что я практически умерла и попала в рай, а родителям было глубоко наплевать на меня, но у мамы иногда просыпалось чувство вины, и тогда она присылала мне уйму необычных носков. Я люблю ее, но носки? Серьезно?

Так что, пока мои привлекательные генетические доноры в течение шестидесяти месяцев спорили о том, кому какая ваза принадлежит, я взрослела самым ярким из возможных способов. Ну, я не совсем тогда была яркой, скорее своего рода серой-домашней-мышкой, в общем, вы уловили смысл. Были драки. Однажды девочка попыталась сбить меня на своем скутере! Вы помните скутеры? Я помню скутеры. Мои голени помнят скутеры. Оу, а однажды девочка даже подложила мне лягушку! Но она была такая милая! Я нашла ее в своем шкафчике! На самом деле у меня была куча друзей, а под «кучей» я подразумеваю всех в библиотеке, кто теснился вокруг моего тела, пытаясь достать книги.

– А что ты делала в библиотеке?

– Пряталась. Я много читала Джейн Остин и плакала. Это был важный опыт.

Мерних кивает, жестом показывая мне продолжать. Она это делает – заставляет меня раскрывать свои фишки. Я вздыхаю:

– Хорошо. Больше не будем ходить вокруг да около. Я встретила… Безымянного… я по-прежнему могу его так называть, верно?

– Если тебе это необходимо.

Я делаю глубокой вдох:

– Я долго преследовала его в средней школе, но впервые обменялась несколькими словами с Безымянным на пляжной вечеринке Дженны Монро в седьмом классе. Девушки надели танкини[5] пастельных оттенков и плавали. Я же была в двух толстовках и штанах для йоги и сидела с ее мамой. Я все еще не понимала, почему Дженна Монро вообще меня пригласила. Дженна была сногсшибательной длинноногой шатенкой с конским хвостом – полная противоположность моему жиру и невзрачности. Конечно, мы дружили, однако это было давно, когда мы еще какали в штанишки и учились не есть выше упомянутые какашки, и, судя по тому, как мама Дженны помахала мне, когда я вошла, у меня сложилось впечатление, что Дженна вовсе не причастна к моему приглашению.

В любом случае, я оказалась по пояс абсолютно не в своей стихии. Девочки хихикали, брызгая воду на грудь друг друга! Повсюду были мальчики, которые пялились на девчонок! Ну, на всех девчонок, кроме меня и мамы Дженны, конечно. И Уилл был там, поэтому я спряталась за столиком для пикника с банками содовой, пытаясь сделать вид, что меня там не было. Хотя, будучи почти двести фунтов – это своего рода контрпродуктивно относительно невидимости. Так что все меня заметили. Даже Уилл. Было что-то типа двух секунд зрительного контакта, а затем он отвернулся. И я подумала, что погибла! Потому что, знаете, когда люди смотрят на тебя, а ты толстая, то думаешь, что умираешь.

Я поднимаю взгляд и замечаю застекленевшие глаза Мерних. Она худее жерди. И скорее всего, была такой всю свою жизнь. Она не имеет ни малейшего понятия, о чем я говорю. Никакой колледж не сможет научить ее этому. Я смеюсь:

– Знаете что? К черту все! Просто… я просто расскажу ту часть, которую вы действительно хотите знать. То, что хочет знать каждый. Ведь никого не волнует «как» или «почему», только «когда» и «где», а также как быстро они смогу сказать: «оууу, мне очень жаль» или попытаться это исправить.

– Это… это вовсе не то, что я имела в виду, Айсис…

– Нет, знаете что? Все в порядке. Наверное, так даже лучше. Так мне не придется вытаскивать всю свою отвратительную историю, чтобы вы детально изучали ее! Экономьте свое время! Уверена, вы занятая дама, с огромным количеством сумасшедших, с которыми нужно поговорить, а я, честно говоря, поставщик только здравого смысла и не транжира времени. Итак, на чем мы остановились? Ах, да. В день, когда это произошло, шел дождь. Я была у него дома. Снаружи квакали лягушки, ведь он жил рядом с болотом. В этом вся Флорида. Болота. Болота и придурки. Его мама сделала нам попкорн. Мои руки были в масле. Его тоже. Мы уже два месяца тайно встречались, но он не разрешал мне никому рассказывать, а когда я попыталась поговорить с ним в школе, он проигнорировал меня, только высмеял и сказал мне отвалить. Но потом он извинился. Когда мы оставались наедине, он был милым. Любезнее. Чуть-чуть. Мне было четырнадцать. Четырнадцать, окей? Мне было четырнадцать, и я думала, что влюблена, и что сделаю все возможное, лишь бы его удержать…

В горле поднимается желчь, но я сглатываю ее и сжимаю кулаки на подлокотниках.

– Знаете на что это похоже? Бояться потерять кого-то еще? Все остальные меня покинули. Мама с папой бросили меня. Я не хотела, чтобы и он ушел. Если бы он ушел, то я бы все потеряла. Он был единственной нормальной вещью в моей жизни. Он заставлял меня чувствовать себя… когда он улыбался мне, то заставлял меня ощущать себя красивой. Знаете ли вы, какого это?! Быть жирной, огромной и ужасной, и чувствовать себя соответственно, а затем найти кого-то, кто заставляет тебя ощущать себя красивой? Знаете, что бы вы сделали, чтобы удержать этого человека? Все что угодно! Все! Ну, разве что за исключением самоубийства.

Теперь глаза Мерних смягчаются. Но я не доверяю им больше. Это именно то, чего она хотела. Что ж, пусть получает. Ее ручка безумно чиркает по бумаги, даже когда она открывает рот, чтобы заговорить:

– Мне жаль, Айсис. Я не хотела показаться бессердечной. Но это хорошо. Ты, разговаривающая об этом вслух, даже если теперь ненавидишь меня за то, что пришлось все вытащить наружу… это хорошо. Это помогает.

– Конечно. Без разницы.

Я вся дрожу. Мое тело трясет от ярости, которую я не могу выразить. Хотя весь этот гнев не только на пресное, ненасытное любопытство Мерних. Я злюсь не только на нее. Мой гнев также направлен на кое-кого еще. Безымянного. Себя. Маму и папу.

Мерних откидывается на спинку кресла.

– На этом мы остановимся.

Она встает, обходит стол и достает знакомый желтый бланк.

– Что вы делаете? – спрашиваю я.

– Выписываю тебя из больницы.

– Не собираетесь больше допрашивать меня? Не собираетесь просить выложить все напрямую? Вы же сказали, что мне нужно противостоять этому, а не убегать.

– Это не бегство, – спокойно произносит она, отрывает бумагу и протягивает ее мне. – Я занимаюсь этим пятнадцать лет, Айсис. Некоторые люди нуждаются во мне, нуждаются в том, чтобы их выслушал совершенно незнакомый им человек. Однако некоторые только еще больше травмируются, когда их слушает незнакомец. Как врач своей пациентке я не могу прописать продолжать со мной разговаривать по данному вопросу, это тебе не поможет. Я не тот, кто должен это услышать. Это должен быть кто-то другой – твоя мама, папа, может быть, Кайла или София, возможно, кто-то еще, кого ты пока не встретила – один из них заставит тебя почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы поделиться этим. Один из них будет тем, кому ты решишь все рассказать. Только тебе решать.

Я встаю и осторожно хватаю бумагу, словно это ловушка. Но Мерних просто улыбается.

– Хочешь узнать свой диагноз?

– Я сумасшедшая.

– Вовсе нет. Ты знаешь, что такое диссоциация?

– То, чем страдают психи?

Улыбка Мерних остается терпеливой.

– Такое случается, когда человек переживает травмирующий опыт. Это… думай об этом, как о защитном механизме мозга. Скажем, кто-то бросает снежок, который вот-вот попадет тебе прямо в глаз. Однако чтобы защитить роговицу твои веки реагируют гораздо быстрее, чем летит снежный ком. Диссоциация – своего рода веко для мозга. Травматическое событие может заставить мозг разделять личность на части, которые впоследствии функционирует независимо друг от друга. Иногда это проявляется как обычный шок, который быстро проходит. Но порой, мы наблюдаем интенсивные реакции: развитие характерных эго-состояний, посттравматический стресс, а в твоем случае…, – Мерних поднимает взгляд, и я боюсь того, что она собирается произнести, – …амнезия.

– Что? – хмурюсь я. – Я не…

– У тебя возникают болезненные провалы в памяти, когда ты пытаешься вспомнить конкретного человека из своей жизни. Твой мозг определил этого человека как источник чрезмерного раздражения, и, возможно, боли. У тебя так называемая лакунарная амнезия – очень необычная и редкая вещь.

– Итак, я потеряла свои мозги? Часть своих воспоминаний? Я совершенно их забыла?

– На самом деле ты не забыла – мозг никогда по-настоящему не забывает. Я считаю, что в твоем случае воспоминания все еще там, но погребены под слоями. Могут пройти месяцы, прежде чем память восстановится, однако, возможно, она уже никогда не восстановится.

– Кто… кто этот человек? Тот, которого я забыла?

– Вспомни. Что твои друзья рассказывали тебе? Вели ли они себя странно по отношению к тебе касаемо определенного человека?

Медленно в моей голове всплывают образы: недели странных взглядов Кайлы, обеспокоенных вздохов Рена, и Софии, качающей головой и говорящей, что это грустно. А затем ошеломленное выражение лица Джека, когда я очнулась и сказала, что не знаю его. Широко распахнув глаза, я пристально смотрю на пассивное выражение лица Мерних.

– Джек. Тот парень – Джек. Все, что они говорят о нем – не имеет смысла. Но почему у меня эта лактозная амнезия? Я имею в виду, конечно, меня ударили по голове, но…

– Тебе нанесли значительную травму головы. Я считаю, что лакунарная амнезия – сочетание этой травмы и твоей собственной диссоциации травматического события, когда ты отбивалась от нападавшего на твою маму.

– Разве Джек… откуда я его знаю?

– Думаю, лучше задать этот вопрос Софии. Но ты ведь сейчас же покидаешь больницу, не так ли? Ты так сильно этого хотела.

Я смотрю на смятый, желтый бланк в своей руке и сжимаю его в кулак.

– Это может подождать.

Мерних улыбается мне:

– Да. Да может.


 

– 2 –

 

3 года

25 недель

5 дней

 

В моей памяти есть неясные пустые пробелы. Я знала Джека. Я знаю Джека! Этот пижон с внешностью модели нижнего белья и грубым ртом знает меня.

До этого чрезвычайно неприятного осознания он был просто парнем, которому я благодарна. Но теперь он парень, которого я знаю! А я знаю парней! Парней, которые не безобидны, как Рен! Почему мне никто не сказал? Я бы не возненавидела их за то, что они сказали мне правду! Фактически, я даже, вроде как, поощряю, что бы все на этой планете говорили правду! Она благоприятствует свободному общению и гарантирует, что все не так хреново!

Я нахожу Софию в комнате отдыха, читающую любовный роман. Вздымающаяся грудь на обложке отвлекает меня на целых две секунды, пока я не осознаю, что мои сиськи гораздо лучше, чем эти, и хлопаю руками по столу.

– Софи! Льстивая! Елейная задница!

Она спокойно поднимает голову и кладет закладку между страниц.

– Да, сударыня?

– Не хочу показаться грубой или излишне конфронтационной, но почему, черт побери, ты не сказала, что у меня амнезия?

Она ахает.

– У тебя амнезия?

– София! – сокрушаюсь я. Она встает, положив книгу под руку, а вторую предлагает мне.

– Ох, прекрати! Я же шучу. Да ладно тебе! Пойдем, прогуляемся.

Я обдумываю, насколько окажется эффективным мой крик и добьюсь ли я этим своего, и решаю, что он особо делу не поможет, поэтому хватаю ее под руку. Она ведет меня по побеленным и невероятно стерильным коридорам. Мы плетемся мимо интернов и каталок. Пожилая женщина в инвалидном кресле машет рукой, приветствуя нас, и София машет ей в ответ.

– Здравствуйте, миссис Андерсон. Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, дорогая. А ты как? Я слышала, что у тебя скоро операция. Доктор Фенвол очень взволнован из-за этого.

– Ох, ну вы же его знаете, – широко улыбается София. – Он волнуется из-за всего. Я же не питаю надежды.

– Не говори так, милая! Уверена, операция пройдет успешно, так что тебя выпишут, и ты сразу же пойдешь на свидание с тем своим стильным молодым человеком.

София смеется, но как только мы заворачиваем за угол, ее улыбка мгновенно увядает, как цветок на первом морозе.

– Она кажется, эм, славной, – осторожно произношу я. – А также, умирающей. Но славной!

– Все мы умираем, Айсис, – говорит София. – Просто некоторые из нас быстрее других.

Чувствуя себя отчитанной, я стараюсь смотреть куда угодно только не на нее.

– Им действительно необходимо сделать ремонт, – говорю я. – Может нарисовать на стенах несколько сердец. Оу, и щенят. Все усыпать щенками. И будет здесь золотое дно щенков.

Она ничего не говорит, просто ведет меня к лестничному пролету. О, вот оно! Вероятно, она действительно собирается меня убить, прямо здесь и сейчас. Может, она ненавидит щенят? Или ненавидит нарисованные на стенах сердца! Ух, скорее мой длинный язык, наконец, довел меня до беды, из которой я не смогу выбраться, ведь единственный способ свалить с этого лестничного пролета – перепрыгнуть через перила прямо вниз...

– Айсис, не будь глупой. Я не собираюсь тебя убивать.

Я поднимаю глаза. Наверху ступенек София придерживает открытую дверь, сквозь которую проникает солнечный свет. Она за руку проводит меня через нее, и я оказываюсь на крыше; свежий, морозный, зимний воздух обдувает мое лицо. Отсюда можно увидеть большую часть Носплейнс, которая удобно расположилась внизу скалистой долины. Вокруг верхушек деревьев пикируют дрозды, а огромная стая птиц сидит на крыше, сонно поклевывая. Они выглядят такими спокойными. Такими маленькими. Такими мирными...

– АААААААА! – кричу я, распугивая их. Они разлетаются с сердитыми, пронзительными криками, и этот шум оглушает на долю секунды.

– Вот что ты получаешь, когда ведешь себя так чертовски мило! – кричу я. София подходит ко мне, ветер играет ее красивыми, серебристыми волосами.

– Я прихожу сюда, когда мне грустно или одиноко.

– Здесь потрясающе! – кричу я слишком близко к ее уху. – Здесь потрясающе, – шепчу я.

– Рада, что тебе нравится. Я никому не показывала это место. Ну, кроме Джека. Я показывала ему. И Наоми знает, что я сюда прихожу.

– Потому что она пронырливая, как яйца.

– Потому что она пронырливая, как яйца, – соглашается София.

– Шумная, как яйца, – продолжаю я.

– На самом деле яйца не шумят, но если потянуть...

– Ах, ла-ла-ла-ла! – кричу я, прикрыв уши. София смеется и садится на край крыши. Я осторожно опускаю руки и медленно направляюсь к ней. Заглядываю через край – высоко. Невероятно, смертельно высоко. Но, кажется, Софию это совсем не беспокоит. Она всего лишь спокойно колотит туфлями по зданию.

Чтобы она не чувствовала себя покинутой, я сажусь рядом с ней и робко перекидываю ноги. София что-то напевает себе под нос. Солнце собирается садиться: оно все еще яркое и полное, но устало опускающееся. Весь мир находится в покое. Или просто игнорирует нас. Он не знает, что мы существуем. Больные и выздоравливающие люди живут в разных мирах. Нормальный мир сфокусирован на том, чтобы жить, а наш сфокусирован на том, чтобы не умереть. А сидеть здесь – в нескольких дюймах от смерти? Это совершенно другой мир – третий мир. Между ними тонкая грань. Все очень хрупкое и может измениться из-за легкого ветерка, единственного слабого толчка.

– О чем думаешь? – спрашивает София.

– Глубокие, напряженные мысли. Такие глубокие, что как минимум две песни инди заслуживают этой глубины.

Она смеется и напевает громче. Вместе с ней, а может и на нее, начинает щебетать дрозд.

– Что у тебя на руке? – спрашивает она. Я моментально опускаю рукав.

– Ничего.

– Если бы это было ничего, ты бы не носила все время одежду с длинными рукавами.

– Это ничего, правда.

– Ты пыталась покончить с собой?

Удар. Дрозд перестает щебетать.

– Нет, – наконец произношу я. – Я сумасшедшая, а не глупая.

Тишина возвращается с удвоенной силой. Бремя каждого мира сейчас на этой крыше давит на двух девочек, сидящих на краю.

– У тебя когда-нибудь был секс? – спрашивает она. Резко, без всяких причин, я начинаю качаться. Она хватает меня за руку, а я задыхаюсь.

– Ты действительно пытаешься меня убить!

– Это просто вопрос.

– Но это не даст ответ на мой страшно важный вопрос об амнезии и Джеке!

– Я занималась сексом. – София теребит свое платье. – С Джеком.

– Превосходно! – Я чувствую, как мое горло сжимается, а глубоко в животе что-то переворачивается. Озадаченная такими бурными реакциями своего тела на ее слова, я делаю необычайно умную вещь: полностью от них отмахиваюсь. – Я имею в виду, что это хорошо для вас, правда! То есть. Превосходно! Надеюсь, это было замечательно! Вы двое замечательные! Вместе!

– Ревность тебе не к лицу, – смеется она.

– Ревность? Эм, ты пропустила ту часть, где Джек представляет собой гигантскую черную дыру в моем мозгу, а не реального человека? – Это поражает меня силой дюжины Годзилл, танцующих брейк-данс на руинах Токио. – Я... я...

– Нет! Ох, нет! Прости, я не хотела так тебя завести. Не думаю. Эм. Я точно не знаю, что между вами произошло, но последнее, что я слышала: ты и Джек были вовлечены в жестокое, эгоистичное сражение. А не секс.

– Звучит круто!

– Он сказал, что ты называла это войной, а иногда: «крестовым походом».

– Он, должно быть, сделал что-то действительно дерьмовое, если я использовала средневековую терминологию.

– Я не сомневаюсь, что у вас были некоторые недоразумения, – кивает она. – Он может быть холодным. Даже жестоким. Но Джек делает это не специально. Он просто игнорирует чувства людей в пользу логики и рациональности.

– Фу, – я высовываю язык. – Один из них.

– Он шантажировал тебя.

– Это стандартный ход в войне.

– Ты подложила ему в шкафчик марихуану, после чего его временно отстранили.

– Весьма неплохо.

– Он поцеловал тебя.

Я чувствую, как вся кровь отхлынула от моего лица вниз к ногам.

– Эм, да, нет...

– Эм, да, да, – исправляет она. – Эйвери сказала мне. Кстати, я совсем забыла тебя поблагодарить. Даже если Джек и не навещает меня столь часто из-за тебя, зато приходят Рен и Эйвери. Так приятно видеть их снова. Прошли годы. Знаешь, они чувствуют себя очень виноватыми.

– Постой-постой, притормози, пылающая попка! – вскакиваю я с края. – Ты говоришь, что твой бойфренд поцеловал меня?

– Я не знаю, поцеловал? – она наклоняет голову на бок. – Я доверяю словам Эйвери, даже если не могу ее простить, но твоей памяти я доверяю больше. Ты должна попытаться ее вернуть. Тогда мы обе узнаем правду.

– Если он меня поцеловал, ты должна... ты должна порвать с ним! Он подонок! И больше никогда со мной не разговаривай. Я еще хуже.

София смеясь, встает с края и кладет руку на мое плечо.

– Все в порядке. Откуда ты могла знать, что у него есть я? Ты была новенькой, а обо мне он много не говорит.

Внезапно моя голова начинает пульсировать, боль взрывается в области лба. Я с трудом дышу и массажирую виски, когда болезненные воспоминания возвращаются в изобилии. Лицо Джека, которое смягчается, когда он говорит о Софии. Шкатулка для сигар. Письмо с ее подписью. Его злость за то, что я сунула нос не в свои дела и попыталась узнать о Софии, настолько ощутима и холодна, что я чувствую себя насквозь промерзшей. Что-то, что произошло в средней школе. Бейсбольная бита. Поцелуй. Кто-то меня целует (Джек? ), и осознание того, что у него есть София, все время звенит в моей голове.

– Айсис, ты в порядке? – нежно спрашивает София. Я обхватываю запястье девушки и сжимаю ее тонкую хрупкость своей рукой.

– Он говорил о тебе, – произношу я. – Я только что вспомнила. Господи, он не говорил о тебе много, но когда говорил... он был таким гиперопекающим. Таким колючим. Он хотел убедиться, что никто не причинит тебе боль. Он хотел... он хотел защитить тебя. Однажды я пыталась прочитать твое письмо, ну, то есть, я вломилась в его дом, чтобы сделать это, но, клянусь, только с хорошими намерениями. Он хранит их все в шкатулке из-под сигар своего отца в комоде. Они все в идеальном состоянии, можно сказать, что он заботится об этих письмах больше, чем о собственной жизни. Он застал меня, читающую одно из них, и так разозлился, я даже подумала, что он буквально зарубит меня. Зарубит меня вопросом. Вопросом: «ты хочешь умереть быстро или медленно? ».

Лицо Софии розовеет, и она опускает взгляд на землю.

– Он любит тебя, София, – медленно произношу я. – Никогда не сомневайся в этом. Я, конечно, не помню большую часть о нем, но есть обрывок, который я только что вспомнила, и мои кишки без единого чертова сомнения говорят мне, что он любит тебя. А мои кишки никогда не ошибаются. Ну, за исключением тех случаев, когда у меня диарея. Вот тогда они действительно очень, очень ошибаются.

София поднимает свои глубокие, синие глаза, которые заволокло пеленой слез, сдерживая смешок.

– Прости. Я не хотела обвинять тебя или кого-то другого. Я просто... иногда я так долго общалась с ним, что мне даже больше нечего было ему сказать. А с тех пор как ты перевелась в его школу, его письма... – Она пристально осматривает мое лицо, будто пытается прочитать что-то по моему выражению. Затем качает головой. – Извини. Неважно. Спасибо.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.