Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





ББК 84.4ВЕЛ 2 страница



Она чувствует на себе жар его взгляда, хотя по-прежнему прячет от него глаза.

— Нет, я же сказала, мне все равно, — отрезает она, добавляя чуть более спокойно: — Просто мне было интересно, вот и все.

Уронив полотенце, Тео подходит и останавливается у нее за спиной. Когда он наклоняется и гладит ее руку, она спиной сквозь шелк чувствует его эрекцию. Валентина понимает: он пытается соблазнить ее, хочет, чтобы она повернулась и прикоснулась к нему, но она противится.

— Никогда не замечал, чтобы тебя интересовало, куда я езжу или чем занимаюсь, — негромко говорит он.

— Ты прав. Не знаю, зачем спросила. Люблю загадки, — поясняет она, пытаясь говорить беззаботно. — Без них как-то скучно жить.

— Понятно.

Он разворачивает ее на стуле и улыбается так, будто знает что-то такое, чего не знает она.

— Что?

Она упирается пальцем в его живот, настолько твердый, что палец едва не отскакивает назад. Откуда у искусствоведа такой пресс?

— У меня для тебя подарок, — говорит Тео. — Думаю, это не даст тебе заскучать, пока я буду в отъезде.

— Неужели? — грудным голосом произносит она и тянется к нему. Может быть, еще можно выкроить время и заняться любовью. Ей ужасно хочется почувствовать его внутри себя. От утреннего разговора нарушился ее внутренний покой. Она знает, если заняться любовью, это успокоит. Однако, когда она уже готова прикоснуться к нему, Тео отступает на шаг и игриво качает головой.

— Спокойно, Валентина, спокойно, — улыбается он и отходит в другую сторону комнаты, к шкафу. — Потерпи немного!

Он открывает шкаф, достает большой пакет и кладет его перед ней на столик.

— С чего это вдруг ты решил делать мне подарки? — спрашивает она, и их глаза встречаются в зеркале.

Какую-то минуту он молчит, многозначительно глядя на нее, однако она не хочет признаваться себе, что понимает смысл этого взгляда.

— Потому что, мне кажется, пришло время тебе это получить, — отвечает он.

Значит, это не то, что ей хочется, а что-то необходимое для нее. Господи, и почему он такой бестолковый? Она тянется, желая развернуть пакет, но он накрывает ее руку своей и сжимает. Валентина смотрит на его отражение в зеркале. Ей кажется, время замерло, когда она всматривается в голубые, как лед, глаза Тео, единственное, что в нем напоминает о севере, и вдруг ее охватывает желание узнать все его тайны. Она видит в них свое отражение. Крошечный мотылек плоти, запечатленный на его радужной оболочке.

— Потом, — говорит он, поднимая ее за руки со стула. — Откроешь, когда уеду.

Он целует ее, и она отдается его прикосновению. Его руки развязывают узел на поясе ее халата, он сдвигает ткань с ее плеч, халат, соскальзывая, падает на пол. Его пенис упирается в низ ее живота, и Валентина чувствует жажду, горячее желание ощутить его внутри себя. Она приподнимается на носки, обхватывая его одной ногой. Он почти перестает дышать, когда, подхватив Валентину и удерживая на руках, входит в нее.

— Валентина, — выдыхает он. — О, моя Валентина…

— Молчи, — шепчет она и прикладывает палец к его губам.

Он несет ее к кровати. Она извивается на нем, ощущая, как он входит в нее все глубже и глубже. Они вместе падают на одеяло, и она крепко сжимает его, призывая входить в нее быстрее и сильнее. Он возвышается над ней, берет рукой обе ее ладони и поднимает их над ее головой. Она уже перестает соображать, уступая силе его страсти. Когда он, медленно отстранившись, неожиданно вонзается в нее снова, она вскрикивает. Она отвечает на его движение, изо всех сил прижимаясь к нему, и они превращаются в единое трепещущее существо. Она закрывает глаза и наконец расслабляется. Это именно то, что ей нужно. Полное отсутствие скованности. Разум отключается, и остаются только чувства. Теперь ею управляют не мысли, а тело. Тео касается ее глубоко внутри, как может только он, и она начинает пульсировать вокруг него. Ей представляются волны на воде, которые беспрестанно то увеличиваются, то уменьшаются, но сходятся кругами к стремительному водовороту посередине. Вот они становятся всего лишь точкой и утягивают ее за собой, словно сама кровать превратилась в дно засасывающего океана. Вода черна.

 

Потом он обнимает ее и бережно покачивает. Она знает, что должна вставать, что опаздывает на работу, но крепкие объятия любовника как будто парализуют ее, лишают силы и воли.

— Валентина? — шепчет он ей в ухо.

— Молчи, — молит она. — Не нарушай наш покой.

Но он не обращает внимания на ее призыв.

— Валентина, пожалуйста, стань моей девушкой.

Она не отвечает.

— Валентина, я хочу, чтобы мы были не только любовниками и соседями.

Она поворачивает к нему лицо.

— Нет, Тео. Я не хочу этого.

— Уверена?

Она кивает, и в его глазах появляется такая грусть, что она едва не берет свои слова обратно. Но к чему это? Из нее не получится девушка.

Она старается утешить его своим телом. Кладет руку ему на грудь, запускает пальцы в завитки волос, тянет их, потом подносит пальцы к губам и, лизнув, крепко сжимает его соски. Все это время он смотрит прямо на нее и молчит, но тело его не отзывается. Наконец он берет ее руки и отводит от себя.

— Почему? — спрашивает он. — Я не стремлюсь к тому, чтобы ты менялась. Просто хочу называть тебя своей девушкой.

— Тео… Я не могу… Ты же знаешь… Я уже говорила тебе…

Слова как будто спотыкаются друг о друга. Она высвобождает руки из его пальцев.

— Скажи хотя бы, что подумаешь. Прошу тебя, Валентина.

Ей хочется крикнуть ему, что это бесполезно. Она не может позволить себе влюбиться в него. И все же, неожиданно для себя, соглашается подумать. Зная, что поступает нечестно, она дает ему надежду.

 

Теперь уже поздно. Он уехал. Куда — она не имеет представления, догадывается только, что там будет холодно, поскольку он взял с собой пуховик и теплые ботинки. Она рада, что он не стал требовать от нее продолжения. Станешь моей девушкой? Нет, пойти на это она никогда не сможет. Почему не оставить все как есть? Зачем обязательно нужно что-то менять в их отношениях? Беззаботных. Веселых. Романтических. Но вряд ли жизнь с кем-то под одной крышей можно назвать беззаботной, подозревает она. Может быть, она сваляла дурака, пригласив его к себе? И зачем он требует от нее каких-то обязательств? Она не хочет, чтобы он уезжал… И все же не может дать ему то, о чем он просит. «Возможно, мать все-таки была права, — горько размышляет она. — Наверное, мы с матерью одинаковые. Непостоянные бабочки, порхающие от одного мужчины к другому».

Валентина отгоняет эту мысль и берет со стола пакет. Он оказывается на удивление тяжелым, и она кладет его обратно. Снаружи обычная коричневая оберточная бумага, перевязанная шнурком. Ни надписей, ни карточки. Валентина в предвкушении. Что бы это могло быть? Она надеется, это не какой-нибудь глупый романтический жест. О боже, а что, если он собирается сделать предложение? Эта мысль повергает Валентину в ужас. Она и не думает выходить замуж.

Она отступает на шаг и смотрит на пакет. В душе появляются сомнения, готова ли она узнать, что находится под коричневой бумагой. У нее такое чувство, что это что-то важное. Она идет в ванную и включает душ на самый сильный напор. Исходящая паром вода обрушивает каскады на плечи, бежит по спине, животу и бедрам. Валентина открывает рот и подставляет его под струи. Она пытается смыть с себя тревогу, забыть выражение, появившееся в глазах Тео перед тем, как он ушел. И почему все любовники хотят посадить ее в клетку? Она надеялась, что Тео окажется не таким, как остальные. Она столько ему дает, а он все равно недоволен. Больше всего ее раздражает появившееся чувство беспокойства по поводу поездок. Иногда она просыпается среди ночи с мыслью о том, все ли у него хорошо. Так, чего доброго, она еще начнет слать ему эсэмэски, несмотря на их правило не выходить на связь, когда кто-то в отъезде. Она ненавидит эсэмэски за их докучливость. Меньше всего на свете ей хочется быть зависимой от кого-то.

Когда все эти мысли становятся совсем невыносимыми, Валентина начинает натягивать чулки. Она должна узнать, что же там. В стрингах, поясе и одном чулке она хватает пакет и руками оценивает его вес. Возможно, это картина или книга. В любом случае, слава богу, нечто большее, чем кольцо. Узел тугой (Тео в своем репертуаре), и на то, чтобы его развязать, у нее уходит целая вечность. Потом она медленно разрывает бумагу, клочками падающую ей под ноги.

В руках оказывается черная книга. Точнее, альбом, но старый, с обложкой из какого-то черного бархата, до того затертого, что от былой красоты не осталось и следа. Когда она раскрывает альбом, в нос ей бьет запах засушенных роз, сладкий и одновременно наводящий на мысли о тлении. Она заглядывает в книгу и ошеломленно опускается на кровать. Как странно. Это подарок с загадкой. К первой странице прикреплен негатив. Лишь взглянув, она понимает, что пленка старая, потому что больше современных и имеет желтоватый оттенок. Негатив приклеен к толстому картонному листу кусочком скотча, который легко снимается. Она берет негатив и смотрит на просвет, но разобрать, что на нем, невозможно. Перевернув страницу, обнаруживает еще один. На следующей странице еще. На каждой — по негативу и ничего кроме. Ни слов, ни картинок, ни объяснений. Ее охватывает необъяснимое раздражение, и она швыряет книгу на кровать. Что это за подарок?

«Это необычный подарок, Валентина», — раздается в голове голос Тео. Нужно посмотреть еще раз, решает она и берет негатив, который отклеила с первой страницы. Это больше, чем подарок, думает она. Это игра. Где-то под ложечкой начинает посасывать от предвкушения азарта. Тео играет с ней. Дал ей маленькие фрагменты… Чего? Себя? Ее? Тайны, которая его окружает? Это забавно, и уж точно не предложение руки и сердца, не что-то чересчур романтическое. Аккуратно положив негатив на стол, она натягивает второй чулок. Ей не терпится попасть в лабораторию, чтобы сделать фотографию и получить первый ключ к головоломке любовника.

   

   

Белль

   

Она возвращается на рассвете, чтобы войти в тихую гавань сна. Растягивается на спине, руки подняты над головой и держатся за спинку кровати, пальцы ног вытянуты, обнаженное тело оплетено покрывалами. Сквозь щель в занавесках она видит румянец утра. Слышит пение дрозда и представляет себе, как он сидит на ее балконе, поблескивая лоснящимися перьями и распевая так же свободно, как свободно сейчас у нее на душе. Она закрывает глаза и вспоминает ночные ощущения, прикосновение кожи незнакомца к ее телу и мускусный запах разделенного желания.

Она не чувствует себя грешницей, но и радости не испытывает. От этих эмоций Белль отстранилась. Прислушивается к бою венецианского церковного колокола, звучащему в такт ударов ее сердца, и к размеренному плеску канала за окном. Она проводит ладонью по лбу, приподняв волосы, как будто проверяя температуру, но на самом деле вспоминает тепло его горячей руки, прикасавшейся к ее лицу меньше двух часов назад.

1929 год. Теперь представьте ее, синьору Луизу Бжезинскую. Для этого вам достаточно вспомнить актрису Луизу Брукс. Они родственные души — она и актриса. Женщины, не желающие скрывать свою сексуальность, чувственность и страсть. Да, у Луизы есть муж, но она не может жить лишь этим. Она вынуждена идти на риск, потому что ей нужно быть другой Луизой. Луизой, играющей роль Белль, блистающей в своей маленькой личной драме.

В первый раз это произошло по чистой случайности, когда она шла на маскарад. Мужа не было дома, и она решилась идти сама. Ведь она так долго этого ждала. Жизнь ее стала невыносимо скучной. Каждый день все ее время уходило на домашнее хозяйство и заботу о супруге. Выходили в свет они только на Мессу. Карнавал же давал ей возможность отвлечься, тем более что нужно было по-особенному наряжаться. Она любила эту игру с одеждой, которая превращала ее в другую женщину.

Луиза решила: можно побыть отчаянной, раз мужа нет дома и осуждать ее некому. Она скопировала образ с американской открытки, которую один из коллег мужа подарил ей. На открытке была молодая женщина в костюме египтянки. Несколько лет назад, после открытия гробницы Тутанхамона, она была очарована древнеегипетским искусством, проводила долгие часы, рассматривая изображения Гора и Тота с птичьими головами, зловещего Анубиса, получеловека-полушакала, этого наделенного могучей сексуальной силой проводника мертвых в загробный мир. Иногда, томясь от одиночества, после многих часов, проведенных за этими книгами, ей снился Анубис, его прекрасная собачья голова рычала, лизала, кусала, а человеческое тело входило в нее, удовлетворяло так, как никогда не мог сделать это муж.

В тот вечер Луиза хотела быть египтянкой именно потому, что такой образ давал ей почувствовать себя соблазнительной и одновременно жуткой, как ей и хотелось.

У своей швеи она заказала мерцающий наряд: длинное прозрачное платье из черного шифона, украшенное золотым бисером, и поверх него — кремовая шелковая юбка, раскрывающаяся посередине. Все это крепилось куском богатой золотой дамастовой ткани[2], повязанной на поясе и изгибающейся от живота до ягодиц, что подчеркивало их линию. На плечи Луиза надела темную шелковую тунику без рукавов с разрезами по бокам до самого пояса, а поверх нее — еще один замысловатый предмет одежды — вышитый и инкрустированный золотом бюстгальтер. На короткие черные волосы она аккуратно повязала золотую ленту. Выглядела Луиза более чем вызывающе, и это ей нравилось.

Прибыть на карнавал она намеревалась в гондоле, но в последнюю минуту передумала. Хотя вечер выдался теплый, ее горничная Пина, испугавшись, что хозяйка одета непристойно легко, настояла на том, чтобы Луиза накинула сверху легкий шерстяной палантин. Она умоляла ее надеть одну из шубок, но Луиза отказалась, сославшись на теплую погоду.

Луиза шла по венецианской мостовой, слушая стук своих каблуков. Она любила ходить по этому городу. Иногда, к немалому раздражению супруга, позволяла себе заблудиться и исчезнуть на несколько часов. Сегодня решила идти к месту проведения праздника окольным путем, потому что не хотела появиться на маскараде слишком рано. Шла она тихой безлюдной улочкой, протянувшейся через весь город, и у нее не возникало сомнения в том, что муж не одобрил бы такое беспечное поведение, но что-то внутри требовало бунта. Это наполняло ее удовлетворением, даже несмотря на то, что муж никогда не узнал бы о ее поступке.

Миновав Кампо Сан-Поло, Луиза остановилась на одном из мостиков. Положив руки на балюстраду, посмотрела на угол Гранд-канала. Здесь, в Венеции, улицы походили на переплетение тонких веток, растянувшихся по огромной лазурной водной глади. Иногда она чувствовала себя тут как на необитаемом острове. Это может быть раем, а может — неким подобием тюрьмы. Она запустила руку в сумочку, достала портсигар и открыла его. От ходьбы стало жарко, и она с тревогой подумала, не слишком ли раскраснелись ее щеки. Чтобы немного остыть, прежде чем продолжить путь, она решила выкурить сигарету. На месте ей хотелось выглядеть холодной и отчужденной, как и подобает темной египетской душе. Она сняла палантин и посмотрела на него с отвращением. Луиза Брукс не согласилась бы даже в гроб лечь в такой вульгарной вещи. Поддавшись мгновенному внутреннему порыву, бросила его в канал. Она ненавидела этот палантин. Покачав головой, поправила золотую ленту в волосах.

— Достать его? — Рядом с ней появился мужчина, и Луиза вздрогнула от неожиданности.

— Не нужно, спасибо, — сказала она, поворачиваясь к нему.

Мужчина был невысоким, но красивым. Темно-медовые глаза, мягкие курчавые усы. Он казался молодым. Возможно, ему столько же, сколько ей, а то и меньше. Глядя прямо на него, она затянулась сигаретой и заметила в его глазах удивление, которое вызвала ее дерзость.

— На маскарад идете? — поинтересовался он, кивнув на ее наряд.

— Нет. Иногда я так одеваюсь просто потому, что хочется, — солгала она, наслаждаясь тем, как многозначительно прозвучал ответ.

Луиза наклонила набок голову и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, и она заметила, что на одном из передних зубов у него щербинка. Тут же возникла непрошеная мысль: «Что он почувствует, если сожмет зубами ее сосок; что почувствует она, если острый уголок его зуба коснется ее кожи? » Она заглянула ему в глаза, и его черные зрачки расширились почти во всю радужную оболочку. Он неуверенно шагнул к ней, и она не отступила.

— Вы работаете? — спросил он так тихо, словно это был плеск воды под мостом.

Работаете? Что бы это значило?

Он сделал еще один шаг. По блеску глаз и по тому, как он запустил руку в нагрудный карман, где, очевидно, лежали деньги, она наконец поняла, что он имел в виду.

Он подошел уже почти вплотную. Возбуждение незнакомца Луиза почувствовала сквозь его брюки, когда он прижался к складкам ее юбки, от прикосновения легко разошедшимся и обнажившим ее голую ногу. Он довольно решителен для своего возраста, если осмелился приблизиться к женщине, которую считает проституткой. Наверняка ненасытен в постели. Он красив, выглядит прилично, и все же она чувствует в нем это, сексуальную силу, такую же, как у нее.

— Сколько? — прошептал он.

От страха и возбуждения по ее телу прошла дрожь. Ей бы следовало влепить ему пощечину и отправиться своей дорогой, но она этого не сделала. Во рту у нее пересохло, однако она попыталась сохранить уверенный вид. Назвала сумму, наугад, не имея представления о существующих расценках, и затушила сигарету о парапет моста. Она заметила, как задрожала ее рука, точно собственные слова стали для нее потрясением. Второй рукой Луиза крепко сжала трясущиеся пальцы. Что она делает?

Он отсчитал нужное количество купюр, огляделся по сторонам, проверяя, нет ли кого рядом, и протянул их ей. Даже не взглянув на деньги, она сунула бумажки в сумочку.

— Где? — нетерпеливо спросил он, взяв ее рукой за талию, словно опасаясь, что теперь, получив деньги, она может сбежать.

Где? Об этом она не подумала. Домой незнакомца Луиза не поведет. Если бы и могла, она знала: не поддавшись своему инстинкту прямо сейчас, в эту самую минуту, не сделает этого никогда. Нужно вернуть ему деньги. Она еще может уйти.

Однако вместе с сомнением в ней проснулось новое чувство: ощущение власти, которое в последний раз она испытывала еще до свадьбы. Луиза снова стала главной.

— Сюда, — произнесла она низким хрипловатым голосом и показала на небольшую нишу на другой стороне моста, с улицы почти не видимую.

Самым захватывающим было то, что он ждал от нее этого. После тринадцати лет во власти мужа, решавшего, когда им ублажать плоть, и неизменно главенствовавшего (ей не дозволялось прикасаться к его пенису; все, что от нее требовалось, — лежать смирно, пока он делает свое дело), этот молодой человек хотел, чтобы она к нему прикоснулась. Она протянула дрожащие от предвкушения руки. Член на ощупь оказался не таким, как она ожидала, мягче, но и сильнее. Она крепко сжала его, а потом отпустила и почувствовала, как он, точно живое существо, тычется в ее ладонь. Прислонившись к старой венецианской стене, она легко, словно раскрывала занавески, раздвинула складки юбки. Несколько упоительных мгновений он трогал ее пальцами. Муж никогда не прикасался к ней там. Она стянула шелковое нижнее белье и широко расставила ноги. Сжав пенис между ладонями, вставила его в себя.

Она перенеслась в Древний Египет, в темную гробницу желания. Она стала рабыней сладострастного Анубиса. Молодой человек припал к ее шее, зарычал, и они вошли в ритм. Она подняла одну ногу и обхватила его. «О, юноша уже делал это раньше», — подумала она. Мысль о том, что он считает ее не менее опытной, возбудила еще больше. Ему от нее было нужно только одно: секс. Он жадно лизнул ее шею, с силой входя в ее плоть. Она сбросила шелковую тунику и сорвала бюстгальтер. Потом положила ладонь ему на затылок, заставляя опустить голову к ее груди. О да, она чувствовала, как он сосет, как зуб с щербинкой царапает сосок. Он входил и выходил из нее, все быстрее и быстрее, и она двигалась вместе с ним, а не лежала, словно мертвая, как это было с мужем. Она занималась любовью со своим египетским богом-шакалом. Она хотела его и одновременно боялась. Он погребал ее под слоями своих прикосновений. Ее огромная глубинная жажда проснулась и теперь выплескивалась страстью. «Ах, — думала она, — жажда тела — это не смерть, как с моим мужем. Это жизнь в смерти».

И вот Луиза так погрузилась в глубины своего бога-шакала, что перестала быть женщиной из плоти и крови, а превратилась в золотой песок, кружащийся в ночном воздухе, крошечный кусочек Древнего Египта, возрожденный к жизни в Венеции. Прошло много, много времени, прежде чем она все это почувствовала. Ее наполнял пенис этого молодого человека. Она чувствовала, как ее дрожание возбуждает его, отчего он ускорял толчки, пока в миг высшего экстаза не впился зубами в ее сосок, рванув ее к себе так, что вошел в глубины, в которых муж ее никогда не бывал.

Быстрый вздох, и молодой человек вытащил из нее свой пенис. Он счастливо усмехнулся, но она не захотела улыбаться в ответ, хотя ощущала гордость от того, какое воздействие произвела на него. Давно она не чувствовала себя такой счастливой.

— Доброй ночи, сударыня, — сказал он и поцеловал ей руку, как настоящий галантный кавалер, прежде чем исчезнуть на другом конце моста.

Луиза осталась одна. Она была потрясена. Вся дрожала. Но не от того, что сделала. Нет, она не чувствовала ни стыда, ни отвращения. Потрясение ее было вызвано тем, что она узнала, кем является на самом деле. Она — сосуд страсти. Ее предназначение — заниматься любовью. Она чувствовала это, как человек, ощущающий призвание. Никогда до сих пор не ощущала себя такой живой, такой целостной, веселой. Что такое любовь без жажды плоти? Такая любовь не может быть настоящей. Но то, что считал плотской жаждой ее муж, она бы назвала процессом произведения потомства. Единственная причина, почему он прикасался к ней, — желание обзавестись ребенком. А то, что произошло сейчас, является настоящей полной свободой плоти — в самом ярком ее проявлении. Луиза и этот юноша отдались своим желаниям в темной арке над одним из тихих каналов Венеции. В этом заключалась ее свобода.

Она поправила одежду. Достала новую сигарету и закурила, глядя на отражение луны в канале. Ее выброшенная накидка покачивалась на воде прямо посреди серебристого круга, напоминая разверстую рану. «Зловещее знамение грядущей боли», — со страхом подумала она. Но тут же появилась еще одна мысль: хватит ли ей смелости повторить то, что она сделала. Бросив недокуренную сигарету в канал, она продолжила путь.

Пока шла быстрым шагом сквозь венецианскую ночь, в голове у нее звучала «Пляска смерти» Сен-Санса, как будто эта композиция была музыкальным сопровождением ее ночной прогулки, призывающим всех распутных призраков Венеции присоединиться к ней в танце свободы. Луиза размышляла, стала бы она счастливой, если бы в ее сердце поселились страсть и любовь. Или это уничтожило бы ее? Ответа она не знала. Была уверена лишь в том, что при муже такого никогда не произойдет. Если когда-нибудь у нее появится надежда на обретение подобной любви, ей придется разделиться надвое: Луизу, жену уважаемого польского коммерсанта, и Белль, ее тайную сущность, шлюху. По дороге она дала себе клятву, что найдет такую любовь, чего бы это ни стоило. Если сам Анубис придет, желая забрать ее, она с радостью последует за ним. Для Луизы жизнь без любви была смертью.

   

   

Валентина

   

Как Валентине рассказать ему об этом, когда он вернется? Сказать, что она не может быть той, кем он хочет, что быть его девушкой — это первый шаг… К чему? Любви… обручению… свадьбе? Когда она с ним поговорит, наверняка все пойдет наперекосяк, как бы она ни старалась отвлечь его внимание. И очень жаль. Ей совсем не хочется, чтобы он уезжал из ее квартиры. Хорошо, что его несколько дней не будет. Это дает возможность еще какое-то время питать иллюзии. Поможет ли чем-то то, что она поддержит его игру с фотоальбомом и негативами?

Она на мгновение закрывает глаза и пытается отогнать воспоминания о нескольких неделях, предшествовавших расставанию с любовником. О том, как прикосновение, от которого внутри вспыхивал огонь, на следующий день оставляло ее холодной. Что происходит с ней? Почему стó ит мужчине сказать, что он любит ее, она словно выключается? «Я просто сама похожа на мужчин, — сердито говорит она себе. — Они мечутся от одного неудачного романа к другому, и никто их не называет бездушными, бессердечными или пустыми». И все же Валентина понимает, что за раздражением появляется иное чувство. Чувство, в котором она не хочет признаваться.

 

Валентина опускает фотобумагу в ванночку с проявителем и ждет. Смотрит на часы, считает. Сейчас она в красных глубинах своей домашней фотолаборатории. Эта комната всегда служила убежищем для ее матери. Здесь мать пряталась от нее, от Маттиа и, возможно, от их отца. Теперь помещение принадлежит Валентине, но она использует его только для работы и не любит воспоминаний, которые пробуждает это место.

Валентина часто снимает на пленку. Ей доставляет удовольствие проявлять фотографии по старинке, хотя находиться в самой лаборатории неприятно. Она никогда не любила небольшие темные помещения. Она щелкает пальцами. Еще двадцать секунд на фиксаж, и можно будет включать свет.

В закрепителе она оставляет фотографию на пять минут, пытаясь побороть искушение взглянуть на нее. Валентина хочет дождаться, пока изображение полностью проявится и закрепится на фотобумаге. Она начинает перевешивать ряды фотографий, сохнущих у нее над головой. Некоторые снимает и рассматривает. Интересно, достаточно ли хороши для выставки эти снимки? Тео как-то хвалил их, но она в этом не была полностью уверена.

Валентина, сколько себя помнила, всегда фотографировала. Ее мать работала фотографом в модных журналах, так же, как она сейчас. Первую свою камеру Валентина получила в восемь лет. Это был «Кодак Дуафлекс II» родом из шестидесятых, который перешел к ней от матери. Им до сих пор можно снимать, и Валентина хранила его все эти годы. Хоть она и росла в эпоху цифровых технологий, мать научила ее пользоваться пленочными аппаратами и проявлять фотографии. Можно сказать, всему остальному она научилась сама (ну, не без помощи матери, конечно). Безусловно, она посещала колледж, чтобы достичь совершенства, но следовать за толпой не для нее. Валентина постоянно экспериментирует. Тео говорит, что именно поэтому она так хороша. Фотографирует не только головой, но и сердцем. Выстраивая кадр, даже для профессиональной съемки, руководствуется в первую очередь своим чутьем, и при этом композиция в ее работах неизменно безукоризненна.

Валентина питает особую любовь к мелочам. Она видит такие детали, которые большинство людей даже не замечают: текстура губ, форма пряди волос, угол излома брови, длина ресницы, яблочная округлость щеки или изгиб лодыжки. Для нее эти мелочи имеют огромное значение. Бывает, она делает из пальцев рамку, выискивает какую-то особую точку на теле любовника (к примеру, щетину на подбородке Тео), наклоняется и начинает изучать ее строение, пока он не отрывает от себя ее пальцы и не начинает отпускать шуточки по поводу ее одержимости.

Валентина рассматривает свои последние работы. После нескольких лет фотографирования женщин для модных журналов и рассматривания иногда почти не прикрытых одеждой женских тел у нее появилась потребность создавать нечто более высокохудожественное. Ей нравится красота женских форм. Она не лесбиянка, но находит созерцание женщин эротическим и стимулирующим занятием, подталкивающим ее к созданию чувственных образов.

Работая с черно-белой пленкой, она пока фотографировала лишь саму себя. Валентина намеренно отказалась от работы с моделями, а просить позировать других знакомых женщин постеснялась. До последней сессии она снималась в старой одежде матери, которую та носила в шестидесятых. Она знает, что почти неотличима от нее, и ей даже немного страшно смотреть на эти снимки. Цель Валентины — создать мир фантастических образов, где женщины становятся нереальными, совместить невинность и вожделение, соблазнить зрителя, чтобы он, каким бы ханжой ни был, увидел красоту желания.

Последняя серия фотографий была сделана в Венеции. Ее всегда влекло к этому городу. Его поэтические и чувственные обертоны завораживают Валентину. Вообще-то там она чувствует себя как дома, чего нельзя сказать о Милане. Фотографии она делала ранним утром. Нашла заброшенный палаццо и начала с того, что запечатлела утренний свет, сочащийся сквозь щели в закрытых ставнях. Потом через узкую дверь она вышла к каналу. За день до этого прошел дождь, и уровень воды в Венеции поднялся. Присев на корточки, она начала фотографировать мутную воду. Несмотря на то что солнце освещало поверхность, различить дно было невозможно, до того грязной оказалась вода. «Вода полна тайн», — подумалось Валентине. Она чувствовала запах разлагающейся Венеции, гниющей соленой воды. В густой мути отражалось ее лицо. Она была такой серьезной.

Валентина поменяла позу, и крошечный камешек упал в канал, нарушив спокойствие воды. Сквозь зыбь она замечает свои ноги и фотографирует их отражение. Потом обнажает другие части тела. Снимает куртку и фотографирует голую руку. Рука выглядит так, словно перестает принадлежать Валентине — бледная, тонкая, колышущаяся и манящая линия. Девушка в зеленой воде уже не она, а какая-то другая женщина, не отличимая от нее внешне, но выглядевшая совсем не так, как ей хотелось. «Посмотри на меня», — заклинает она. Бледное лицо и темные глаза манят. Валентина делает снимок за снимком. Она приближается, и ее водное воплощение обнажается для нее. Валентина фотографирует внутреннюю поверхность согнутого колена и соблазнительную верхнюю часть бедра, потом живот, собравшийся складками, когда она приседает. Ее пупок похож на черное зернышко, плавающее на поверхности воды. Она сняла крупным планом отражение одной груди, белым цветком покачивающееся на воде. Валентина не знала, как долго фотографировала отражение обнаженной девушки. Она полностью сосредоточилась на работе. От восторга у нее перехватило дыхание. На модных съемках с ней никогда такого не случалось.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.