Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Виталий Демочка 7 страница



Как бы там ни было, чувство, что смотрящий мог положить глаз на девушку, не покидало Павла. И он решил сразу поставить Солому в курс, что это его девушка, чтобы смотрящий имел это в виду и не совался туда, если хочет, чтоб у него с Протасом были нормальные отношения.

На дальнем конце продола заскрипела тележка баландёра, начали раздавать второе и Павел поспешил написать ответ смотрящему.

Час добрый, Саня и все кто рядом. За помощь с Ольгой от души, сам знаешь. А по части кто она мне, скажу так. Есть на свете такое чувство, любовь называется. Ты походу не знаешь об этом, а мне вот довелось. Так что общаешься ты с влюблённым Ромео. Да, как свяжусь со своими и там разберутся с бабками, я тебе чиркану сразу. Пока всё.

С уважением, Протас.

Он предусмотрительно добавил юмора и не стал говорить, что у него с этой девушкой раньше ничего не было. Солома заходил к ней в хату и мог спросить, откуда она знает Протаса. И она могла только ответить, что просто соседи. Атак коротко и ясно – любимая. И в конце ещё раз напомнил о деньгах, которые Солома мог, в случае чего, и не получить. Перечитав маляву ещё раз он удовлетворённо вздохнул и спешно стал запаивать её, так как черпак баландёра стучал уже где‑ то совсем рядом. Сегодня малявы через продол передавали по баланде на их этаже, нормальная смена была здесь и как только кормушка открылась, он сунул в неё голову и, осмотревшись, передал малёк баландёру.

 

* * *

 

Шаповалов сидел в своём кабинете и ждал, когда ему приведут заключённую Ольгу Шеляеву. Распоряжение он уже дал, и теперь волновался больше, чем перед первым свиданием.

Он прекрасно понимал, что у этой девушки, которая ему так понравилась, есть парень. Но также он понимал и то, что этому парню до неё уже не добраться много лет. Справедливо их осудили или нет, но факт остаётся фактом, такая уж это страна. Свидетельским показаниям верят больше, чем аудио– или видеозаписи.

Поначалу, когда только увидел Ольгу на фото в деле, сыграл обычный мужской инстинкт. Он думал, что здесь, где ему многое подвластно, ему не составит труда со временем усадить её в кресло в своём кабинете и раздвинуть ей ноги, как уже было однажды с одной симпатичной заключённой. Но когда он в первый раз вызвал её и начал с ней общаться, он сразу почувствовал какую‑ то тягу к ней. Она оказалась не обычной девушкой и не из уголовной среды. Он снова и снова вспоминал её лицо и руки, а в ушах до сих пор стоял её голос, сильно напоминающий голос Настеньки из фильма‑ сказки «Морозко». Обладательница такого голоса не может быть плохим человеком, и Шаповалов уже совсем не думал о том, как бы её трахнуть. Да и прекрасно понимал, что это далеко не Коса и не Зинка Звезда, готовые прыгнуть на член в любой момент.

Пытаясь разобраться в своих чувствах или в том, что с ним вообще происходит, он всячески отгонял от себя мысли о любви. Но как только послышались шаги приближающихся к двери двух пар ног, сердце его забилось учащённо.

– Здравствуйте, – произнесло милое создание ангельским голоском, едва появившись на пороге.

– Да‑ да, здравствуйте, – Шаповалов даже встал, как будто зашёл начальник тюрьмы. – Присаживайтесь, Ольга.

Он услужливо подвинул ей стул и Ольга села, с осторожностью поглядывая на опера. Она помнила все предупреждения сокамерниц о возможной вербовке, и решила про них вообще не разговаривать. Но опер интересовался только ей.

Шаповалов задавал вопросы относительно её дела, будет ли она писать кассационную жалобу, как себя чувствует и тому подобное. В его голосе Ольга заметила столько участия к своей персоне, что на мгновение расчувствовалась и расплакалась, изливая душу. Вся горечь свалившейся на неё беды вновь захлестнула её. Шаповалов успокаивал её как мог, предлагал всё, от воды до водки. А когда он начал говорить ей нежные слова, руки сами протянулись к её голове и стали успокаивающе гладить её по волосам, и от этих прикосновений он сам расчувствовался и тоже чуть не заплакал. Теперь‑ то он уже точно знал, что чувствуют люди, когда влюбляются.

– Меня Вадим зовут, – произнёс он, когда она немного успокоилась, и протянул ей чистый носовой платок.

Ольга только вздохнула от вновь пережитого потрясения и стала вытирать слёзы. Ей было не до опера, и в таком состоянии она даже не обратила внимания, как он говорит и как смотрит на неё.

– Пойдёмте, я вас провожу, вам нужно отдохнуть, – любезно предложил Шаповалов и услужливо открыл перед ней дверь. Ольга шла впереди, уже зная дорогу, а он шёл сзади и любовался её фигурой. Ему даже самому было странно, что его не посещают никакие похотливые мысли. Сейчас он думал совсем о другом и даже не замечал ничего вокруг себя, в том числе и злобно наблюдавшего за ним майора Дунаева. Когда дежурный сержант открыл перед Ольгой дверь, она взглянула на него, и он ободряюще моргнул ей двумя глазами. А после того как она зашла, и дверь за ней закрыли, он ещё некоторое время стоял и смотрел на эту дверь. И только голос появившегося ДПНСИ вывел его из задумчивости.

– Чё задумался, Вадим? – спросил он, проходя по продолу в сторону нового корпуса.

– А? Да не, ничё… – спохватился Шаповалов и обратился к нему по имени‑ отчеству, так как тот был намного старше. – Ты на новый, Владимир Иваныч? Скажи там корпусному, пусть ко мне Шкотова приведут с восемь семь.

Потом он опять пошёл в свой кабинет, разглядывая по пути свои руки. Ему до сих пор казалось, что они ощущают её мягкие шелковистые волосы. А перед глазами была она сама, и он гладил её по этим волосам. Он не заметил как вошёл в кабинет, и как сел за стол. На землю Шаповалова спустил его агент Шкотов.

– Нового пока ничё, – с ходу сказал он, – добрый день, кстати.

– Добрый, – ответил Шаповалов, наблюдая, как Шкотов садится на тот самый стул, на котором только что сидела Ольга. – Пересядь вот сюда, – указал он ему на другой стул.

Стукач не стал спрашивать, зачем это нужно и молча подчинился. Шаповалов как‑ то странно посмотрел на тот стул, где сидела Ольга, потом перевел взгляд на Шкотова и спросил:

– Зачем Протасов просил Солому побеспокоиться об этой Ольге Шеляевой, не знаешь?

– Шеляевой? – переспросил стукач и заулыбался. – Да там ничё интересного для тебя. Втюхался он в соседку в эту свою. Ходит как зомби по хате. Да тут у многих в тюрьме крышу рвёт по тёлкам. Ты же знаешь, это на воле все раскайфованные были, где их до хера. А тут Протас, видать, сразу о любви вспомнил…

– А что она ему отвечает? – перебил его Шаповалов.

– Ты чё, Дмитрич? Думаешь, что они под предлогом любви бунт затевают или побег? Я ж тебе говорю, там ничё интересного, втюхался как Ромео. Сам не свой ходит, остальные это тоже все знают…

– Так что она ему отвечает? – опять перебил опер.

– Да не заглядывал я в её малёк, она один раз только ему отписала. Но видать тоже любит, потому что Протас прям на крыльях летает. Это к ней он, кстати, в гости хочет сходить, уже прокинул эту тему. Устроишь встречу ему с ней? Ты же говорил, раз‑ два в месяц можешь.

Шаповалов изменился в лице и так на него глянул, что он испуганно спросил:

– Ты чего, Дмитрич?

– Ничего, – резко огрызнулся опер и отвернулся. Но потом смягчился и сказал извиняющимся тоном: – Извини, нашло что‑ то. Ты это, Серёга… Переведу я тебя, пока ты не засветился. Не могу я встречу ему устроить, проблемы с хозяином…

Шаповалов говорил это, глядя куда‑ то в одну точку и Шкотов видел, что думает он о чём‑ то другом.

 

* * *

 

Сидя на шконке по‑ турецки друг против друга Бандера играл в тэрс с Лешим. По крайней мере, он так думал, что играл. На самом деле он просто тупо бросал карты, совсем не думая об игре, и проигрывал уже седьмую партию подряд. И не потому, что они играли без интереса и ему было всё равно. Просто все мысли его сейчас были о другом.

Он думал о той девушке, которую видел на фото Юрия. Она постоянно вставала перед глазами и её лицо притягивало к себе. В отличие от шаблонных лиц моделей с подиумов и журналов, лицо Ольги было наделено нежностью и добротой, это чувствовалось даже по фотографии.

Проблем с женщинами у него не было никогда и, будучи довольно любвеобильным человеком, он часто влюблялся и добивался своих объектов внимания довольно легко. В школьные годы это было потому, что он был лучшим среди сверстников, самым сильным и умным вдобавок к его отличному сложению и внешности. А что ещё нужно было девчонкам в то советское время? Потом, с приходом рыночной экономики и кооперативов, он организовал сильную и крепкую группу хулиганов, многие из которых были старше его. С ними он захватил контроль над большим районом города, где потом все спрашивали его, кого можно бить, кого нельзя. В эти времена бандиты стали особо модными у женщин. Вообще, хулиганы всегда привлекали к себе внимание женского пола, тянущегося по своей природе к более сильным самцам. И тогда, в конце восьмидесятых, лидер большой группы крепких хулиганов, которые держали в страхе целый район и которым платили «за боюсь» начинающие кооператоры, чувствовал к себе усиленно повышенное внимание прекрасного пола.

Пользовался он этим всецело. Правда, когда его посадили, все его подруги забыли про него.

Потом, когда он освободился из колонии, мода на бандитов ещё не прошла, но появилось ещё одно направление женского внимания – бизнесмены. Кооператорщики и все остальные спекулянты поднялись за то время, пока он сидел в колонии и хоть они всё также продолжали платить «дань» бандитам, слабый пол стал всё чаще переключать своё внимание на них. К тому же тогда, в начале девяностых, бизнесменов убивали во много раз реже, чем бандитов, а в щедрости и вниманию к женскому полу они, порой, даже превосходили. В эти времена Бандере иногда приходилось приложить немало усилий, чтобы завоевать сердце понравившейся ему девушки, особенно если та уже была любовницей или женой какого‑ нибудь бизнесмена. Как раз одну из таких жён «новых русских» ему пришлось обхаживать целых семь месяцев, за что его друзья прозвали её потом «семимесячной».

Когда его арестовали в этот раз, подруги, естественно, быстро его оставили, не продержавшись даже пары месяцев. Срок ему светил немалый и зла на двух имевшихся на момент ареста любовниц он не держал, понимая, что у женщин жизнь тоже одна. Но когда остался одинок то, как и многие заключённые, сильно затосковал и готов был всю накопившуюся за эти месяцы страсть и нежность выплеснуть на единственную нормально выглядящую женщину, которую можно было увидеть в тюрьме – сотрудницу спецчасти, которая разносила на подписи осужденным и подследственным копии приговоров и другие документы. Ему даже казалось, что он смог бы влюбиться в неё. Но она появлялась очень редко и поговорить с ней не было возможности из‑ за стоящих рядом дубаков.

В тюрьме, конечно, можно было увидеть ещё нескольких женщин, начиная от арестанток, которых мимо них проводили в баню и обратно, и кончая дубачками и медичками. Но они все выглядели примерно одинаково и Бандере казалось, что он столько не выпьет или он ещё просто не отсидел достаточно времени, чтобы запасть на таких женщин.

Теперь же, когда в тюрьме появилась эта Ольга, его душа ожила и, казалось, даже запела. Здесь, в четырех стенах, заключённые готовы были крутить любовь с арестантками, часто даже не видя их ни разу. Но Бандера, к тому времени как он уже готов был закрутить роман по «письмам» с какой‑ нибудь заключённой, видел их всех, так как даже с нижнего этажа их всё равно в баню вели через его камеру. И мимолётного взгляда в приоткрытый глазок было достаточно, чтобы понять, что это всё не для него. Теперь же он думал только об одном, что девушка, в которую он, можно сказать, влюбился с первого взгляда, принадлежит не ему, а тому человеку, которого сам же подтянул и пригрел.

Он и так‑ то очень скверно относился к отпрыскам «новых русских» за то, что им всё падает буквально с неба, в то время как он за это всё ежедневно рисковал своей свободой, а порой и жизнью. А теперь‑ то и вовсе презрительно поглядывал на Юрия, который к тому же и спал на его шконке. И даже мысль о том, что подтянул этого «сынка» для того, чтобы доить, совсем не успокаивала его теперь.

– Я думал, ты мне фору даёшь, – вывел его из задумчивости Леший. – А ты в натуре чё‑ то… Чё десятку‑ то скидываешь? Меньше нет что ли?

– А? Да, погоди… – Бандера забрал десятку назад, что в игре на интерес не допускалось бы, и кинул восьмёрку. – Слышь, Леший, ты на хера ему сказал, что в Герыча смену можно передавать тут что‑ то через продол?

Голос Бандеры был приглушённым и злобным, при этом он кивнул на спящего Юрия и лицо его исказилось ненавистью.

– Да ладно, чё ты? – опешил от такого неожиданного наезда Леший и стал оправдываться. – Пусть передаст конфет тёлке своей. Чё те, жалко что ли? Я думаю, чё ты масло гоняешь сидишь? А ты вон чё… А если б на интерес играли?

– Гера – это мой мусор, – Бандере было не до игры, – и не хрен всяким барыгам туда соваться… – он опять со злостью глянул на Юрия, который в обед передал через продол Ольге пакет хороших конфет. Ему было почему‑ то больно смотреть, как утром Юрий раз за разом перечитывал малёк от Ольги и глаза его при этом светились счастьем. А недавно на ужине, когда открылась кормушка, он со страхом ждал, что в неё залетит малёк от Ольги опять на два листа со словами благодарности и любви. Как только кормушка тогда закрылась, Бандера с облегчением вздохнул. Но скоро уже проверка и он прекрасно понимал, что хоть и по большому кругу, но этот малёк придёт и настроения от этого не было совсем.

– Ну… мы же добазарились насчёт него, – продолжал оправдываться Леший, удивлённый таким поведением друга.

Бандера промолчал. Он и сам прекрасно всё понимал, ведь сам же и подтянул его, но поделать с собой ничего не мог. И когда с продола донёсся лязг открываемой на проверку двери соседней камеры и Юрий зашевелился на шконке, просыпаясь, Бандера опять с ненавистью посмотрел на него, пряча карты в рукав.

 

* * *

 

Сразу после проверки в восьмёрку пришли мальки и груза на новый корпус от женщин и малолеток. Просмотрев «почту» Плетень отобрал мальки, которые шли с хаты один восемь в те хаты, с которых общались с этой принцессой Ольгой Шеляевой. Начал он открывать их с того, который по размеру был раз в пять больше остальных, он даже сначала думал, что это маленький грузик.

– В пятнадцать А, странно, – раздался за спиной Олега голос Лупатого, который своим действием давал понять издалека, что он видит все «крысиные» действия Плетня и неплохо бы ещё втарить папироску. – Они чё, через продол не могли передать по ужину? Там же Гера сёдня дежурит.

В отличие от Плетня, который до этого сидел в другом централе, Лупатый здесь был не впервые и знал всех дубаков. Но Олег не стал подавать виду, что не осведомлён о дежурной смене на верхнем этаже и ответил просто и даже с юмором:

– Может, спала принцесса просто? Ты не лезь, Лупатый. Не видишь, у меня любовь.

Лупатый отсел от него, выжидая ещё удобного момента намекнуть про химку. А Олег стал читать длинное послание какому‑ то Юрочке, полное любви и нежности.

Олег не видел эту девушку, которую за её «популярность» прозвал принцессой. И, естественно, не мог испытывать к ней никаких чувств. А закинул к ней удочку и решил познакомиться просто по привычке, было интересно, чем же она так популярна у арестантов. И когда понял, что все они, скорее всего, влюблены в эту тёлку, в нём проснулся дух соперничества и он тоже решил к ней подкатить. Тем более у него был козырь – пока он в восьмёрке, он может контролировать почту. Но сейчас, читая эти строки любви к какому‑ то Юрочке, а в искренности их он почти не сомневался, Олег понял, что сердце «принцессы» занято крепко и почувствовал себя ущерблённым. К тому же, судя по написанному, он понял, что это уже не первый малёк от неё этому Юрочке, значит, какую‑ то почту он проспал и злился от этого ещё больше. Он уже решил было не пропустить этот малёк и уже достал спички, чтобы сжечь эти слова любви, подумав, что если не будет давать им переписываться, то тогда у него будет шанс, как вдруг наткнулся на слова благодарности за конфеты. Он перечитал это место ещё раз и никак не мог понять, почему она благодарила его зато, чего не получала. Ведь вчера он сам лично устроил чаепитие с теми вкусными конфетами, которые шли на неё с пятнадцать А. Он ещё был таким довольным и смеялся тут с Лупатым по поводу того, что надо отписать от её имени в пятнашку и поблагодарить парней за эти прекрасные конфеты, которые даже на воле редкость. А тут, пожалуйста, сама Ольга своей рукой пишет и благодарит.

Тут Олегу пришла в голову мысль, что если он сейчас пропустит это «письмо», то не сегодня‑ завтра этот влюблённый лох пошлёт ещё таких конфет, от которых даже слюньки текли. И к тому же с этим мальком выходит, что на трассе всё нормально. Это его, собственно, не особо и заботило, но всё же…

Поколебавшись некоторое время между желанием перехватить эту принцессу и возможностью «получать» вкусные груза, идущие на неё, Плетень всё же скрепя сердце сложил малёк обратно и запаял. Он решил не мешать любовным перепискам этой арестантки, которая в жизни может оказаться вовсе и не принцессой. Вместе с другими мальками, которые он даже не стал смотреть, Олег передал любовное послание Лупатому, чтобы тот отправил дальше по трассе.

«Хрен с ней, с этой принцессой, – думал он, – пускай сопли свои разводит хоть со всем централом, мне же лучше. Эти лохи же шлют ей всё, «от бинта до ваты», а получаю почти всё я. Пуска‑ ай…»

 

* * *

 

Шаповалов стоял во дворе тюрьмы между старым и новым корпусами и нервно теребил в руках верёвку с трёхконечной железной кошкой на конце. Он ждал, когда на новый корпус потянут коня с малявами и грузами со старого корпуса, чтобы перехватить их. Раньше они, опера и дубаки, делали так иногда, когда была информация о передвижении какого‑ нибудь особо стрёмного малька или груза. А то и просто, когда чаю не с чем было попить. Арестанты постоянно слали друг другу всякие сладости и импортные сигареты, покупать которые военным зарплата особо не позволяла. Но перехватить коня было не так просто, перед отправкой грузов трассовые пробивали поляну, выставляя на улицу зеркало на палочке и внимательно изучая движения во дворе. И чтобы всё же выхватить груз нужно было обладать необычайной скоростью и сноровкой, потому что нужно было успеть добежать из‑ за угла корпуса, где приходилось прятаться, и метко кинуть кошку, чтобы попасть впереди привязанной к коню кишки с грузами. Если попадёшь сзади и даже если оборвёшь там заточенными зубьями кошки, то саму кишку трассовики всё же затянут к себе. А тянули они с такой скоростью, что попасть было очень трудно, и чаще обрывали только самого коня и груза им не доставались.

Но сегодня Шаповалов, обладающий прекрасной физической формой, был настроен решительно и не сомневался в том, что сумеет перехватить почту со старого корпуса. Ему не давал покоя вопрос, как Ольга относится к «ухаживающему» за ней Протасу. Он знал, что этот заключённый многого может добиться, обладая даже в тюрьме большими финансами, чем получает на своей работе сам Шаповалов. А потому видел в нем серьёзного соперника и решительно был настроен помешать возможному развитию отношений.

Как только опер увидел как контролька, натянутая между корпусами, стала сменяться прочной, сплетённой из нитей верёвкой, именуемой конём, он весь напрягся и приготовился к быстрому броску. Он во все глаза вглядывался через сгущающиеся сумерки на повисшую между корпусами верёвку, пытаясь уловить её движение. И как только она дёрнулась, он сразу выскочил из‑ за своёго укрытия и во весь дух понёсся к ней, раскручивая на ходу кошку. Вот из‑ за угла показалась кишка, с большой скоростью перемещающаяся от одного корпуса к другому на высоте второго этажа в начале пути, и по мере приближения к новому корпусу поднимающаяся на третий этаж. Когда Шаповалов подбежал к уже поднявшейся выше второго этажа кишке у него оставалось всего две‑ три секунды, только для одного‑ единственного броска. Сделав ковбойскую стойку, он запустил кошку в небо, и как только верёвки пересеклись со всей силы потянул на себя. Успел как раз вовремя, кошка подтянулась к коню и перерезала его прямо перед идущей на полном ходу кишкой и она плашмя полетела на землю.

Шаповалов сразу кинулся к ней. Но на верном и быстром броске кошки он, видимо, так сильно сосредотачивался, что выложился весь и, сделав неловкое движение, упустил кишку прямо из рук. Ловкие трассовые, сразу поняв что к чему, быстро тащили её конём обратно на старый корпус. Кинувшись за стремительно скользящей по земле кишкой, опер опять сделал неверное движение и, споткнувшись, упал. В бессильной злобе он лежал и смотрел, как она поднимается с земли по стене корпуса на второй этаж и исчезает за решёткой камеры.

Шаповалов не мог видеть, как за другим углом нового корпуса стоял и, закрывая рот сам себе, смеялся с него старший кум Дунаев. Его голова сейчас болела о другом: как перехватить маляву на Протасова. Рано или поздно дорогу всё равно наладят, это дело десяти минут. А караулить здесь каждую ночь он не сможет физически и, если даже сегодняшний малёк он не пропустит, то потом будет другой, третий и из них могут сложиться отношения. Он‑ то прекрасно знал, как в тюрьме это быстро происходит.

Поднимаясь с земли и отряхиваясь, он вдруг вспомнил, что сам отдавал распоряжение оставить в восьмёрке, через которую как раз проходила дорога в женские хаты, одного заключённого, который наверняка прекрасно понимал, кому он обязан своей спокойной жизнью.

Шаповалов хотел сразу же отправиться в корпус и вытащить его из камеры. Но подумал, что пока будет ходить и разговаривать с ним, трассовые успеют опять словиться и переправить недошедшую кишку с малявами. Он решил отложить этот разговор до утра и подежурить эту ночь тут. Вдруг всё‑ таки получится перехватить эту проклятую кишку?

 

* * *

 

Протас ходил по камере с озадаченным видом. Он то и дело подходил к окну и всматривался в сумрак, не словились ли ещё трассовые хаты корпусов после обрыва трассы опером. Ему не давала покоя мысль о том, что Солома всё‑ таки мог клюнуть на Ольгу, раз он её увидел, и попытаться наладить с ней отношения в обход Протаса. Павел не доверял блатным, которые, по его мнению, в глаза могут улыбаться и называть братом, а потом легко воткнуть нож в спину и завладеть твоим имуществом, в том числе и «утешить», с последующей приватизацией, вдову.

К тому же здесь, в тюрьме, смотрящий обладал гораздо большими возможностями по части посещения друзей или даже подруг, которых, как думал Павел, Соломе могут привести прямо в холопскую свиданочную. Возможности же самого Протаса ограничивались посещением кого‑ нибудь из друзей на этом этаже в нормальную смену или в лучшем случае на этом корпусе. Чтобы посетить другой корпус нужно было покупать и того корпусного тоже и вместе с ним ещё половину тюрьмы. Да и то такое было возможно в том случае, когда все нормальные для арестантов дубаки попадают в одну смену, что бывает крайне редко. И к тому же у них, дубаков, тоже процветает стукачество и большой риск не только потерять все деньги, но и угодить в бочку.

Единственную же его надежду, этого друга хозяина, по вечеру куда‑ то перекинули «с вещами». Подозрения Протаса насчёт Соломы подкрепились необычной заинтересованностью смотрящего, не просто так же он задавал эти вопросы насчёт Ольги. А проверить это был только один способ, но Павел никак на него не решался и с дрожью в спине ждал, когда словятся трассовые.

Дело в том, что единственная постоянная дорога ночью к женщинам проходила через его соседей с хаты восемь шесть, именно они катались той частью продола старого корпуса, через которую шли малявы и груза на женский аппендицит. С другой частью продола старухи, на котором была только одна женская камера – один шесть, каталась хата девять один. А единственная смена, в которую там могли передать что‑ то через продол на остальных женщин, прошла сегодня днём и будет только завтра ночью. Так что сегодня у Протаса был пока единственный реальный шанс хоть на какую‑ нибудь информацию. Но интересоваться малявами, которые идут с какой‑ либо хаты в другую, а тем более в семь восемь или оттуда, было опасно. Могли заподозрить в стукачестве. Поэтому Протаса просто мандраж пробивал, когда со старухи пошла кишка на новый и он облегчённо вздохнул, когда коня оборвали. Ведь у него был реальный, но очень опасный шанс прояснить ситуацию. Можно было просто поинтересоваться, есть ли мальки с хаты один восемь на семь восемь. Хата восемь шесть хоть и была по соседству, но их разделял лестничный пролёт, и с ними катались через этот пролёт его соседи снизу. Ночная дорога с женских хат на семь восемь опять же проходила только через них, и Протас каждый раз волновался, проходя мимо кабуры в нижнюю камеру. Уж очень ему хотелось узнать, пишет ли Ольга смотрящему или нет.

Подойдя в очередной раз к окну и увидев, как в темноте пролетел в сторону старого корпуса небольшой бумажный воланчик, похожий на бадминтонный, он понял, что трассовые вот‑ вот словятся и дорога наладится.

Спрыгнув с окна и пройдя ещё несколько раз по камере, он всё же набрался смелости, решительно подошёл к кабуре и лёг на пол, чтобы никто в хате не слышал его разговор.

– Семь ноль, – позвал он соседей снизу.

– Да‑ да, – отозвались оттуда.

– А где там Валёк? – спросил Павел единственного человека, которого хоть и не видел ни разу, а только трогал через кабуру его руку во время передачи маляв, но с которым много общался. И к тому же этот Валёк часто обращался к нему за помощью и поэтому была надежда, что дальше этот разговор никуда не пойдёт.

– Да, Паха, говори, – поднявшись в своей хате к потолку произнёс Валёк.

– Базар есть, Валёк, – понизив голос, произнёс Протас. – Там никто нас не слышит?

– Ну, тебя‑ то нет, – ответил голос Валька.

Павел понял, что он‑ то говорит прямо в кабуру, а Валёк говорит, стоя на батарее с расстояния.

– Щас, погоди, – сказал он и, поднявшись и подойдя к магнитофону, сделал погромче. Провода от их магнитофона тянулись к радиодинамикам в семь ноль и ещё несколько хат, где не было не то что телевизора, но даже радио. И всех их обслуживал чуть ли не единственный во всём аппендиците магнитофон, находящийся в их камере. Потом он подошёл и на всякий случай сделал погромче телевизор для своих, чтоб тоже не слышали, и вернулся к кабуре. – Ну как щас?

– Нормально, – ответил Валёк.

Протас и так слышал доносящуюся из кабуры музыку и понял, что теперь можно поговорить вполголоса.

– Братан, просьба к тебе, – начал Павел потихоньку, – только чтоб между нами только. Сам пойми, просто как мужик мужика. Дама у меня здесь, в один восемь сидит. И чую, что она ещё с кем‑ то тут переписывается…

– Да кончай, Паха, – перебил его, смеясь, Валёк, – не верю, чтобы у тебя тоже тут крыша из‑ за тёлок поехала.

– Да тише ты, Валёк, – ещё раз напомнил ему Протас, хотя тот даже смеялся потихоньку. – Бля буду, у меня к ней серьёзно, за базар отвечаю.

– Ну ладно‑ ладно, – ответил Валёк уже серьёзным голосом. – А я‑ то чём могу?

– Надо глянуть просто, в какие хаты идут мальки с один восемь и с каких туда, – Протас не рискнул все‑ таки назвать камеру смотрящего и решил, что можно будет вычислить и так.

– У‑ у‑ у, Паха, их до хера идёт. Ты же знаешь, пол тюрьмы донжуанов. И не все же чрез нас идут, с того аппендицита, где восемь шесть, тоже могут идти. Да и со старухи тоже…

– Это хрен с ним, – перебил его Протас, но называть главную причину, что его соперник может писать только через Валька хату, не решился. – Хотя бы из тех, что есть, пробей, братан. Надо очень. Ольга её зовут, Шеляева. И щас там словились уже походу со старухой, посмотри в какие хаты с один восемь малявы будут. Лады?

– Ну, ладно, – раздался неохотный голос Валька. – Хотя, как ты говоришь, Шеляева фамилия?

– Ну, – ответил Протас, уже предчувствуя что‑ то недоброе.

– Вот тут у меня малёк в один восемь, Ольге Ш. написано. С семь восемь идёт, только щас передали. Там видать только щас словились с девять три через продол у вас, вот только что передали. Щас отправлять будем на восемь шесть…

В голове Протаса помутнело от злости… «Вот ссу‑ ка», – ругался он про себя в адрес смотрящего.

– Валёк, – произнёс он севшим голосом, – братишка, посмотри, когда со старухи почта пойдёт, будет ли ответ на этот малёк. Лады?

 

* * *

 

Бандера стоял возле умывальника и уже десять минут чистил зубы, на которые раньше тратил не более минуты‑ полторы. Возле него стоял Вано, который в хате отвечал за дорогу. Пользуясь шумом льющейся воды и начавшимся после проверки гомоном в хате Бандера потихоньку, сквозь зубы говорил Вано.

– Ты кончай мне тут отмазки лепить, порядочно, не порядочно, – зло цедил он, – ты делай чё тебе говорю, и всё. Я же сказал, всю ответственность на себя беру.

– Виталь, всплывёт, бля буду, с меня спросят, не с тебя, – оправдывающимся голосом говорил Вано. – А оно всплывёт по‑ любому, трассу всю пробьют и всплывёт. Человек среди людей живёт…

– Ещё раз говорю тебе, Вано, – Бандера злился на непонятливость трассового, но голоса не повышал. К тому же он понимал прекрасно, что Вано по‑ своему прав, ведь на трассе он, а не Бандера, и к своёму делу он относится со всей арестантской порядочностью, – среди людей он живёт, потому что я его подтянул. Барыга это. Понимаешь? Ба‑ ры‑ га. И с нами он только потому, что поиметь с него хотим. Усёк?



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.