Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Войнич Этель Лилиан 13 страница



Он понял сразу:

- Джемма, представьте себе, что ваш товарищ не обращается к вам за помощью в крайней нужде только потому, что боится причинить вам боль. По-вашему, это хорошо?

- Ну что ж, - сказала она после короткой паузы, - я сейчас же пошлю за ним Кэтти. А сама схожу к Луизе за паспортом. Она обещала дать мне его по первой моей просьбе... А как с деньгами? Не взять ли мне в банке?

- Нет, не теряйте на это времени. Денег у меня хватит. А потом, когда мои ресурсы истощатся, прибегнем к вашим. Значит, увидимся в половине шестого. Я вас застану?

- Да, конечно. Я вернусь гораздо раньше.

Овод пришел в шесть и застал Джемму и Мартини на террасе. Он сразу догадался, что разговор у них был тяжелый. Следы волнения виднелись на лицах у обоих.

Мартини был молчалив и мрачен.

- Ну как, все готово? - спросила Джемма.

- Да. Вот принес вам денег на дорогу. Лошадь будет ждать меня у заставы Понте-Россо в час ночи...

- Не слишком ли это поздно? Ведь вам надо попасть в Сан-Лоренцо до рассвета, прежде чем город проснется.

- Я успею. Лошадь хорошая, а мне не хочется, чтобы кто-нибудь заметил мой отъезд. К себе я больше не вернусь. Там дежурит шпик: думает, что я дома.

- Как же вам удалось уйти незамеченным?

- Я вылез из кухонного окна в палисадник, а потом перелез через стену в фруктовый сад к соседям. Потому-то я так и запоздал. Нужно было как-нибудь ускользнуть от него. Хозяин лошади весь вечер будет сидеть в моем кабинете с зажженной лампой. Шпик увидит свет в окне и тень на шторе и будет уверен, что я дома и пишу.

- Вы, стало быть, останетесь здесь, пока не наступит время идти к заставе?

- Да. Я не хочу, чтобы меня видели на улице... Возьмите сигару, Мартини. Я знаю, что синьора Болла позволяет курить.

- Мне все равно нужно оставить вас. Я пойду на кухню помочь Кэтти подать обед.

Когда Джемма ушла, Мартини встал и принялся шагать по террасе, заложив руки за спину. Овод молча курил, смотрел, как за окном моросит дождь.

- Риварес! - сказал Мартини, остановившись прямо перед Оводом, но опустив глаза в землю. - Во что вы хотите втянуть ее?

Овод вынул изо рта сигару и пустил облако дыма.

- Она сама за себя решила, - ответил он. - Ее никто ни к чему не принуждал.

- Да, да, я знаю. Но скажите мне...

Он замолчал.

- Я скажу все, что могу.

- Я мало что знаю насчет ваших дел в горах. Скажите мне только, будет ли ей угрожать серьезная опасность?

- Вы хотите знать правду?

- Разумеется.

- Да, будет.

Мартини отвернулся и зашагал из угла в угол. Потом опять остановился:

- Еще один вопрос. Можете, конечно, не отвечать на него, но если захотите ответить, то отвечайте честно: вы любите ее?

Овод не спеша стряхнул пепел и продолжал молча курить.

- Значит, вы не хотите ответить на мой вопрос?

- Нет, хочу, но я имею право знать, почему вы об этом спрашиваете?

- Господи боже мой! Да неужели вы сами не понимаете почему?

- А, вот что! - Овод отложил сигару в сторону и пристально посмотрел в глаза Мартини. - Да, - мягко сказал он, - я люблю ее. Но не думайте, что я собираюсь объясняться ей в любви. Меня ждет...

Последние слова он произнес чуть слышным шепотом. Мартини подошел ближе:

- Что ждет?..

- Смерть.

Овод смотрел прямо перед собой холодным, остановившимся взглядом, как будто был уже мертв. И, когда он снова заговорил, голос его звучал безжизненно и ровно.

- Не тревожьте ее раньше времени, - сказал он. - Нет ни тени надежды, что я останусь цел. Опасность грозит всем. Она знает это так же хорошо, как и я. Но контрабандисты сделают все, чтобы уберечь ее от ареста. Они - славный народ, хотя и грубоваты. А моя шея давно уже в петле, и, перейдя границу, я только затяну веревку.

- Риварес! Что с вами? Я, конечно, понимаю, дело предстоит опасное - особенно для вас. Но вы так часто пересекали границу, и до сих пор все сходило благополучно.

- Да, а на сей раз я попадусь.

- Но почему? Откуда вы это взяли?

Овод криво усмехнулся:

- Помните немецкую легенду о человеке, который умер, встретившись со своим двойником?.. Нет? Двойник явился ему ночью, в пустынном месте... Он стенал, ломал руки. Так вот, я тоже встретил своего двойника в прошлую поездку в Апеннины, и теперь, если я перейду границу, мне назад не вернуться.

Мартини подошел к нему и положил руку на спинку его кресла:

- Слушайте, Риварес, я отказываюсь понимать эту метафизическую галиматью, но мне ясно одно: с такими предчувствиями ехать нельзя. Самый верный способ попасться - это убедить себя в провале заранее. Вы, наверно, больны или чем-то расстроены, если у вас голова забита такими бреднями. Давайте я поеду, а вы оставайтесь. Все будет сделано как надо, только дайте мне письмо к вашим друзьям с объяснением...

- Чтобы вас убили вместо меня? То-то было бы умно!

- Не убьют! Меня там не знают, не то что вас! Да если даже убьют...

Он замолчал, и Овод посмотрел на него долгим, вопрошающим взглядом. Мартини снял руку со спинки кресла.

- Ей будет гораздо тяжелее потерять вас, чем меня, - сказал он своим самым обычным тоном. - А кроме того, Риварес, это дело общественного значения, и подход к нему должен быть только один: как его выполнить, чтобы принести наибольшую пользу наибольшему количеству людей. Ваш " коэффициент полезности", как выражаются экономисты, выше моего. У меня хватает соображения понять это, хотя я не особенно благоволю к вам. Вы большая величина, чем я. Кто из нас лучше, не выяснено, но вы значительнее как личность, и ваша смерть будет более ощутимой потерей.

Все это Мартини проговорил так, будто речь у них шла о котировке биржевых акций. Овод посмотрел на него и зябко повел плечами.

- Вы хотите, чтобы я ждал, когда могила сама поглотит меня?

Уж если суждено мне умереть,

Смерть, как невесту, встречу я! (*81)

Друг мой, какую мы с вами несем чепуху!

- Вы-то несомненно несете чепуху, - угрюмо пробормотал Мартини.

- И вы тоже. Так не будем увлекаться самопожертвованием на манер дона Карлоса и маркиза Позы(*82). Мы живем в девятнадцатом веке, и, если мне положено умереть, я умру.

- А если мне положено уцелеть, я уцелею! Счастье на вашей стороне, Риварес!

- Да, - коротко подтвердил Овод. - Мне всегда везло.

Они молча докурили свои сигары, потом принялись обсуждать детали предстоящей поездки. Когда Джемма пришла, они и виду не подали, насколько необычна была их беседа.

Пообедав, все трое приступили к деловому разговору. Когда пробило одиннадцать, Мартини встал и взялся за шляпу:

- Я схожу домой и принесу вам свой дорожный плащ, Риварес. В нем вас гораздо труднее будет узнать, чем в этом костюме. Хочу кстати сделать небольшую разведку: надо посмотреть, нет ли около дома шпиков.

- Вы проводите меня до заставы?

- Да. Две пары глаз вернее одной на тот случай, если за нами будут следить. К двенадцати я вернусь. Смотрите же, не уходите без меня... Я возьму ключ, Джемма, чтобы не беспокоить вас звонком.

Она внимательно посмотрела на него и поняла, что он нарочно подыскал предлог, чтобы оставить ее наедине с Оводом.

- Мы с вами поговорим завтра, - сказала она. - Утром, когда я покончу со сборами.

- Да, времени будет вдоволь... Хотел еще задать вам два-три вопроса, Риварес, да, впрочем, потолкуем по дороге к заставе... Джемма, отошлите Кэтти спать и говорите по возможности тише. Итак, до двенадцати.

Он слегка кивнул им и, с улыбкой выйдя из комнаты, громко хлопнул наружной дверью: пусть соседи знают, что гость синьоры Боллы ушел.

Джемма пошла на кухню отпустить Кэтти и вернулась, держа в руках поднос с чашкой черного кофе.

- Не хотите ли прилечь немного? - спросила она. - Ведь вам не придется спать эту ночь.

- Нет, что вы! Я посплю в Сан-Лоренцо, пока мне будут доставать костюм и грим.

- Ну, так выпейте кофе... Подождите, я подам печенье.

Она стала на колени перед буфетом, а Овод подошел и вдруг наклонился к ней:

- Что у вас там такое? Шоколадные конфеты и английский ирис! Да ведь это п-пища богов!

Джемма подняла глаза и улыбнулась его восторгу.

- Вы тоже сластена? Я всегда держу эти конфеты для Чезаре. Он радуется, как ребенок, всяким лакомствам.

- В с-самом деле? Ну, так вы ему з-завтра купите другие, а эти дайте мне с собой. Я п-положу ириски в карман, и они утешат меня за все потерянные радости жизни. Н-надеюсь, мне будет дозволено пососать ириску, когда меня поведут на виселицу.

- Подождите, я найду какую-нибудь коробочку - они такие липкие. А шоколадных тоже положить?

- Нет, эти я буду есть теперь, с вами.

- Я не люблю шоколада. Ну, садитесь и перестаньте дурачиться. Весьма вероятно, что нам не представится случая толком поговорить, перед тем как один из нас будет убит и...

- Она н-не любит шоколада, - тихо пробормотал Овод. - Придется объедаться в одиночку. Последняя трапеза накануне казни, не так ли? Сегодня вы должны исполнять все мои прихоти. Прежде всего я хочу, чтобы вы сели вот в это кресло, а так как мне разрешено прилечь, то я устроюсь вот здесь. Так будет удобнее.

Он лег на ковре у ног Джеммы и, облокотившись о кресло, посмотрел ей в лицо:

- Какая вы бледная! Это потому, что вы видите в жизни только ее грустную сторону и не любите шоколада.

- Да побудьте же серьезным хоть пять минут! Ведь дело идет о жизни и смерти.

- Даже и две минуты не хочу быть серьезным, друг мой. Ни жизнь, ни смерть не стоят того.

Он завладел обеими ее руками и поглаживал их кончиками пальцев.

- Не смотрите же так сурово, Минерва(*83). Еще минута, и я заплачу, а вам станет жаль меня. Мне хочется, чтобы вы улыбнулись, у вас такая неожиданно добрая улыбка... Ну-ну, не бранитесь, дорогая! Давайте есть печенье, как двое примерных деток, и не будем ссориться - ведь завтра придет смерть.

Он взял с тарелки печенье и разделил его на две равные части, стараясь, чтобы глазурь разломилась как раз посередине.

- Пусть это будет для нас причастием, которое получают в церкви благонамеренные люди. " Примите, идите; сие есть тело мое". И мы должны в-выпить вина из одного стакана... Да, да, вот так. " Сие творите в мое воспоминание... " (*84)

Джемма поставила стакан на стол.

- Перестаньте! - сказала она срывающимся голосом.

Овод взглянул на нее и снова взял ее руки в свои.

- Ну, полно. Давайте помолчим. Когда один из нас умрет, другой вспомнит эти минуты. Забудем шумный мир, который так назойливо жужжит нам в уши, пойдем рука об руку в таинственные чертоги смерти и опустимся там на ложе, усыпанное дремотными маками. Молчите! Не надо говорить.

Он положил голову к ней на колени и закрыл рукой лицо. Джемма молча провела ладонью по его темным кудрям. Время шло, а они сидели, не двигаясь, не говоря ни слова.

- Друг мой, скоро двенадцать, - сказала наконец Джемма. Овод поднял голову. - Нам осталось лишь несколько минут. Мартини сейчас вернется. Быть может, мы никогда больше не увидимся. Неужели вам нечего сказать мне?

Овод медленно встал и отошел в другой конец комнаты. С минуту оба молчали.

- Я скажу вам только одно, - еле слышно проговорил он, - скажу вам...

Он замолчал и, сев у окна, закрыл лицо руками.

- Наконец-то вы решили сжалиться надо мной, - прошептала Джемма.

- Меня жизнь тоже никогда не жалела. Я... я думал сначала, что вам... все равно.

- Теперь вы этого не думаете?

Не дождавшись его ответа, Джемма подошла и стала рядом с ним.

- Скажите мне правду! - прошептала она. - Ведь если вас убьют, а меня нет, я до конца дней своих так и не узнаю... так и не уверюсь, что...

Он взял ее руки и крепко сжал их:

- Если меня убьют... Видите ли, когда я уехал в Южную Америку... Ах, вот и Мартини!

Овод рванулся с места и распахнул дверь. Мартини вытирал ноги о коврик.

- Пунктуальны, как всегда, - м-минута в минуту! Вы ж-живой хронометр, Мартини. Это и есть ваш д-дорожный плащ?

- Да, тут еще кое-какие вещи. Я старался донести их сухими, но дождь льет как из ведра. Скверно вам будет ехать.

- Вздор! Ну, как на улице - все спокойно?

- Да. Шпики, должно быть, ушли спать. Оно и не удивительно в такую скверную погоду... Это кофе, Джемма? Риваресу следовало бы выпить чего-нибудь горячего, прежде чем выходить на дождь, не то простуда обеспечена.

- Это черный кофе. Очень крепкий. Я пойду вскипячу молоко.

Джемма пошла на кухню, крепко сжав зубы, чтобы не разрыдаться. Когда она вернулась с молоком, Овод был уже в плаще и застегивал кожаные гетры, принесенные Мартини. Он стоя выпил чашку кофе и взял широкополую дорожную шляпу.

- Пора отправляться, Мартини. На всякий случай пойдем к заставе кружным путем... До свидания, синьора. Я увижу вас в пятницу в Форли, если, конечно, ничего не случится. Подождите минутку, в-вот вам адрес.

Овод вырвал листок из записной книжки и написал на нем несколько слов карандашом.

- У меня он уже есть, - ответила Джемма безжизненно ровным голосом.

- Разве? Ну, в-все равно, возьмите на всякий случай... Идем, Мартини. Тише! Чтобы дверь даже не скрипнула.

Они осторожно сошли вниз. Когда наружная дверь затворилась за ними, Джемма вернулась в комнату и машинально взглянула на бумажку, которую дал ей Овод. Под адресом было написано:

Я скажу вам все при свидании.

Глава II

В Бризигелле был базарный день. Из соседних деревушек и сел съехались крестьяне - кто с домашней птицей и свиньями, кто с молоком, с маслом, кто с гуртами полудикого горного скота. Люди толпами двигались взад и вперед по площади, смеясь, отпуская шутки, торгуясь с продавцами дешевых пряников, винных ягод и семечек. Загорелые босоногие мальчишки валялись на мостовой под горячими лучами солнца, а матери их сидели под деревьями с корзинами яиц и масла.

Монсеньер Монтанелли вышел на площадь поздороваться с народом. Его сразу окружила шумная толпа детей, протягивающих ему пучки ирисов, красных маков и нежных белых нарциссов, собранных по горным склонам. На любовь кардинала к диким цветам смотрели снисходительно, как на одну из слабостей, которые к лицу мудрым людям. Если бы кто-нибудь другой на его месте наполнял свой дом травами и растениями, над ним бы, наверно, смеялись, но " добрый кардинал" мог позволить себе такие невинные причуды.

- А, Мариучча! - сказал он, останавливаясь около маленькой девочки и гладя ее по головке. - Как ты выросла! А бабушка все мучается ревматизмом?

- Бабушке лучше, ваше преосвященство, а вот мама у нас заболела.

- Бедная! Пусть зайдет к доктору Джордано, он ее посмотрит, а я поищу ей какое-нибудь место здесь - может быть, она и поправится... Луиджи! Как твои глаза - лучше?

Монтанелли проходил по площади, разговаривая с горцами. Он помнил имена и возраст их детей, все их невзгоды и беды, заботливо справлялся о корове, заболевшей на рождество, о тряпичной кукле, попавшей под колесо в прошлый базарный день. Когда он вернулся в свой дворец, торговля на базаре шла полным ходом. Хромой человек в синей блузе, со шрамом на левой щеке и шапкой черных волос, свисавших ему на глаза, подошел к одному из ларьков и, коверкая слова, спросил лимонаду.

- Вы, видно, нездешний, - поинтересовалась женщина, наливая ему лимонад.

- Нездешний. С Корсики.

- Работы ищите?

- Да. Скоро сенокос. Один господин - у него под Равенной своя ферма - приезжал на днях в Бастию и говорил мне, что около Равенны работы много.

- Надо думать, пристроитесь; только времена теперь тяжелые.

- А на Корсике, матушка, и того хуже. Что с нами, бедняками, будет, прямо не знаю...

- Вы один оттуда приехали?

- Нет, с товарищем. Вон с тем, что в красной рубашке... Эй, Паоло!

Услыхав, что его зовут, Микеле заложил руки в карманы и ленивой походкой направился к ларьку. Он вполне мог сойти за корсиканца, несмотря на рыжий парик, который должен был сделать его неузнаваемым. Что же касается Овода, то он был само совершенство.

Они медленно шли по базарной площади. Микеле негромко насвистывал. Овод, сгибаясь под тяжестью мешка, лежавшего у него на плече, волочил ноги, чтобы сделать менее заметной свою хромоту. Они ждали товарища, которому должны были передать важные сообщения.

- Вон Марконе верхом, у того угла, - вдруг прошептал Микеле.

Овод с мешком на плече потащился по направлению к всаднику.

- Не надо ли вам косаря, синьор? - спросил он, приложив руку к изорванному картузу, и тронул пальцами поводья.

Это был условный знак. Всадник, которого можно было по виду принять за управляющего имением, сошел с лошади и бросил поводья ей на шею.

- А что ты умеешь делать?

Овод мял в руках картуз.

- Косить траву, синьор, подрезать живую изгородь... - И он продолжил, не меняя голоса: - В час ночи у входа в круглую пещеру. Понадобятся две хорошие лошади и тележка. Я буду ждать в самой пещере... И копать умею... и...

- Ну что ж, хорошо. Косарь мне нужен. Тебе эта работа знакома?

- Знакома, синьор... Имейте в виду, надо вооружиться. Мы можем встретить конный отряд. Не ходите лесной тропинкой, другой стороной будет безопасней. Если встретите сыщика, не тратьте времени на пустые разговоры - стреляйте сразу... Уж так я рад стать на работу, синьор...

- Ну еще бы! Только мне нужен хороший косарь... Нет у меня сегодня мелочи, старина.

Оборванный нищий подошел к ним и затянул жалобным, монотонным голосом:

- Во имя пресвятой девы, сжальтесь над несчастным слепцом... Уходите немедленно, едет конный отряд... Пресвятая царица небесная, непорочная дева... Ищут вас, Риварес... через две минуты будут здесь... Да наградят вас святые угодники... Придется действовать напролом, сыщики шныряют всюду. Незамеченными все равно не уйдете.

Марконе сунул Оводу поводья:

- Скорей! Выезжайте на мост, лошадь бросьте, а сами спрячьтесь в овраге. Мы все вооружены, задержим их минут на десять.

- Нет. Я не хочу подводить вас. Не разбегайтесь и стреляйте вслед за мной. Двигайтесь по направлению к лошадям - они привязаны у дворцового подъезда - и держите наготове ножи. Будем отступать с боем, а когда я брошу картуз наземь, режьте недоуздки - и по седлам. Может быть, доберемся до леса...

Разговор велся вполголоса и так спокойно, что даже стоявшие рядом не могли бы заподозрить, что речь идет о чем-то более серьезном, чем сенокос.

Марконе взял свою кобылу под уздцы и повел ее к коновязи. Овод плелся рядом, а нищий шел за ним с протянутой рукой и не переставал жалобно причитать. Микеле, посвистывая, поравнялся с ними. Нищий успел сказать ему все, а он, в свою очередь, предупредил троих крестьян, евших под деревом сырой лук. Те сейчас же поднялись и пошли за ним.

Таким образом, все семеро, не возбудив ничьих подозрений, стояли теперь у ступенек дворца. Каждый придерживал одной рукой спрятанный за пазухой пистолет. Лошади, привязанные у подъезда, были в двух шагах от них.

- Не выдавайте себя, прежде чем я не подам сигнала, - сказал Овод тихим, но внятным голосом. - Может быть, нас и не узнают. Когда я выстрелю, открывайте огонь и вы. Но не в людей - лошадям в ноги: тогда нас не смогут преследовать. Трое пусть стреляют, трое перезаряжают пистолеты. Если кто-нибудь станет между нами и лошадьми - убивайте. Я беру себе чалую. Как только брошу картуз на землю, действуйте каждый на свой страх и риск и не останавливайтесь ни в коем случае.

- Едут, - сказал Микеле.

Продавцы и покупатели вдруг засуетились, и Овод обернулся; на лице его было написано простодушное удивление. Пятнадцать вооруженных всадников медленно выехали из переулка на базарную площадь. Они с трудом прокладывали себе дорогу в толпе, и если бы не сыщики, расставленные на всех углах, все семеро заговорщиков могли бы спокойно скрыться, пока толпа глазела на солдат. Микеле придвинулся к Оводу:

- Не уйти ли нам теперь?

- Невозможно. Мы окружены сыщиками, один из них уже узнал меня. Вон он послал сказать об этом капитану. Единственный выход - стрелять по лошадям.

- Где этот сыщик?

- Я буду стрелять в него первого. Все готовы? Они уже двинулись к нам. Сейчас кинутся.

- Прочь с дороги! - крикнул капитан. - Именем его святейшества приказываю расступиться!

Толпа раздалась, испуганная и удивленная, и солдаты ринулись на небольшую группу людей, стоявших у дворцового подъезда. Овод вытащил из-под блузы пистолет и выстрелил, но не в приближающийся отряд, а в сыщика, который подбирался к лошадям. Тот упал с раздробленной ключицей. Почти в ту же секунду раздались один за другим еще шесть выстрелов, и заговорщики начали отступать.

Одна из кавалерийских лошадей споткнулась и шарахнулась в сторону. Другая упала, громко заржав. В толпе, охваченной паникой, послышались крики, но они не смогли заглушить властный голос офицера, командующего отрядом. Он поднялся на стременах и взмахнул саблей:

- Сюда! За мной!

И вдруг закачался в седле и упал навзничь. Овод снова выстрелил и не промахнулся. По мундиру капитана алыми ручейками полилась кровь, но яростным усилием воли он выпрямился, цепляясь за гриву коня, и злобно крикнул:

- Убейте этого хромого дьявола, если не можете взять его живым! Это Риварес!

- Дайте пистолет, скорей! - крикнул Овод товарищам. - И бегите!

Он бросил наземь картуз. И вовремя: сабли разъяренных солдат сверкнули над самой его головой.

- Бросьте оружие!

Между сражающимися вдруг выросла фигура кардинала Монтанелли. Один из солдат в ужасе крикнул:

- Ваше преосвященство! Боже мой, вас убьют!

Но Монтанелли сделал еще шаг вперед и стал перед дулом пистолета Овода.

Пятеро заговорщиков уже были на конях и мчались вверх по крутой улице. Марконе только успел вскочить в седло. Но прежде чем ускакать, он обернулся: не нужно ли помочь предводителю? Чалая стояла близко. Еще миг - и все семеро были бы спасены. Но как только фигура в пунцовой кардинальской сутане выступила вперед, Овод покачнулся, и его рука, державшая пистолет, опустилась. Это мгновение решило все. Овода окружили и сшибли с ног; один из солдат ударом сабли выбил пистолет у него из руки. Марконе дал шпоры. Кавалерийские лошади цокали подковами в двух шагах от него. Задерживаться было бессмысленно. Повернувшись в седле на всем скаку и послав последний выстрел в ближайшего преследователя, он увидел Овода. Лицо его было залито кровью. Лошади, солдаты и сыщики топтали его ногами. Марконе услышал яростную брань и торжествующие возгласы.

Монтанелли не видел, что произошло. Он успокоил объятых страхом людей, потом наклонился над раненым сыщиком, но тут толпа испуганно всколыхнулась, и это заставило его поднять голову.

Солдаты пересекали площадь, волоча своего пленника за веревку, которой он был связан по рукам. Лицо его посерело от боли, дыхание с хрипом вырывалось из груди, и все же он обернулся в сторону кардинала и, улыбнувшись побелевшими губами, прошептал;

- П-поздравляю, ваше преосвященство!..

x x x

Пять дней спустя Мартини подъезжал к Форли. Джемма прислала ему по почте пачку печатных объявлений - условный знак, означавший, что события требуют его присутствия. Мартини вспомнил разговор на террасе и сразу угадал истину. Всю дорогу он не переставал твердить себе: нет оснований бояться, что с Оводом что-то случилось. Разве можно придавать значение ребяческим фантазиям такого неуравновешенного человека? Но чем больше он убеждал себя в этом, тем тверже становилась его уверенность, что несчастье случилось именно с Оводом.

- Я догадываюсь, что произошло. Ривареса задержали? - сказал он, входя к Джемме.

- Он арестован в прошлый четверг в Бризигелле. При аресте отчаянно защищался и ранил начальника отряда и сыщика.

- Вооруженное сопротивление. Дело плохо!

- Это несущественно. Он был так серьезно скомпрометирован, что лишний выстрел вряд ли что-нибудь изменит.

- Что же с ним сделают?

Бледное лицо Джем мы стало еще бледнее.

- Вряд ли нам стоит ждать, пока мы это узнаем, - сказала она.

- Вы думаете, что нам удастся его освободить?

- Мы /должны/ это сделать.

Мартини отвернулся и стал насвистывать, заложив руки за спину. Джемма не мешала ему думать. Она сидела, запрокинув голову на спинку стула и глядя прямо перед собой невидящими глазами. В ее лице было что-то напоминающее " Меланхолию" Дюрера(*85).

- Вы успели поговорить с ним? - спросил Мартини, останавливаясь перед ней.

- Нет, мы должны были встретиться здесь на следующее утро.

- Да, помню. Где он сейчас?

- В крепости, под усиленной охраной я, говорят, в кандалах.

Мартини пожал плечами:

- На всякие кандалы можно найти хороший напильник, если только Овод не ранен...

- Кажется, ранен, но насколько серьезно, мы не знаем... Да вот послушайте лучше Микеле: он был при аресте.

- Каким же образом уцелел Микеле? Неужели он убежал и оставил Ривареса на произвол судьбы?

- Это не его вина. Он отстреливался вместе с остальными и исполнил в точности все распоряжения. Никто ни в чем не отступал от них, кроме самого Ривареса. Он как будто вдруг забыл, что надо делать, или допустил в последнюю минуту какую-то ошибку. Это просто необъяснимо... Подождите, я сейчас позову Микеле...

Джемма вышла из комнаты и вскоре вернулась с Микеле и с широкоплечим горцем.

- Это Марконе, один из наших контрабандистов, - сказала она. - Вы слышали о нем. Он только что приехал и сможет, вероятно, дополнить рассказ Микеле... Микеле, это Мартини, о котором я вам говорила. Расскажите ему сами все, что произошло на ваших глазах.

Микеле рассказал вкратце о схватке между заговорщиками и отрядом.

- Я до сих пор не могу понять, как все это случилось, - добавил он под конец. - Никто бы из нас не уехал, если б мы могли подумать, что его схватят. Но распоряжения были даны совершенно точные, и нам в голову не пришло, что, бросив картуз наземь, Риварес останется на месте и позволит солдатам окружить себя. Он был уже рядом со своим конем, перерезал недоуздок у меня на глазах, и я собственноручно подал ему заряженный пистолет, прежде чем вскочить в седло. Должно быть, он оступился из-за своей хромоты - вот единственное, что я могу предположить. Но ведь в таком случае можно было бы выстрелить...

- Нет, дело не в этом, - перебил его Марконе. - Он и не пытался вскочить в седло. Я отъехал последним, потому что моя кобыла испугалась выстрелов и шарахнулась в сторону, но все-таки успел оглянуться на него. Он отлично мог бы уйти, если бы не кардинал.

- А! - негромко вырвалось у Джеммы.

Мартини повторил в изумлении:

- Кардинал?

- Да, он, черт его побери, кинулся прямо под дуло пистолета! Риварес, вероятно, испугался, правую руку опустил, а левую поднял... вот так. - Марконе приложил руку к глазам. - Тут-то они на него и набросились.

- Ничего не понимаю, - сказал Микеле. - Совсем не похоже на Ривареса - терять голову в минуту опасности.

- Может быть, он опустил пистолет из боязни убить безоружного? сказал Мартини.

Микеле пожал плечами:

- Безоружным незачем совать нос туда, где дерутся. Война есть война. Если бы Риварес угостил пулей его преосвященство, вместо того чтобы дать себя поймать, как ручного кролика, на свете было бы одним честным человеком больше и одним попом меньше.

Он отвернулся, закусив усы. Еще минута - и гнев его прорвался бы слезами.

- Как бы там ни было, - сказал Мартини, - дело кончено, и обсуждать все это - значит терять даром время. Теперь перед нами стоит вопрос, как организовать побег? Полагаю, что все согласны взяться за это?

Микеле не счел нужным даже ответить на такой вопрос, а контрабандист сказал с усмешкой:

- Я убил бы родного брата, если б он отказался.

- Ну что ж! Тогда приступим к делу. Прежде всего, есть у вас план крепости?

Джемма выдвинула ящик стола и достала оттуда несколько листов бумаги:

- Все планы у меня. Вот первый этаж крепости. А это нижний и верхние этажи башен. Вот план укреплений. Тут дороги, ведущие в долину; а это тропинки и тайные убежища в горах и подземные ходы.

- А вы знаете, в какой он башне?

- В восточной. В круглой камере с решетчатым окном. Я отметила ее на плане.

- Откуда вы получили эти сведения?

- От солдата крепостной стражи, по прозвищу Сверчок. Он двоюродный брат Джино, одного из наших.

- Скоро вы со всем этим справились!

- Да, мы времени не теряли. Джино сразу пошел в Бризигеллу, а кое-какие планы были у нас раньше. Список тайных убежищ в горах составлен самим Риваресом: видите - его почерк.

- Что за люди в охране?

- Это еще не выяснено. Сверчок здесь не так давно и не знает своих товарищей.

- Нужно еще расспросить Джино, что за человек этот Сверчок. А решено, где будет суд - в Бризигелле или в Равенне?

- Пока нет. Равенна - главный город легатства(*86), и, по закону, важные дела должны разбираться только там, в трибунале. Но в Папской области с законом не особенно считаются. Его заменяют по прихоти того, кто в данную минуту стоит у власти.

- В Равенну Ривареса не повезут, - сказал Микеле.

- Почему вы так думаете?

- Я в этом уверен. Полковник Феррари, комендант Бризигеллы, - дядя офицера, которого ранил Риварес. Это лютый зверь, он не упустит случая отомстить врагу.

- Вы думаете, он постарается задержать Ривареса в Бризигелле?



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.