Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Гордон Олпорт 13 страница



56 Frank J D Op cit

57 Roethhsberger F J, Dickson W J Management and the worker Cambridge Harvard University Press, 1939

58 Watson G Work satisfaction //Industrial conflict a psychological interpretation/Ed byG W Hart-mann N Y Cordon Press, 1939 Ch 6

59 Ibidem P 119

Эго в современной психологии                                                         91

обучения явно необходимы реформы, направленные на то, чтобы признать очевид­ное влияние эго на приобретение умений и знаний. В области мотивации жажда при­знания, статуса и оценки оказывается главной, что глубоко влияет на наши концеп­ции, процедуры и политику в производственных отношениях, в образовании и в психотерапии. И это лишь некоторые из операциональных критериев, с помощью которых мы можем продемонстрировать наличие эго.

Несколько психологов, помимо меня, отстаивали то, что эго должно занять более высокое положение в современной психологии. Это делали Коффка, Левин и психоаналитики, а также Мюррей, который различает «перифералистскую» психоло­гию и «нейтралистскую» психологию60. Тезис, сформулированный в книге Роджерса «Консультирование и психотерапия»61, кажется мне особенно ясным свидетельством того, что эго приобретает признание. Роджерс фактически приглашает консультантов откинуться в кресле и, не пользуясь почти ничем, кроме своевременного «ага», по­ощрять пациента самого реорганизовать и перепланировать свою жизнь. Эго пациен­та берет управление на себя. Наверное, уже пора.

Хотя мы адекватно операционально продемонстрировали существование эго, мы еще не занимались сложной проблемой его определения. Выше мы видели, что преобладают восемь концепций. Но всякий раз, когда мы сталкиваемся с эго-вовле-ченностью, эго оказывается задействованным в нескольких из этих исторических смыслов. К тому же эти исторические концепции, похоже, имеют много общего.

Прежде всего, кажется очевидным, что все эти концепции уже, чем понятие «личность». Все авторы, похоже, согласны в том, что эго — только одна часть, одна область, или, как говорят фрейдисты, один «институт» личности. Многие умения, привычки и воспоминания являются компонентами личности, но редко, если вообще когда-нибудь, становятся эго-вовлеченными. Авторы, пожалуй, согласны также в том, что эго не существует в раннем детском возрасте, постепенно развиваясь по мере того, как ребенок становится способен отделять себя от окружающей его среды и от других людей. Они согласны рассматривать эго как часть личности, которая находится в тес­ной связи с внешним миром, она ощущает угрозы, возможности и жизненную значи­мость внешних и внутренних событий. Это та часть личности, которая, так сказать, противостоит миру лоб в лоб. Это контактная область личности. По этой причине она также является конфликтной областью. Кроме того, она не совпадает ни с сознанием, ни с бессознательным, ведь многое из того, что мы сознаем, неважно для нашего эго, а многие неосознаваемые стимулы тихо, но эффективно вовлекают его.

Есть также согласие в вопросе о том, что субъективное чувство эго время от времени сильно меняется, то сжимаясь уже границ тела, то расширяясь далеко за его пределы. Меняется его содержание; в один момент эго оказывается поглощенным од­ной деятельностью, а вскоре после этого — полностью другой деятельностью. Эта из­менчивость, тем не менее, не означает, что стабильная и повторяющаяся структура отсутствует. Наоборот, если вы знаете человека достаточно хорошо, вы обнаружите, что можете вполне успешно предсказать, какие вопросы будут, а какие не будут зат­рагивать его эго. Многие авторы представляют эго как многослойную структуру. Ко­нечно, существуют разные степени эго-вовлеченности. человек может быть пристра­стным умеренно или интенсивно.

60 Murray H A Explorations in personality N Y Oxford University Press, 1938

61 Rogers С R Counseling and psychotherapy Boston Houghton Mifflm, 1942 < Pyc пер Роджерс К P Консультирование и психотерапия М ЭКСМО-Пресс, 2000 >

92                                                                                Статьи разных лет

Пожалуй, есть еще одно свойство эго, которое реже обсуждается, — это его ус­тремленность в будущее. Вспомним. Израэли сообщает, что среди его испытуемых бо­лее 90 % выражали большую заинтересованность своим будущим, чем своим про­шлым62. Эту находку стоит подчеркнуть, поскольку, как правило, психологи больше интересуются прошлым человека, чем его будущим. Другими словами, психолог и его испытуемые обычно смотрят в разных направлениях, что прискорбно.

Признание высокого положения эго в психологии не означает реимпорта deus ex machina* довундтовской психологии. Тем не менее, это означает признание того факта, что наши предшественники, которые рассматривали психологию как науку о душе, не ошибались, ставя до нас проблему единства и личностной релевантности. То, что они называли душой, мы можем сейчас с чистой совестью назвать эго. Это не будет следованием устаревшим идеям. Диалектика уже уступила дорогу экспери­менту, клинике и еще более новым методам изучения обыкновенного человека в его нормальном социальном окружении.

Но, безотносительно к проблемам метода, которые лежат за пределами этого очерка, мы можем спокойно предсказать, что эго-психология в двадцатом веке бу­дет неуклонно расцветать. Ведь только с ее помощью психологи могут примирить человеческую природу, которую они изучают, с человеческой природой, которой они служат.

62 Israeli N Op cit

* «Бог из машины» (лат ), развязка вследствие вмешательства непредвиденного обстоятельства (в античной трагедии развязка наступала иногда благодаря вмешательству какого-либо бога, появлявшегося на сцене при помощи механического приспособления)

Тенлениия в мотиваиионной теории*

Мотивационная теория сегодня, похоже, следуя по пути научного прогресса, делает поворот. Пытаясь охарактеризовать это изменение направления, я хочу уделить особое внимание проблеме психодиагностических методов, поскольку успехи и не­удачи этих методов могут нам многое рассказать о психодинамической теории.

Начнем с вопроса, почему проективные методы столь популярны как в диаг­ностической практике, так и в исследованиях. Ответ, я думаю, обнаружится в исто­рии развития мотивационной теории за последнее столетие. Все главные факторы направляли ее развитие в одну сторону. Шопенгауэр, с его доктриной главенства слепой воли, не питал уважения к интеллектуальным рационализациям, придумы­ваемым для объяснения своего поведения. Он был уверен, что мотивы нельзя при­нимать за чистую монету. За ним следовал Дарвин со столь же антиинтеллектуаль­ным акцентом на изначальной борьбе. Мак-Дугалл усовершенствовал дарвиновское подчеркивание инстинкта, совместив в своей идее гормэ дух шопенгауэровской воли, дарвиновской борьбы за существование, бергсоновского порыва и фрейдовс­кого либидо. Все эти авторы были иррационалистами, уверенными, что нужно ис­кать генотипы, лежащие в основе мотивации, а не поверхностные фенотипы. Все они противостояли наивному интеллектуализму своих предшественников, а также рационализациям оправдывающих себя смертных, вынужденных объяснять свое по­ведение. Среди этих иррационалистов, доминировавших в западной психологии пос­ледние сто лет, Фрейд, конечно, был главной фигурой. Он, подобно другим, чув­ствовал, что истоки поведения могут быть скрыты от луча сознания.

В дополнение к иррационализму современная динамическая психология выра­ботала другой опознавательный знак, генетизм. Решающая роль приписывается пер­вичным инстинктам, заложенным в нашей природе, а если не им, то переживаниям раннего детства. Здесь лидирующая нединамическая школа мысли — психология сти­мула—реакции — объединяет свои силы с генетизмом. Теоретики стимула—реакции согласны с инстинктивистами и психоаналитиками в рассмотрении мотивов взрос­лых как обусловленных, подкрепленных, сублимированных или иным образом отре-

* Впервые опубликовано в 1953 г Печатается по изданию Allport G Personality and Social Encounter Selected essays Chicago University of Chicago Press, 1960 P 95—109

94                                                                                Статьи разных лет

дактированных вариантов инстинктов или желаний, или ид, структура которого, как утверждал Фрейд, «никогда не меняется».

Ни одна из этих господствующих теорий мотивации не принимает во внимание существенную трансформацию мотивов в ходе жизни. Мак-Дугалл прямо отрицал эту возможность, утверждая, что наша мотивационная структура заложена раз и навсегда в нашем арсенале инстинктов. Новые объекты могут быть привязаны к инстинктам через обучение, но мотивирующая сила всегда та же самая. Позиция Фрейда была, в сущности, идентичной, концепция сублимации и сдвига катексиса на другие объекты объясняет в основном все видимые изменения. Психология стимула—реакции сходным образом привязана к предположению о дистанционном управлении, действующем из прошлого. Мы реагируем только на объекты, которые ассоциируются с первичными желаниями в прошлом, и лишь пропорционально степени, в которой наши реакции в прошлом были вознаграждены или удовлетворены. С точки зрения стимула—реакции вряд ли можно сказать, что индивид пытается что-нибудь сделать, — он просто реа­гирует сложной совокупностью привычек, которые каким-то образом были вознаг­раждены в позапрошлом году. Преобладающее суждение, что мотивация всегда связа­на со «снижением напряжения» или «поиском равновесия», соответствует этой точке зрения, но, полагаю, недостаточно соответствует всем известным фактам.

Вся эта теоретическая атмосфера породила своеобразное презрение к «психи­ческой поверхности» жизни. Сознательные самоотчеты индивида отвергаются как не заслуживающие доверия, а сила его актуальных мотивов игнорируется в угоду просле­живанию давних истоков формирования его поведения. Индивиду больше не доверяют. И в то время как он проводит свою жизнь в настоящем, устремляя ее вперед, в буду­щее, большинство психологов заняты прослеживанием его жизни назад, в прошлое.

Сейчас легко понять, почему специальные методы, открытые Юнгом (50 лет назад), Роршахом (40 лет назад) и Мюрреем (30 лет назад), были с энтузиазмом приняты и использованы психодиагностами. Ни в коей мере эти методы не были на­правлены на выяснение у субъекта, каковы его интересы, чего он хочет или что он старается сделать. Не выясняли эти методы впрямую и отношение субъекта к его ро­дителям или к авторитетам. Использование этих методов позволяло делать заключе­ния исключительно путем предполагаемых идентификаций. Такой непрямой, скры­тый подход к мотивации настолько популярен, что многие клиницисты и многие университетские центры уделяют гораздо больше времени диагностическим методам этого типа, чем любым другим.

Тем не менее иногда клиент может вызвать тревогу у психолога, проводящего проективный тест, давая свои нежелательные сознательные самоотчеты. Рассказыва­ют о пациенте, который заявил, что таблица Роршаха вызвала у него мысли о сексу­альных отношениях. Клиницист, подозревая потаенный комплекс, спросил его, по­чему. «Да потому, — ответил пациент, — что я думаю о сексе все время». Клиницисту едва ли требовалась таблица Роршаха для выявления этого мотивационного факта.

Однако, наверное, правда, что большинство психологов предпочитают опре­делять потребности и конфликты личности путем долгого хождения вокруг. Конечно, каждый, даже невротик, довольно хорошо приспосабливается к запросам, предъявлен­ным ему реальностью. Только в неопределенной проективной ситуации он обнаруживает свои тревоги и незамаскированные потребности. «Проективные тесты, — пишет Стэг-нер, — полезнее для диагностических целей, чем реальные ситуации»1. По-моему, это

1 Stapter R Homeostasis as a unifying concept m personality theory // Psychological Review 1951 Vol 58 P 12

Тендениия в мотивсшионной теории                                                 95

бескомпромиссное заявление обозначает кульминацию столетней эры иррационализма и, следовательно, недоверия. Неужели субъект не заслуживает доверия?

К счастью, обширное использование проективных методов в настоящее время приносит результаты, которые позволяют нам поместить эту технику в адекватный контекст и скорректировать односторонность теории мотивации, на которой базиру­ется ее популярность.

Для начала рассмотрим исследование военного времени, проведенное с трид­цатью шестью людьми, отказавшимися нести воинскую повинность по идейным со­ображениям, которые в течение шести месяцев жили на полуголодной диете2. Их диета была настолько строго ограничена, что за эти шесть месяцев в среднем они потеряли четверть веса. Потребность в пище была мучительно велика, их терзал не­престанный голод. Когда они не были заняты лабораторными или другими задания­ми, то думали о еде почти постоянно. Типичные мечты описывались одним из них так. «Сегодня у нас будет меню номер один. Ого, похоже, это самое скудное меню. Как мне быть с картошкой? Если я буду есть ее ложкой, я смогу добавить больше воды... Если я буду есть немного быстрее, еда останется теплой дольше — а я люблю теплую еду. Но тогда она кончается слишком быстро». Так вот, любопытно, что пока эти люди явно мучались от своего влечения к еде и вся их энергия, казалось, на­правлялась на его осуществление, в проективных тестах эта потребность проявля­лась слабее. Исследователи сообщали, что среди примененных тестов (свободных словесных ассоциаций, тест первых букв, анализ сновидений, тест Роршаха и фру-страционный рисуночный тест Розенцвейга) только один дал ограниченное свиде­тельство озабоченности едой — тест свободных ассоциаций.

Отсюда следует очень важный вывод, наиболее насущный и всепоглощающий мо­тив в данный момент жизни абсолютно не поддается обнаружению с помощью непря­мых методов. Однако он был абсолютно доступен для сознательных отчетов. Частично это может быть объяснено тем, что субъекты с готовностью обращались к лаборатор­ным заданиям, чтобы ненадолго забыть свой навязчивый мотив. Они реагировали на проективные тесты какими угодно ассоциациями. Невозможность обнаружить испол­нение желаний в их сновидениях озадачивает еще больше. Это вряд ли можно припи­сать защитным ментальным установкам. Но оба результата наводят на мысль о воз­можном законе, если мотив не вытеснен, маловероятно, что он отчетливо влияет на восприятие проективного теста и ответы на него. Слишком рано судить, является ли это валидным обобщением, но это — гипотеза, заслуживающая проверки.

Другие исследования голода дают, похоже, подтверждение этой точки зрения3. Прослеживающаяся в них тенденция подтверждает, что в проективных тестах коли­чество ассоциаций, явно связанных с едой, как это ни странно, падает с увеличени­ем периода голодания, по-видимому потому, что сам мотив постепенно становится полностью сознательным и не вытесняется. Правда, инструментальные ассоциации (упоминание о путях добывания еды) продолжают появляться в словесных ответах испытуемых по мере нарастания голода. Этот факт, тем не менее, вполне совместим с гипотезой, так как, хотя голод полностью осознан, испытуемый в эксперименталь-

2 BrozekJ, GuetzkowH, Baldwin M V, CranstonR A quantitative study of perception and association m experimental semi-starvation//Journal of Personality 1951  Vol 19 P 245—264

3 Levine R, Chein I, Murphy G The relation of the intensity of need to the amount of perceptual distortion a preliminary report //Journal of Psychology 1942 Vol 13 P 283-293, Sanford R N The effect of abstinence from food upon imaginal processes//Ibidem 1936 Vol 2 P 129—136

96                                                                                Статьи разных лет

ной ситуации огражден от поиска удовлетворения и, таким образом, все еще подав­ляет свои инструментальные тенденции к действию.

Другой обнаруженный ряд свидетельств взят из работ Дж. У. Гетцельса4. Этот исследователь использовал две формы теста неоконченных предложений, одни фор­мулировались в первом лице, другие — в третьем. Предложенные им пары были та­кого типа.

Когда они предложили Фрэнку заведование, он... Когда они предложили мне заведование, я...

Когда Джо встречает человека впервые, он... Когда я встречаю человека впервые, я...

Конечно, в эксперименте вопросы выбирались в случайном порядке. В целом было по 20 диагностических вопросов каждого типа. Испытуемыми были 65 ветера­нов. 25 оценивались как хорошо адаптированные, 40 были психоневротиками, ос­вобожденными от службы по инвалидности, связанной с расстройствами личности.

В результате оказалось, что хорошо адаптированные испытуемые давали иден­тичные ответы, заканчивая предложения в первом и третьем лице. Если мы пред­положим, что предложения в третьем лице являются «проективным методом», то результаты, полученные с помощью этого метода для хорошо адаптированных испы­туемых, почти точно соответствуют результатам прямого опроса от первого лица. С другой стороны, психоневротики в значительной степени варьировали свои ответы. Они говорили одно, когда их спрашивали впрямую (например, «Когда они предло­жили мне заведование, я согласился»), и другое — при проективных вопросах («Ког­да они предложили Джону заведование, он испугался»). Формулировка от первого лица является настолько прямой, что у психоневротиков она актуализирует защит­ную маску и вызывает только конвенционально правильный ответ.

Таким образом, прямые ответы психоневротиков не могут быть приняты за чистую монету. Уровень их защит высок; истинные мотивы скрыты и выдаются толь­ко с помощью проективных техник. С другой стороны, нормальные испытуемые от­вечают при использовании прямого метода в точности то же самое, что ответили при использовании проективного метода. Ответы все одного качества. Поэтому можно принимать их мотивационные утверждения на веру без дополнительного исследова­ния, так как даже если его провести, существенных отличий не обнаружится.

Эти данные подтверждают предположение, которое мы сформулировали в случае с голодающими испытуемыми. В проективном тестировании раскрывается не хорошо интегрированный испытуемый, осознающий свои мотивации, а, скорее, не­вротическая личность, чей фасад находится в противоречии с подавленными стра­хами и внутренней враждебностью.

Тем не менее, между двумя исследованиями существует одно различие. Голо­дающие испытуемые фактически избегали любого обнаружения их доминирующих мотивов в проективных тестах. С другой стороны, хорошо адаптированные ветераны давали в основном ответы одного и того же типа как при прямом, так и при проек­тивном тестировании. Возможно, что различная природа тестов, использованных в двух ситуациях, объясняет это различие в результатах. Однако это отличие в деталях не должно отвлекать нас. Важным представляется то следствие из этих исследований,

4 Getzels J W The assessment of personality and prejudice by the methods of paired direct and projective questionnaires Unpublished thesis Harvard College Library, Cambridge, 1951

Тендениия в мотивсшионной теории                                                 97

что психодиагност никогда не должен использовать в исследовании мотивации проек­тивные методы без одновременного использования прямых методов. Если он не исполь­зует прямые методы, то никогда не сможет отличить хорошо интегрированную лич­ность от неинтегрированной. Он также не сможет сказать, существуют ли сильные осознанные потоки мотивации, которые (как в случае с голодающими испытуемы­ми) совершенно обходят проективную ситуацию.

Результаты исследований выявляют ту тенденцию, что нормальный, хорошо адаптированный и целенаправленный индивид может при проведении проективных тестов делать одно из двух — или предоставлять данные, соответствующие данным сознательного отчета (случай, при котором проективные методы не требуются), или не предоставлять каких бы то ни было свидетельств своих доминирующих мотивов. Только при обнаружении в проективных ответах эмоционально окрашенного мате­риала, противоречащего сознательному отчету или другим результатам прямой оцен­ки, мы убеждаемся в настоятельной необходимости проективного тестирования. И нам не удастся узнать, преобладает или нет невротическая ситуация, если мы не используем оба диагностических подхода с последующим сравнением их плодов.

Обратимся к диагностике тревожности. Используя различные реакции на табли­цы Роршаха и ТАТ, клиницист может сделать заключение о высоком уровне тревож­ности клиента. Так вот, этот вывод, взятый сам по себе, мало о чем говорит нам. Кли­ент может быть человеком, добивающимся значительных успехов в жизни, поскольку он использует свою тревожность для действий. Признавая, что он одержим тревогой, беспокойством, стремлением к совершенству, он обнаруживает знание себя и превра­щает тревожность в ценное качество своей жизни. В этом случае плоды, приносимые проективными методами, соответствуют тому, что дают прямые методы исследования. Проективная техника реально не требовалась, но вреда от ее использования нет. В дру­гом случае (как в случае с голоданием) мы можем обнаружить, что проективные про­токолы не обнаруживают тревожности, хотя в действительности имеем дело с челове­ком, который тревожен, беспокоен и мучается так же, как и наш первый клиент. Объяснение этого может заключаться в том, что он эффективно контролирует свое волнение, причем высокий уровень контроля дает ему возможность блокировать про­ективные тесты с помощью некоторой ментальной установки, не относящейся к его тревожной природе. Но мы можем также обнаружить — и здесь проективные методы находят применение, — что внешне мягкий и спокойный индивид, отрицающий ка­кую-либо тревогу, обнаруживает глубокое беспокойство и страх при выполнении про­ективных тестов. Это — тот тип диссоциированного характера, который проективные тесты помогают диагностировать, хотя этого нельзя сделать, не используя параллель­но и прямые методы.

Говоря так часто о прямых методах, я ссылался главным образом на созна­тельные самоотчеты. Однако спросить человека о его мотивах — это не единствен­ный доступный нам тип прямых методов исследований. Тем не менее, этот метод хорош, особенно для начала.

Начиная изучать мотивы человека, мы стремимся выяснить, что этот человек хочет сделать в своей жизни — включая, конечно, то, чего он старается избежать, и то, чем он пытается быть. Я не вижу причин, по которым мы бы не могли начи­нать наши исследования, попросив его дать нам ответы на эти вопросы такими, как он видит их. Если вопросы в подобной форме кажутся слишком абстрактными, их можно переформулировать. Особенно показательны ответы людей на вопрос: «Что

98                                                                                Статьи разных лет

вы хотели бы делать через пять лет? ». Подобные прямые вопросы способны обнару­жить тревоги, привязанности или враждебные чувства. Я предполагаю, что большин­ство людей способны сказать, что они собираются сделать в своей жизни, с высо­кой степенью валидности, во всяком случае не меньшей, чем средняя валидность существующих проективных методов. Тем не менее, некоторые клиницисты считают ниже своего достоинства задавать прямые вопросы.

Под прямыми методами я имею в виду также стандартные методы «каранда-ша-и-бумаги», такие как «Список интересов» Стронга и «Изучение ценностей» Ол-порта—Вернона—Линдси. Часто случается, что данные, полученные такими спосо­бами, не совпадают с тем, что обнаруживается в сознательном отчете испытуемого. Испытуемый, например, может не знать того, что в сравнении с большинством лю­дей его паттерн ценностей, скажем, явно теоретичен и эстетичен или значительно ниже среднего в области экономических и религиозных интересов. Однако оконча­тельный результат, полученный по методике «Изучение ценностей», сам по себе — просто результат суммирования серий отдельных сознательных выборов, которые он сделал в сорока пяти гипотетических ситуациях. Хотя вербальный отчет испытуемо­го об этой структуре в целом может иметь недостатки, эта структура не только об­наруживает связь со всеми его отдельными выборами, но известно, что в среднем она обладает хорошей внешней валидностью. Люди с определенными паттернами интересов, выясненными с помощью этого теста, действительно делают характер­ные профессиональные выборы и в своем повседневном поведении действуют та­ким образом, который очевидно соответствует результатам теста.

Подведем краткий итог, прямые методы включают самоотчеты типа тех, кото­рые извлекаются при помощи тщательного интервьюирования — либо его простой психиатрической разновидности, либо того типа, который используется в професси­ональном или личном консультировании или в недирективном интервьюировании. Автобиографические методы, когда они понимаются буквально, также относятся к прямым. Сюда же относятся и результаты такого тестирования, при котором оконча­тельный итог представляет собой сумму или структуру, обобщающую серию созна­тельных выборов, сделанных испытуемым5.

Модный ныне термин психодинамика часто определенно отождествляется с психоаналитической теорией. Проективные техники рассматривают как психодина­мические, поскольку думают, что они открывают глубочайшие слои структуры и

5 Это упрощенное обсуждение прямых и непрямых техник адекватно целям данного обсужде­ния Однако психодиагностика требует гораздо более дифференцированной классификации методов, используемых в настоящее время, и «уровней» организации, имеющихся в норме у любого Пре­восходным началом является предложение Розенцвейга различать три класса методов, которые в принципе соответствуют трем уровням поведения (Rosenzweig S Levels of behavior m psychodiagnisis with special reference to the picture—frustration study//American Journal Orthopsychiatry 1950 Vol 20 P 63—72) To, что он называет субъективными методами, требует от человека восприятия себя как прямого объекта обследования (опросники, автобиографии) Объективные методы предполагают фиксацию открытого поведения внешним наблюдателем Проективные методы требуют как от об­следуемого, так и от наблюдателя «искать иной путь» и строить диагноз на реакциях обследуемого на предположительно «эго-нейтральный» материал Вообще говоря, субъективные и объективные процедуры, предложенные Розенцвейгом, соответствуют тому, что я здесь назвал прямыми метода­ми, а проективные процедуры — непрямым методам

Особенно заслуживает внимания утверждение Розенцвейга, что значимость проективных методов (таких как его собственный рисуночный фрустрационный метод) не может быть определена, пока проективные реакции обследуемого не оценены в свете его субъективных и объективных реакций

Тендениия в мотивсшионной теории                                                 99

функционирования. Мы приводили основания для сомнений в достаточности этого предположения. Многие из наиболее динамичных мотивов более точно раскрывают­ся с помощью прямых методов. По меньшей мере, обнаруженное с помощью про­ективных техник нельзя должным образом интерпретировать без сравнения с тем, что обнаружено прямыми методами.

Приверженцы психодинамики часто говорят, что никакие открытия не имеют ценности, если не исследовано бессознательное. Это изречение мы обнаруживаем в ценной книге Кардинера и Овеси «Знак угнетения»6, касающейся серьезно расстро­енных и конфликтных мотивационных систем негров в городах Севера США. Одна­ко, если я не ошибаюсь, с помощью психоаналитического исследования авторы не обнаружили почти ничего, что не было бы очевидным. Барьеры для негров в нашем обществе осознаваемы, нищета, ухудшение отношений в семье, горечь и отчаяние составляют болезненную психодинамическую ситуацию в человеческой жизни, кото­рая при использовании глубинного анализа в большинстве случаев не получает до­полнительного освещения.

Значительная часть психодинамических свидетельств, приведенных Кардине-ром и Овеси, фактически привлечена из прямых автобиографических отчетов. Ис­пользование ими этого метода приемлемо, а результаты — очень поучительны. Одна­ко их теория, как мне кажется, не соответствует ни фактически использованному методу, ни полученным результатам. Психодинамика не обязательно является скры­той динамикой.

Это положение хорошо разработано психиатром Дж. Л. Уайтхорном7, который считает, что психодинамика — это общая наука о мотивации. Ее широким принци­пам соответствует специфический вклад и находки психоанализа, но сам психоана­лиз отнюдь не является сутью психодинамики. Уайтхорн настаивает, что правильный подход к психотическим пациентам, особенно к тем, кто страдает шизофренически­ми и депрессивными расстройствами, осуществляется через такие каналы системы их нормальных интересов, которые остаются открытыми. Основного внимания требует не область их расстройств, а психодинамические системы, все еще служащие проч­ной и здоровой адаптации к реальности. По словам Уайтхорна, терапевт должен ис­кать, как «активизировать и использовать ресурсы пациента и таким образом помочь ему выработать более удовлетворительный образ жизни с меньшей фиксацией вни­мания на этих специальных проблемах»8.

Иногда мы слышим, что психоаналитическая теория не отдает должного психо­аналитической практике. Имеется в виду, что в ходе терапевтического вмешательства психоаналитик посвящает много времени обсуждению с пациентом его очевидных интересов и ценностей. Аналитик с уважением слушает, соглашается, консультирует и советует, заботясь об этих важных и не скрытых психодинамических системах. Во мно­гих случаях, как в примерах, приведенных Кардинером и Оверси, мотивы и конфлик­ты принимаются буквально. Таким образом, метод психоанализа в его практическом применении не полностью опирается на формулируемую теорию.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.