Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





НЕВЕДОМОМУ БОГУ. 5 страница



– Таким образом, – сказал коринфянин, – мы согласны (не так ли?), что римское правление следует терпеть?

– А если нет, – негромко сказал Ионид, – что мы могли бы сделать?

– Ничего, – сказал Аристомах.

– Ничего, – сказал коринфянин.

– Тем не менее, – сказал Ионид, – имеется эта, открыть кавычки, подпольная, закрыть кавычки, партия в Афинах. Вы, благородный господин, столь много путешествовавший, вы не слышали о том же в других эллинистических городах?

Финикиец прищурился на него над краем чаши:

– Собственно, почему вам хочется это узнать?

– Вы, благородный господин, чужеземец. Вы можете говорить вслух то, что мы можем… не решиться сказать.

– Я слышал подобное. Я видел те и эти каракули и там и сям.

– И что думает правитель?

– А о чем ему думать? В Элладе царит мир.

– Если не считать разбойников, – сказал Аристомах.

– Если не считать пиратов, – сказал Ионид.

Жена коринфянина обернулась к нему:

– Ах, расскажите нам о пиратах!

– Просто в этой части Средиземного моря плавания стали небезопасными. Римляне охраняют воды между нами и ними, но больше почти нигде. В былые дни восточную часть моря оберегала ваша страна, но это было давно. Вы больше не можете себе это позволить.

Тут начались длинные рассуждения о пиратстве, чему я только радовалась, так как устала и мне не хотелось ничего слушать, ничего делать – только уйти и лечь спать. Вполуха я слышала, как финикиец объяснял, как, когда он «только начинал», опасаться приходилось только случайного корабля, иной раз всего лишь лодки с тремя парами весел, которые приходилось класть, прежде чем попытаться забраться к вам на борт. Иногда, сказал он, можно было договориться, чтобы они оставались на своем корабле, а вы платили им отступное. В сущности, своего рода дорожный сбор. Но затем стало куда хуже – головорезы на парусниках, очень маневренных, способных нагнать любое судно, кроме триремы. Однако теперь на триремах плавают пираты – иногда целый флот прочесывает ту или иную часть моря – например, у западного побережья за Смирной, захватывая и топя все, что попадается им на глаза. Власти? Местные власти не делают ничего – не имея на то денег или, может быть, следовало бы сказать, «финансовых ресурсов»? Даже Делос или Родос. Остаются римляне. Совсем не природные мореходы, но способные выучиться морскому делу – и выучились, как пришлось, на свое горе, убедиться карфагенянам.

 

VI

 

Было бы утомительно описывать ежемесячные праздники оракула и мои нисхождения в грот, вначале внушавшие мне панический страх, так до конца и не рассеявшийся. Иногда я отвечала гекзаметрами, хотя легким это так и не стало. Требовалось определенное воспарение духа, но как бы то ни было, это вызвало куда больший шум, чем мне было известно тогда. Дело в том, что подобная форма ответа в стихах вышла из употребления много поколений назад. И когда в Афинах узнали, что Пифия вновь пользуется языком самого Аполлона, пусть хоть изредка, появился новый повод для посещения оракула. Вскоре Ионид уже ограничивал собственные поправки и сообщал посетителям то, что я говорила, без каких-либо изменений. Мне это льстило, и, правду сказать, я все еще считаю, что некоторые ответы были очень удачны, но не стану приводить их тут. Ионид несколько раз грозился «опубликовать» их в книге. Существует немало сборников наших прорицаний – не моих, но оракула, – которые «публиковались» на протяжении поколений, хотя их единственные экземпляры хранятся в храме и не выдаются для «неразрешенного прочтения». Про «неразрешенное прочтение» сказал Персей. Не знаю, почему это словосочетание показалось мне таким смешным и почему я употребляла его к месту и не к месту, пока Ионид не сказал, что меня скучно слушать. После моего первого жуткого нисхождения в грот я обнаружила, что по-прежнему испытываю благоговейный страх, какой испытывают, входя в храмы или даже просто стоя перед ними. Состояние, получившее у жрецов название «приобщения». Мне казалось, что после первого – посмею это назвать «насилием» надо мной – бог счел, что всему есть мера, что я объезжена и мной можно управлять легчайшим прикосновением руки. И ту трагедию Еврипида я поняла глубже, чем ее понимал сам поэт! И когда я ее смотрела – на представлениях я должна была сидеть в театре рядом со жрецом Диониса, – то даже плакала под своим покрывалом, и сама не знала, от радости или печали. Все это тайна. Быть может – как утверждал Ионид в самые свои скептические дни, – старинные легенды вовсе не таят глубокие религиозные истины, показывая их нам лишь как тени, но прямо и без обиняков утверждают великие человеческие истины, которые, возможно, не менее драгоценны. Но по-моему, Ионид изменялся. Иногда я замечала в его словах намек на то, что не все религии глупы – как их обряды – и что космос, в котором мы обитаем, куда более странное место, чем обычно думают люди. Нам, как-то сказал он, не следует безоговорочно считать нашу современную мудрость последней и неопровержимой.

После праздника в тот первый месяц я была ошеломлена не только количеством оставленных для меня подарков, но и их разнообразием. По-моему, я уже говорила, какими богатыми были дары двух молодых римлян. Остальные же по ценности нисходили (если такое направление верно) до овощей и убитого зайца. По мере того как шли месяцы и Ионид от моего имени относил драгоценные украшения златокузнецу, я очень быстро обретала собственное богатство. Теперь я поняла, зачем в покоях первой госпожи имелись запирающийся чулан, современный сундук с замком и – наиболее интересный – старый-престарый сундук, который просто завизжал, а не заскрипел, когда я его открыла. Ионид клялся, что прежде он никогда его не видел, и мы открыли его с некоторым трепетом, так как даже покои Пифий хранили в себе нечто от грота. Ну, визжал он или нет, а сундук мы вместе открыли, и в нем не оказалось ничего, кроме нескольких черепков. Их покрывали старинные знаки, при виде которых Ионид разразился восклицаниями. Именно такими в древние времена пользовались критяне. Он послал за Персеем, и тот прочел их для нас. По его словам, на черепках был список каких-то предметов и логично предположить, что прежде они хранились в этом сундуке. Золотые слитки, если это было так, статуэтки и курильница. Персей запнулся на середине и покраснел до того, что я испугалась, не хватил ли его удар, однако не хватил. И он разразился прерывистой речью:

– Вы не поняли? Золотые слитки! Это же часть сокровищ, которые Крез прислал оракулу! Вы помните, в них входили пояса и ожерелья для Пифии, и очевидно, она получила слиток-другой. Письмена на одном черепке – хеттские. То есть было все это целых шестьсот – семьсот лет назад – уму не постижимо!

Никогда еще я не видела, чтобы наш друг Персей так ликовал. До чего трогательно! Ведь золота же в сундуке никакого не было. Ничего, кроме того, что Платон, пожалуй, мог бы назвать ИДЕЕЙ золота. И так с некоторой горечью назвал его Ионид, когда немного опомнился от радостного волнения, с каким отмыкал окованный железом сундук. Но он вернул себе хорошее расположение духа, прочитав нам лекцию о хеттах – как они открыли железо и завоевали все области вплоть до границ Египта, потому что их оружие почти не уступало современному. Ионид, боюсь, типичный афинянин наших дней, то есть он учитель. Но когда мы выбросили черепки с их странными знаками, вычистили сундук внутри и смазали петли, он стал прекрасным хранилищем для денег, которые Ионид приносил мне после своих вылазок к златокузнецам. Следует добавить, что, когда мы нашли сундук, из замка торчал старинный ключ. Однако он сломался после двух-трех попыток пользоваться им, и нам пришлось обратиться к кузнецу, чтобы он выковал новый. Итак, я стала женщиной, владеющей богатством, которое мне не с кем было разделить. И тратить его мне было, в сущности, не на что: покои первой госпожи могли похвастать избытком предметов роскоши, которые, по словам Ионида, принадлежали не Пифии, но, сказал он, улыбнувшись своей печальной улыбкой, «ИДЕЕ Пифии, одной из индивидуальных копий которой являешься ты, моя дорогая».

– А все, что в сундуке?

– Оно твое. В этом не может быть сомнений. В конце-то концов всякий раз, преподнося тебе подарки, они преподносят и мне. Если твои – не твои, в таком случае… понимаешь?

Что касается людей за пределами Дельф, я начала понимать удивительную подоплеку их веры в меня. Вернее сказать, в любую Пифию. Но для них словно бы существовала одна-единственная Пифия, самая первая. Они могли слышать – и слышали! – что есть три госпожи, как было, когда меня взяли третьей. Они слышали, они понимали и все-таки верили в одну-единственную Пифию! Они слышали, что две госпожи из трех умерли, но это известие каким-то таинственным образом подогнал ось под их веру: если две женщины умерли, значит, ОНА, Пифия, не умерла. Не могу объяснить, так как сама не понимала этого преображения. А я? Заурядный… ну, скажем, афинянин мог легко примирить свою веру в Пифию с этой нелогичностью, так как задумывался над вопросом лишь несколько раз за свою жизнь, да и то, если ему требовалось задать вопрос. Но я-то… чем я видела себя? Верила ли я в то, что делаю? Или, вернее, поскольку я ничего не делала, верила ли я в то, что некто или нечто делают за меня? Женщины иногда впадают в истерику и делают и говорят самые несуразные вещи. Однако это утверждение описывает полный круг и кусает себя за хвост – быть может, истина жизни и бытия заключается в несуразных вещах, которые женщины делают и говорят в истерике. Быть может, когда я в первый раз, закутанная в покрывала, спускалась по ступеням, будто в собственную могилу, я впала в истерику. Медицинское состояние. Или была одержима богом. Им. Им. Вот над чем я размышляла. И очень скоро пришла к выводу, что наиболее разумным будет регулярно приносить жертвы Аполлону. Разговаривать с ним, когда я пожелаю. Если он будет против подобной наглости, то в его распоряжении есть все средства выказать свое неодобрение. В том, как он меня изнасиловал – или в моей истерии, – была грубая беспощадность. В конце-то концов он распорядился моей судьбой. И был мне кое-что должен – опасное заявление там, где его может услышать бог. Непрошеный отклик может оказаться мучительным – невообразимо мучительным! Но ты приходишь в некое место. Да. Сухое, пыльное место, где сомнения и тревога носятся в воздухе, пока этот ветер не стихает и они не падают на землю невыметенными кучками. Да, это некое место. Опасность мучительного ответа отступает. Ты здесь, господин? Однажды ты повернул мне свою спину, или я повернула тебе твою спину. Бог, бог, бог. Я могла бы выкликать гекзаметрами, по-латыни, по-хеттски – какая была бы разница? О моя душа, как мне хранить молчание? Ага! Вы узнаете это, верно? Изнасилованная Креуса негодует на бога, который изнасиловал ее и зачал Иона, чтобы сделать его жрецом своего храма.

Эту трагедию показали выше на склоне. Я сидела там, как я уже упомянула, между жрецом Диониса с одного бока и жрецом Аполлона с другого. Ни один мужчина не способен понять изнасилования. И ни один там не понял. Основная идея даже не кусает себя за хвост, а продолжает и продолжает описывать круги. Мы подкрашиваем ее и приглаживаем. Ионид заранее объяснил мне основную идею пьесы, моей первой пьесы. В книгохранилище он показал мне свиток с ней, но все было совсем не так. Я понимала, что она подразумевала. Но как мне объяснить это проще? Он разорвал ее. Он разорвал мои внутренности и окровенил мой рот. Истерические женщины.

Вот так мы и жили, а время шло и шло под уклон. Разумеется, были Дельфийские игры, состязания в беге, в прыжках. Все ради бога и наград. Собственно говоря, награды оплачивались за счет туризма, хотя и они, подобно всему остальному, были далеко не прежними. Мне полагалось присутствовать, и никогда еще я до такой степени не изнывала от скуки. Когда бегуны подошли за своими наградами, грудью и всем прочим вперед, я не знала, куда глаза девать. Однако с деловой точки зрения это было очень хорошо. И если Дельфы выглядят преуспевающими каждый месяц, когда госпожа сообщает Благое Слово, то во время игр, хотя она безмолвствует, торговля и все прочее достигают высшего предела. Так и кажется, что купля-продажа будет продолжаться без конца. Но затем, разумеется, приходит зима. Официально – или я это уже говорила? – все переходит к Дионису. Собственно, Дельфы умирают на глазах. Они мертвы. Мы, местные, обедаем друг у друга и притворяемся такими же цивилизованными, как афиняне, но не можем полностью справиться с ощущением, что мы вовсе не изысканно модны, а святы. А это лишает застольную беседу сладкой начинки. Простите старухе ее фривольности.

Как ни удивительно, мой статус обрисовал мне не кто иной, как Ионид.

– Моя дорогая Ариека (когда рядом не было никого, он иногда называл меня моим именем), в Дельфах и их окрестностях не найдется женщины, которая посмела бы отказаться от приглашения первой госпожи! Да нет, следует брать куда шире! Такой женщины не найдется ни в Мегарах, ни, возможно, в Фивах, и уж во всяком случае, в Коринфе, где все по уши в торговле и прямо-таки преклоняются перед любыми институтами более древними, чем день вчерашний… Они толпами поплывут на пароме твоего отца, если ты согнешь мизинчик. Так почему бы тебе и не?..

– Ради чего?

– Это немножко развеет зимнюю скуку. А кроме того… кроме того, это будет полезно мне.

– Не объяснишь ли?

– О боги! Думаю, что не следует. С другой стороны… скажем, это будет полезно мне как любителю голубей.

– Ты говоришь про сбор сведений? Не помню вопроса в прошлом сезоне, когда бы то, что тебе известно о делах в мире, помогло бы ответу или повлияло на него.

– Ты меня глубоко ранишь.

– Сожалею.

– Не надо. Я не хочу, чтобы ты изменилась. Ты чересчур честна.

– Если бы ты только знал!

– Сомнения? Они есть у всех нас. Я имел в виду другое. Я имел в виду общее положение вещей. Ты не видишь, что происходит.

– Мне этого и не надо.

– Римляне.

– Пираты.

– Разбойники.

– Бога как будто все это не интересует.

– Вот-вот, сама видишь. Ты поистине чересчур честна. Ты ограничиваешь бога поисками заблудившихся овец или находкой ожерелья чьей-то бабушки.

– Но меня спрашивают об этом.

– Ариека… первая госпожа… а ты не могла бы принудить бога?

– В жизни не слышала ни о чем подобном! Я не уверена…

– Погоди. Ты читала Феокрита?

– Кое-что.

– Про Симету?

– Девушку, которая хочет вернуть своего возлюбленного? Ах, Ионид! Какое кощунство!

– Ну, конечно, я не про магию. Но почему-то ответы бога словно бы лишены определенной универсальности.

– Вина тут не бога, дорогой Ион.

– А вопросов?

– Да.

– Что бы сказал мир, если бы он сейчас нас слушал? Открыть ли тебе правду о нашем положении?

– Оно опасно?

– Да. Ты просишь меня подделывать вопросы, а я прошу тебя подделывать ответы.

– По-моему, тебе лучше уйти.

– Нет. Взвесь.

– Нет.

– Все-таки взвесь. Больше я тебя не попрошу.

Это правда, что бог меня изнасиловал. И правдой было, что прежде он повернулся ко мне спиной, а теперь, казалось, поступал точно так же.

– Не могу, Ион. И не потому, что боюсь последствий. А потому что… я не знаю почему.

 

VII

 

Эта ночь, после того как он ушел. Я попыталась стать философом, но не знала как. Дело было в богах. Ион сказал, что в Египте есть новый бог, которого философы слепили из останков трех старых. Я записала в уме спросить у Иона имя этого бога, и он ответил: Серапис. Но здесь что-то не так. Беда со старыми богами в том, что они, если их свести вместе, вступают в драку. В конце-то концов поведение Ареса и Афродиты на продуваемой ветрами равнине было предосудительным. Создавая связку богов, ничего не достигаешь, потому что одновременно глядишь в двух направлениях и застреваешь на месте. В какой-то момент моих размышлений я вспомнила, как боги повернулись – но если вспоминать через столько времени, что-то меняется. Они повернули мне спины. Или я повернула их спины за них – так, как вы иногда поворачиваете маленькую статуэтку своего любимого бога спиной к себе, чтобы он не видел, чем вы занимаетесь. Из чего как будто следует, что даже совсем девочкой я на самом деле не слишком верила… нет – не слишком нуждалась в Олимпийцах. Так что бездна пустоты, к которой, мне чудилось, я пришла и перед которой я лежала в горе, была… вроде как богом? Нет. Пустота – это пустота, ничто. Волосы у меня зашевелились, а кожу на спине заморозило. Я была неверующей. Я была проклятой. Я быстро перемешала свои мысли, пока они не стали приемлемыми: Зевс, отец людей и богов, Артемида безжалостная, Гера, ревнивая жена, из-за чего, насколько я могла судить, все жены ревнивы… или наоборот. Я хотела, нет, правда хотела быть мальчиком. Нет, не ради свободы ходить и ездить, куда захочу, но ради свободы думать, что угодно, следовать за любой мыслью туда, куда она могла привести, если это и есть логика. Я сказала себе: спроси Иона. Как похоже на женщину! Но я не была похожа на остальных женщин в другом – в том, что я не верила Иону, или только иногда. Во что верил Ион? В немногое, если вообще во что-то, причем это менялось, пока он говорил, следуя за словами к остроумному заключению. Что угодно, лишь бы посмеяться. Но не над Олимпийцами, если рассматривать их как воплощение греческого. О да! За время нашего знакомства Ион изменился. В ранние дни он смело позволял мне увидеть, что не верит даже во Вселенского Отца. Но следил, чтобы это не было явным, если он находился среди чужеземцев – варваров, – так как это умаляло бы его истинную любовь, которой, как я все больше убеждалась, была просто сама Эллада, воплощение греческого, громокипящий перечень имен начиная с глубокой древности, какого больше нет нигде на земле. Но в последние дни мне порой казалось, что он, быть может, начал немножко верить и даже думать, что быть жрецом, как он, это нечто осязаемое. И значит, никакого Иона, никаких моих вопросов, которые могли бы нарушить его усталый, его стареющий подход к тайне. Пусть себе верит, что вопреки римлянам когда-нибудь Греция, Эллада вновь станет сама собой.

Но если не Ион, то кто? Ответ был один. Бог. Спроси оракула для себя самой. Спроси оракула, если он существует. Что за вздор? Парадокс – вот что они сказали бы? И тогда – бездна пустоты? И гекзаметры. И порой оракул оправдывал себя. Чаще всего с помощью того, что Ион называл спасительной зацепкой. В ответе всегда было что-нибудь, поддающееся другим истолкованиям. Даже если я была слишком однозначной, в передаче Иона слова тонко изменялись, однозначность умерялась, возникала альтернатива. О да! Вместе мы были очень находчивы. А иногда нам выпадала удача. Если добавить случайные удачи к информационной службе, которую голубиная почта Иона делила со всеми остальными оракулами от Сивы до оракула в Касситеридесе на Северном полюсе, то временами мы были очень, очень удачливы. Но никогда, как Крез с его ягненком и его черепахой в бронзовом котле [7]! Да и вопросов задавалось меньше, и были они малозначащими. Как и дары. От золота мы через афинские драхмы спустились к серебру. Иногда мы не получали ничего, кроме письма с благодарностью. А иногда не получали и его. Однако это были Дельфы, легендарно богатые Дельфы. Ион как-то заметил, что кровля зала Пифии – Пифиона – требует осмотра. И не успела я оглянуться, как по черепице уже ползал приглашенный им знаменитый афинский зодчий. Андокид был низок ростом, очень волосат и порядочный богохульник. Наши храмы он называл «сундуками богов», а сокровищницы – денежными сундуками. Не знаю, как он называл меня за глаза, но со мной он держался вполне почтительно, хотя к этому времени я уже привыкла ходить с открытым лицом. В конце-то концов он происходил из Афин, где прощают все, кроме скуки. Он не прибегнул к обинякам.

– Тут оставаться нельзя.

Я поглядела на Иона:

– Не может же быть настолько плохо!

– Может не может, а есть, – сказал Андокид. – Даже микенская кладка не вечна. А всему тут не меньше тысячи лет. Свинец разъело на куски, и половина плит еле держится.

– А нельзя это все так и оставить?

– Да, можно, – сказал Андокид. – Если госпожа хочет, чтобы будущей зимой все рухнуло ей на голову.

– Но куда мне переехать?

– Я твой опекун, – сказал Ион, в крайнем случае можешь поселиться у меня.

– Я видел тут много пустующих домов, – сказал Андокид. – Если я останусь тут следить за починкой кровли, мне понадобится дом.

– Выбирай любой, – сказал Ион. – Они брошены и почти все уже еле держатся. Но тебе может повезти.

И Андокид временно поселился в пустующем доме, очень маленьком. Но почти все свое время он проводил на кровле. Затем спустился и попросил поговорить с нами обоими. Лишних слов он не тратил.

– Кровлю надо разобрать и сделать новую. И побыстрее. На мой взгляд, вам даже до лета тянуть нельзя. Всякое может случиться.

– А ты не мог бы временно ее подпереть?

– Что? На такой-то высоте? Где взять деревья?

– А ты примерно знаешь, во что это обойдется?

– Могу дать тебе примерную оценку.

– Прошу тебя. И как можно скорее.

– Там наверху я об этом уже думал. Очень примерную цифру могу назвать тебе здесь и сейчас при условии, что ты потом не станешь на ней настаивать.

– Говори.

И Андокид сказал. Сумма эта для меня мало что значила. Любые суммы свыше тысячи драхм казались мне совершенно одинаковыми и бессмысленными. Но Ион опустился в кресло с такой осторожностью, что явно старался не плюхнуться в него.

– Сколько?

– Примерно так. При этом мне не достанется ничего. Назови это жертвой богу.

– Но ведь ты же известный… безбожник.

– Не могу представить себе, что такое чудесное старинное здание превратится в груду обломков.

– Мы в нелегком положении, – сказал Ион. – Ты же знаешь, что таких денег у нас здесь нет. Мне придется отправиться в Афины и клянчить милостыню.

– Попробуй Коринф. Деньги там.

– Я афинянин, – сухо сказал Ион. – И первая возможность будет предоставлена Афинам. Ведь в конце-то концов это Дельфы, и весь мир внесет свою долю.

– Чем скорее ты дашь мне знать, тем лучше, – сказал Андокид. – На зиму я поставлю опоры, как сумею. Но с приходом весны кровля должна быть разобрана.

– А я ничем помочь не могу, Ион? Ты же знаешь, у меня есть…

Андокид засмеялся.

– Попроси бога о хорошей зиме, госпожа, – сказал он. – Если он ниспошлет нам скверную, с грузом снега на кровле такого наклона… возможно, в старину погода была лучше. Ну, я вас оставлю, посижу над цифрами и дам вам письменную смету. Верховный жрец, госпожа…

– Не думаю, что сумею встать, – сказал Ион. – Только подумать о времени, которое мы проводили под этой кровлей, даже не вспоминая о ней!

– Ион.

– Что?

– Зимой ты поедешь в Афины?

– Видимо, так.

– А почему мне нельзя поехать?

– Моя дорогая Ариека!

– Нет никаких причин, чтобы мне не ехать. Зимой за оракулом будет присматривать Дионис. Как всегда – и никто не докучает ему вопросами. Ну пожалуйста!

– Милая первая госпожа, как ты себе это представляешь? Подумай о скандале.

– Глупости. Я старуха. К тому же, если надо, остановиться мы можем в разных местах. Мне так хочется хоть раз в жизни совершить путешествие.

– Не знаю…

– Подумай об этом… Ну пожалуйста!

– Ты хорошая попрошайка? Вот чем мы должны быть там, ты ведь знаешь. Миллион драхм! Ты понимаешь, что это такое?

– Ты хочешь говорить о цифрах, и у меня разболится голова. Думаю, попрошайкой я могу быть. И хорошей попрошайкой.

– Я подумаю.

– А Дельфы действительно так знамениты, как мы утверждаем?

– Да. Да, конечно. Они славятся от Стоунхенджа до Ассуана. Возможно, и в более дальних краях, если на то есть воля богов.

У меня на языке вертелось напомнить ему, как прежде он не верил, что у богов вообще есть воля. Но я решила промолчать.

На следующий день он сказал, что, по его мнению, мне, пожалуй, можно будет поехать. Он послал узнать об этом, и ответ был неблагоприятным. Афинам – или сотруднику Иона в Афинах – требовалось несколько дней, чтобы все уладить. А тогда могло последовать официальное приглашение. По его догадке, никто не знал, как принимать Пифию или даже возможно ли это теологически. В умах толпы Пифия и Дельфы – одно и то же, и, возможно, вправду так. В каковом случае мне пришлось бы в очередной раз провести три месяца в заснеженной деревушке.

Два дня спустя Ион сказал, что ответ – твердое «да». Собственно говоря, Афины обдумали ситуацию и объявили, что возможности открываются просто чудесные! Они разошлют вести повсюду, что оракул прибудет в Афины, да еще в самый разгар туристского сезона! Они рассчитывали на бурные потоки римлян, не говоря уж о греках с Востока и из Египта. Они уже готовили процессию, чтобы сопровождать меня по городу, вверх на Акрополь и в храм Паллады. Ион, конечно, остановится у Аполлона в собственном афинском храме бога.

Последний летний месяц подходил к концу. Мне казалось, что людей стало меньше обычного. Мы должны были встретиться с нашими сопровождающими в доме моего отца у моря, и мне предстояло ехать в экипаже, которого я еще никогда не видела! Из-за этого мы с Ионом почти поссорились. Я была полна решимости осмотреть экипаж. Одно дело, когда тебя прокатят закутанную с ног до головы и одну в какой-нибудь повозке сотню шагов. И совсем другое – спускаться по крутому склону, вверх по которому меня везли столько лет назад, а потом, если я останусь жива, проделать весь длинный путь до Афин. В конце концов я настояла на своем. Экипаж выкатили из запретного или, во всяком случае, снабженного надежными запорами здания, каких в Дельфах немало, и доставили во Дворец Пифий для того, чтобы я могла его осмотреть. Он оказался весьма интересным. С четырьмя колесами, причем два передних могли немного поворачивать вправо и влево вместе с оглоблями. Он был очень большим и полностью выкрашен. От Аполлона в нем не было абсолютно ничего, и я предположила, что сделан он был еще до того, как Аполлон завладел пещерой и оракулом. Я сказала «сделан», так как всякому, кто хоть что-то знает о сельском хозяйстве, с первого взгляда становилось ясно, что с тех пор он чинился сотни раз. И еще я догадалась, что всякий раз красили его так, чтобы он, елико возможно, выглядел как прежде. И потому на нем ясно различалось изображение пифона в пещере – пифона, которого в один прекрасный день предстояло убить Аполлону, – а также нашей толстой матери Геи. Но с моей точки зрения повозка – потому что это была всего лишь повозка – содержалась в отличном порядке, и я могла ей довериться – во всяком случае, содержалась она в куда лучшем порядке, чем зал Пифии! Я позволила маленькой Менестии подменить меня при оракуле Диониса. Я предупредила, что спускаться в пещеру она не должна, но может сидеть в портике и отвечать на вопросы, если отыщутся желающие задавать их. Она была странной девочкой и знала способы, как нарочно вызвать у себя то, что она называла «странным чувством». Вот она и будет его вызывать и отвечать на вопросы. И еще она сказала, что будет разглядывать ладонь спрашивающего, потому что по ней можно много узнать о его будущем. Я спросила, гадала ли она когда-нибудь по воде в котле. Она ответила, что нет. Вот ее мать гадала так, но говорила, что это опасно. Поэтому я была уверена, что оракул в той мере, в какой это касалось Диониса, остается в достаточно интересных руках, пусть и не оракульских.

Не могу сказать, что посещение старого дома моего отца меня так уж растрогало. Мой брат, унаследовавший его, был в отъезде – ну да он всегда был в отъезде, и мы не узнали бы друг друга. Встретила нас его жена, толстая и – я с радостью увидела – полная страха перед Пифией, поскольку дом этот был связан только с маленькой, всеми помыкаемой Ариекой. Один из немногих случаев в моей жизни, когда прерогативы моего положения доставили мне истинную радость. А вот Ион совсем не радовался и настоял, чтобы мы переночевали там, потому что с холма он спускался пешком (его лошадь вел в поводу раб) и у него разболелись ноги. К тому же процессия еще не прибыла. Ее должен был доставить паром, и она застряла в Коринфе.

Наступило следующее утро, и мы отправились в путь. Должна сказать, что я чувствовала бы себя безопаснее, если бы мы поехали через Мегары, а не на пароме через залив; однако Мегары и Афины как раз находились в разгаре очередной из их нескончаемых свар. Теперь, когда мы стали подчиненными союзниками Рима, особенно далеко эти стычки не заходили, Пифия же всегда священна, как изваяние бога, а кто, кроме какого-нибудь наглеца Алквиада, посмеет посягнуть на изваяние бога? Но мегарцы были неспокойны, а потому мы отправились на пароме в Коринф.

Город, который видишь через водное пространство – и уж тем более Коринф, – всегда выглядит великолепным. Но здания, которые я в детстве считала обителями богов, оказались построенными на берегу торговыми складами! Нас встретил наш коринфский друг, в чьем доме нас ждал прием. Дом этот, а вернее, дворец оказался очень аляповатым. Тем не менее он был удобен и охранялся римскими воинами. С тех пор как сожгли Коринф дотла, особой любовью они там не пользовались. Как и их друзья, среди которых числился наш друг, а в городе имелись недовольные и буйные элементы. Ионид потряс меня, заявив, что они, элементы эти, – соль земли, и я несколько раз его переспросила, убеждаясь, что не ошиблась и он имел в виду именно это.

Это было семя, несомое ветром, и оно могло упасть где угодно. Но меня не заботит внутреннее управление городов. Достаточно будет сказать, что наши друзья сделали щедрый взнос на новую кровлю Пифиона. Переночевав там, мы сразу же отправились дальше и после дня пути прибыли в Элевсин уже в сумерках при свете факелов. Там мы провели две ночи, но рассказывать об этом подробно я не вправе. Меня почтительно приветствовал мист и даровал мне некоторые привилегии, не скажу, какие именно, но, конечно, посвященные легко догадаются, в чем они заключались. И заключаются. Тем не менее в некотором смысле я была разочарована. Дельфы и Элевсин – это правая и левая руки бога. Или вернее будет сказать, что Дельфы – голос бога, а Элевсин – руки бога. Но в подобном я избегаю уточнений. На второе утро после поцелуя мира мы отправились дальше в Афины.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.