Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Глава шестая. Самарканд. Поступление в медресе. Проделки Муслима



Глава шестая

Самарканд. Поступление в медресе. Проделки Муслима

— Если бы ты собирался в Бухару, я бы тебе так сказал: в Бухаре есть медресе Фарджек, славное на весь мир, и учиться в нем — завидная доля для каждого юноши.

Но Бухара далеко. Ты послушался моего совета, решил ехать в Самарканд и правильно сделал. Поэтому я скажу тебе по-другому: как приедешь, прямиком шагай в медресе святого Усамы.

Эх, был бы я помоложе — сам бы поехал тебя проводить. Привел бы за руку — так, мол, и так, друзья, возьмите моего ученика Джафара. Ему всего шестнадцать, но парень знающий, не зря я сколько лет его наставлял: Коран — наизусть, по-арабски — сам кого хочешь научит, воспитан, вежлив, сообразителен. Где еще ему учиться, как не в медресе святого Усамы?

Потому что именно медресе святого Усамы — самое лучшее медресе Самарканда. Все прочие по сравнению с ним — тьфу. Нигде не учат так разбирать Коран и так рассуждать о божественном, как здесь. Да что говорить! Кому, как не мне, это знать, коли я просидел там целых четыре года.

Это у самого базара, любой покажет. Найдешь там муллу Бахани. Мулла Бахани — мой старый друг. Мы с ним, пока учились, из одной миски похлебку черпали, из одной пиалы мусалас отхлебывали, бывало, что и одним чапаном укрывались... Спросишь у него: помните друга юности Абусадыка? “Боже! — скажет он. — Мой друг Абусадык! Да как же не помнить?! Жив ли он?.. Жив? Какое счастье!”

Обрадуется, обнимет, пригласит к себе ночевать. Или даже пожить некоторое время, пока не отыщется подходящая квартира. Мулла Бахани — душевный человек, добрый, он ради своего друга Абусадыка не то что жить у себя оставит, последнюю рубашку отдаст.

Да, друг юности, старина Бахани. Тоже небось седой, горбатый. Тоже небось худущий, высохший. Жизнь — она любого к старости обглодает. То ли дело молодость!..

Ах, юность, юность! Какое время! Как зелены были сады Самарканда, как шумен базар, как душисты порывы весеннего ветра!..

В общем, мой друг Бахани все для тебя сделает, только заикнешься обо мне... Но все же не стоит чрезмерно обременять этого услужливого и приветливого человека. Ведь у него, наверное, тоже семья, свои заботы, дела, он не может все бросить и заниматься только тобой. Поделикатней с ним, не нужно садиться на шею. Просто скажешь ему: так, мол, и так, Абусадык шлет привет и обнимает. Старые кости скрипят, конечно, но ничего — держится. Да повежливей: о здоровье расспроси как следует, о делах... ну и подарки передай, не забудь...

...Наставляя его в дорогу, Абусадык повторил все это раз сто. До того крепко вдолбил, что несколько ночей перед отъездом Джафар, ложась и закрывая глаза, чтобы уснуть, тут же явственно видел себя вступающим под своды какого-то величественного здания: несомненно, это было медресе святого Усамы, из дверей которого, радостно смеясь и протягивая руки для объятия, уже спешил ему навстречу мулла Бахани.

* * *

Самарканд оглушил еще на подступах: по всем дорогам скрипели арбы с горами хвороста, погонщики орали на ослов, семенивших под грузом мешков и корзин, пеший люд тащил такие же корзины и мешки — припоздав к самой рани четвергового базара, все спешили нагнать упущенное.

Муслим, вооруженный короткой пикой, ехал первым, прокладывая дорогу. Кулях на нем был пунцовый, чалма белая, чапан ярко-синий, новый, сапоги по случаю отъезда пошили специально — с узкими носами, украшенными медными наголовьями, с медными же бляшками по голенищам; из правого чуть высовывалась костяная рукоять длинного ножа.

Джафар, одетый во все белое, если не считать сапог, отличавшихся от муслимовых только тем, что украшены были серебром, а не медью, подпоясанный серебряным поясом, на котором висел длинный кинжал в крепких, окованных серебром ножнах, солидно следовал за своим слугой.

Муслим не робел.

— Сторонись! — то и дело пошумливал он, пробираясь в толпе, сгустившейся возле Кешских ворот. — Дай проехать, говорю! Куда прешь! Убери осла, баран!

Надо сказать, что после того, как великий Исмаил Самани выкурил из Самарканда мятежного наместника Шарафа аль-Мулька, он приказал разрушить все ворота города, дабы никто не смел впредь запираться от его монаршего гнева и расправы. Обитые узорчатой медью створки, распах которых позволял свободно проезжать четверке коней, сняли и увезли в Бухару, а в здешних стенах остались лишь бесформенные проломы — называвшиеся, впрочем, как и прежде, воротами.

Как на грех, именно у Кешских ворот две арбы сцепились колесами и перегородили дорогу. Владелец одной осыпал вола проклятьями, отчаянно таща его. Вол задирал голову и ревел. Второй охаживал своего плеткой. Подоспели два стражника — эти и вовсе молотили палками по чему ни попадя. В конце концов первая арба дернулась и, отчаянно захрустев подломившимся колесом, завалилась набок, окончательно засыпав проезд вязанками колючего хвороста.

— Во! — сказал Муслим, оборачиваясь к хозяину, когда они наконец выбрались из сумятицы и ора. — Ну просто день Воздаяния!

Джафар то и дело невольно озирался, не успевая схватить взглядом те чудесные явления, что по мере погружения в город все плотнее окружали их, беспрестанно меняясь и перетекая одно в другое. То ли после бессонной ночи в караван-сарае, где они стали добычей несметного полчища тамошних блох, то ли и впрямь то, что появлялось перед глазами, было достойно восхищения, но его одолевал беспричинный восторг: хотелось петь, скакать галопом, сорвать с головы шапку и крутить ее над собой.

Узкие улицы, уставленные бесчисленными домами (среди них попадались причудливые — многоярусные, с галереями и башнями), выводили к площадям, гордо державшим в своих ладонях праздничные зеркала голубых прудов, яркие купола мечетей, звонкие трубы кирпичных минаретов. Так долго мечтаемый, Самарканд восставал из небытия, врастал в настоящее, как врастают в сознание города снов и сказок; он возвышался, неудержимо наплывал, слепя своим блеском, шумно торжествуя, владычествуя и решая судьбу.

— Ну и грязища тут у них! — ворчал Муслим, объезжая кучи мусора и нечистот. — Срут где ни попадя! Крыш им не хватает, что ли!

Долго толклись вокруг базара: никто не мог указать, где находится медресе святого Усамы. Наконец какой-то старик, почесав затылок, направил их по одной из улиц в сторону Бухарских ворот, наказав для начала искать мечеть Четырех праведников.

И точно — высокий глиняный забор медресе почти примыкал к стене квартальной мечети.

— Жди здесь, — сказал Джафар, спешиваясь и протягивая Муслиму поводья.

Невысокий портал — пештак — был выложен зелеными глазурованными кирпичами. Короткая купольная галерея вывела в квадратный двор, образованный тремя приземистыми, кривобокими, но все же двухэтажными зданиями. Центральное было, судя по всему, тутошней мечетью. По бокам к нему примыкали помещения, где, как рассказывал Абусадык, в отдельных крошечных кельях-худжрах жили учащиеся. Там же располагались и комнаты для занятий.

Пока Джафар стоял, оглядываясь и размышляя, где именно следует искать муллу Бахани, из дверей слева высыпала группа молодых людей в зеленых чапанах и светло-голубых чалмах. Негромко переговариваясь, они двинулись к галерее. Проходя мимо Джафара, один из них — совсем еще мальчишка, как ему показалось, — замедлил шаг и спросил, окидывая незнакомца взглядом:

— Новенький, что ли?

— Я? — отчего-то растерявшись, переспросил Джафар. — Нет. То есть да. Но... Скажите, уважаемый, где я могу увидеть глубокоуважаемого муллу Бахани?

— Муллу Бахани? — хмыкнул мальчишка. — Зачем он тебе? Барана давно не покупал?

— Какого барана? — не понял Джафар.

— Скоро узнаешь, — рассмеялся юный исследователь наук. И, уж совсем было пустившись догонять приятелей, махнул рукой и сказал: — Да вон идет — жирный!

Джафар обернулся — и точно, из дверей медресе выходил какой-то толстяк. Шагал он тяжело, крепко опираясь на палку и выставляя далеко вперед тугой живот, на котором не сходились полы обширного одеяния.

Честно сказать, со слов Абусадыка Джафар представлял его совершенно иным, но, как говорится, тот казан или другой — лишь бы целым был. Нервно вздохнул, пересиливая нахлынувшую робость, и пошел навстречу.

— Простите великодушно, — сказал он, с поклоном заступая дорогу. — Разрешите спросить вас, учитель, не вы ли — глубокоуважаемый мулла Бахани?

Толстяк остановился. Взгляд был мутным, заплывшие глаза — блеклыми. Зато щеки — яркие, румяные, а нос покрыт сеткой красных прожилок.

— Ну, я, — сказал он, перемежая слова шумным пыхтением. — Чего тебе?

— Если вы, учитель, и есть глубокоуважаемый мулла Бахани, то я должен передать вам привет от вашего друга Абусадыка, — сообщил Джафар, снова кланяясь и прижимая ладони к груди. — Мулла Абусадык справляется о вашем здоровье и просит сообщить, что сам он пока еще скрипит помаленьку.

— Абусадык? — недовольно переспросил мулла, пожимая плечами. — Что еще за чертов Абусадык? И черта ли ему в моем здоровье?

— Мулла Абусадык — ваш старый друг, — растерянно пояснил Джафар. — Вы с ним учились вместе, глубокоуважаемый Бахани. Похлебку из одной миски... мусалас из одной пиалы... помните?

— Мусалас? — подозрительно спросил мулла, а потом сказал как отрезал: — Не знаю никакого Абусадыка! И знать не хочу. Ты-то кто такой?

— Я его ученик. Я приехал учиться в медресе святого Усамы...

Мулла Бахани издал веселое хрюканье.

— Приехал он! Вас таких приезжает — мешками можно насыпать! На что учиться-то?

— В каком смысле — на что? — окончательно смешался Джафар.

— На какие финики? — мулла со значением потер друг о друга пальцы левой руки. — Что ты выпучился? Деньги, говорю, у тебя есть?

— Как же, учитель, конечно! Я знаю, что...

— Ну а коли есть, так иди на базар, — перебил мулла. — Знаешь, где базар?

— Знаю, — снова поспешил Джафар. — То есть... подождите, глубокоуважаемый мулла Бахани! Вы хотите сказать, что я смогу у вас учиться?

— А почему нет, коли деньгами богат? — хмыкнул мулла. — Да ведь учеба — это тебе не хвосты собакам крутить. Учеба — дело серьезное.

Поэтому для начала пойди купи мне баранины... лучше всего задок возьми, — одышливо уточнил он. — Да выбирай пожирнее, а не из тощих. Еще белой индийской пшеницы... моркови и лука. Знаешь, где я живу?

— Нет.

— В квартале Швейников. Спросишь, любой покажет. Завтра с мутаввали[36] поговорим.

— А проверять меня кто будет?

— Проверять? — мулла неожиданно тонко хихикнул. — Что, боишься? Не знаешь ничего?

— Нет, почему же, — смутился Джафар. — Я знаю.

— Что знаешь?

— Коран наизусть знаю... арабский знаю.

— Ишь ты! — заговорил мулла по-арабски. — Знает он! Ты хоть понимаешь, что я говорю тебе, самоуверенный мальчишка?

— Конечно, учитель, — ответил Джафар на том же наречии. — Я не очень самоуверен, но вас понимаю очень хорошо.

— Смотри-ка, — хмыкнул мулла и проговорил начало фразы одной из сур Корана: — “Разве Я не говорил вам, что знаю сокровенное...”

— “...на небесах и земле, знаю, что вы делаете явно и что вы утаиваете?” — подхватил Джафар.

Мулла Бахани пожевал губами, рассматривая его, и, казалось, сейчас настроение его переменится и он скажет нечто такое, что выходит за рамки, очерченные темой базара и бараньего задка. Но в конце концов только недовольно махнул рукой, подводя разговору черту, и, недовольно бормоча что-то себе под нос, понес свое необъятное пузо к выходу.

Поглядев ему вслед и обескураженно почесав в затылке, Джафар тоже вышел и сел на лошадь.

— Поехали.

— Куда?

— Для начала в какой-нибудь караван-сарай.

— В караван-сарае будем жить? — ужаснулся Муслим.

— Нет. Просто попьем чаю, отдохнем. Потом ты поедешь на базар...

— Зачем?

— Продашь лошадей.

— Продать лошадей?!

Джафар посмотрел на него и поправился:

— Ну хорошо, только свою продашь.

— Продать мою лошадь? Да вы что, хозяин!

— Сам посуди, зачем нам две лошади? Кормить попусту. А когда соберемся домой, подыщем тебе какую-нибудь другую клячу, — рассудил Джафар.

— Вот тебе раз — клячу, — обиделся Муслим. — Большой Хаким мне приличную лошадь дал, а вы теперь говорите — клячу! А спросит он потом где хорошая лошадь?! Что я скажу?

— Не твоя забота, я сам объясню.

— А как мы на одной ездить будем — кто впереди, кто сзади?! Если я в седло сяду, вы на крупе не удержитесь, а если вы в седло, тогда...

— Заткнись! — крикнул Джафар. — И слушай. Потом купишь хорошей баранины. Задок. И чтоб жирный был. Еще белой индийской пшеницы возьми, моркови и лука.

— Сколько?

— Ну, по полмешка, что ли.

— Ничего себе. Зачем нам все это, хозяин? — опять удивился Муслим. — Если пировать, так я обратно поскачу, у меня в Панджруде хороший бубен остался.

— Отвезешь в квартал Швейников, в дом муллы Бахани, — продолжал Джафар, уже не обращая на него внимания.

— Мулла Бахани! — просветлел Муслим. — Так бы сразу и сказали. Жить у него будем?

— Нет, жить будем не у него, — вздохнул Джафар.

— Разве мулла Бахани к себе не звал? — изумился Муслим с такой силой искренности, что если бы в этот момент он свидетельствовал в пользу того, что сам является лошадью, на него и впрямь пришлось бы накинуть узду.

— Забудь об этом. Просто отвезешь — и все.

— Как подарок, что ли?

— Как подарок.

— Ничего себе, хозяин. Если каждому встречному по барану покупать, мы с вами скоро по миру пойдем. Мы и так ему много чего привезли. Вон, хурджины у меня как набиты! Мешок сушеного тутовника, мешок муки, два кувшина топленого сала...

— Вот и это все заодно оставишь.

— Да если бы Абусадык...

— Заткнись, Муслим, — хмуро попросил Джафар. — Не знает мулла Бахани никакого Абусадыка. Не помнит он его.

Муслим от неожиданности натянул поводья и остановился.

— Как же вы учиться будете, хозяин?

— За барана с морковью, — хмыкнул Джафар, заворачивая лошадь в широко распахнутые ворота караван-сарая. — За индийскую пшеницу. Что непонятного?

Приглянувшаяся Джафару половина дома имела отдельный вход, состояла из двух комнат, а до медресе было минут пятнадцать неспешного ходу.

Хозяин оказался истый самаркандец — умильноприветливый, радушный, готовый на любую услугу. Однако помещение сдавал как есть — с голыми глиняными полами и стенами, что вынуждало постояльцев самим обзаводиться всем необходимым — подстилками, одеялами, какой-никакой посудишкой, казаном... Должно быть, знал, скопидом, что люди делятся на улиток и тараканов: первые весь свой скарб упрямо таскают с собой, вторые, как приходит время, несутся куда-то, побросав все лишнее. На том, что после очередных жильцов можно будет чем-нибудь добавочно поживиться, и строился расчет, так и выпиравший из бугристого лба умильного арендодателя.

Муслим отчаянно торговался, хватал лошадь под уздцы, намереваясь увести со двора, приводил в свидетели небо, своего хозяина и святого Хызра, воздевал руки и тряс ими, крича: “Да где ж такое видано, Господи!..” — короче говоря, в конце концов столковались.

Джафар не вмешивался, но когда ударили по рукам, заметил недобрую усмешку, на мгновение разрезавшую честный рот его слуги, — и подумал, что когда-нибудь Муслим найдет способ отыграться...

Утром следующего дня он, надев новехонький зеленый чапан и голубую чалму, ушел в медресе. Когда к вечеру вернулся, Муслим готовил ужин — жарил мясо в казане. Казан был отличный — большой медный казан, каким не каждый бай может похвалится: ну просто замечательный казан. В таком и на двоих приготовить не грех, а если нагрянут десятеро, то и тогда каждому достанется от пуза.

— Купил? — между делом поинтересовался Джафар.

— Купил! — фыркнул Муслим. — Вы, хозяин, как маленький, честное слово. Если нам такие казаны покупать!.. — он безнадежно махнул рукой: дескать, по миру пойдем с этакими-то покупками. — У этого взял, — он мотнул головой в сторону второй половины дома. — Завтра обещал отдать. Вы кушайте, хозяин, кушайте...

Дело повторялось: Муслим раз за разом обращался к хозяину дома с просьбой о казане. Морщась и вздыхая, тот отвечал обычно, что вот какая незадача: сам хотел кой-чего приготовить. Но раз уж дело такое, то деваться некуда, гость в доме — как птица в небе, без гостя нет жизни, ради гостя он собой поступится, — и давал, всякий раз получая фельс в качестве арендной платы.

Настал день, когда Джафар обнаружил в углу комнаты совсем маленький казанчик — ну просто игрушечный.

— Муслим, а мне варить яйцо ты не собираешься? — устало пошутил он.

— Почему?

— Потому что одно в этот наперсток кое-как поместится, — пояснил Джафар. — Но уж два — ни в коем разе.

— При чем тут яйца? — не принял шутки слуга. — Это для другого дела.

— Тоже в долг взял?

— Нет, — сухо отвечал Муслим. — Не в долг. Этот казан я купил.

— Зачем? — удивился Джафар.

Муслим вздохнул.

— Хозяин, подождите пару дней, скоро все узнаете. Одно могу сказать: вам от этого — одна выгода.

Уже следующим утром, возвращая, как обычно, домовладельцу большой казан, Муслим присовокупил к нему маленький.

— Это что? — подозрительно спросил домовладелец.

— А это, видите ли, казанчик, — с готовностью объяснил Муслим. — Похоже, от вашего родился. Вечером я один оставлял... даже остатков масла не слил... утром смотрю — два! И в маленьком — тоже масло!

— Масло?

— В том-то и дело! — тарахтел Муслим. — Просто чудеса какие-то. Я ни сном ни духом!..

— От моего? — хозяин крякнул, переводя одурелый взгляд с одного казана на другой.

— Ну да. По закону он тоже ваш.

— Мой? По какому закону?

— Ну, вы же понимаете: если я, к примеру, нанял у человека кобылу, привел к себе во двор, а она у меня возьми да как на грех ожеребись, то ведь я не только лошадь, но и жеребенка хозяину вернуть должен? Верно?

Самые нелепые утверждения находят отклик в человеческом сердце, если за ними брезжит хоть небольшая выгода.

— Верно, но...

— Ведь приплод? — добивал его Муслим. — Ведь так? То есть, я хочу сказать, если по закону.

— Приплод? — тупо повторил хозяин. — Нет, ну кобыла-то... она того... а казан?

Муслим развел руками: дескать, он лишь немой свидетель случившегося.

— Никогда я о таком не слыхивал, вот чтоб меня шайтан съел, — пробормотал домовладелец. — Но если ты говоришь: по закону...

— А как же! — с готовностью подхватил Муслим проклюнувшийся росток мысли, позволяющий выстроить разумные основания случившегося.

— Вы же сами про кобылу...

Хозяин помотал замороченной головой и сказал:

— Ну ладно, поставь там.

Как известно, хозяйство — вещь хлопотная: то шурпы надо сварить, то голубцов запарить. Поэтому Муслим (всякий раз исправно платя свои фельсы) брал большой казан еще два или три раза — до тех пор, пока однажды Джафар, вернувшись из медресе, не увидел в комнате другой казан

— такой же большой и гладкий как хозяйский, с крышкой и приданным ему капкиром, но все же другой: с клеймом иного мастера.

— Это еще что? — удивился Джафар.

— Это казан! — с гордостью объявил Муслим.

— Ты меня уже заморочил своими казанами. Вижу, что не корова. Чей?

— Наш.

— Наш?! Откуда?

— Откуда! Вы, хозяин, как маленький, честное слово. Будто не знаете, что все в мире, кроме людей, берется с базара.

— Ты что ж его — купил?

— Опять “купил”! Я ведь не сумасшедший, чтобы такие казаны покупать. Не купил, а поменял.

— На что поменял?

— На тот.

— Какой“тот”?

— Хозяйский.

— Как это? Чужой казан поменял?!

— А что такого? — Муслим беззаботно пожал плечами. — Я ж ему не говорил, что я его казан поменял на этот. Ему я сказал, что его казан умер. А если про этот спросит, скажу — купил.

Джафар расхохотался.

— Не смейтесь, хозяин. Все по закону. Если казан может дать приплод, то ведь он и умереть может? Вот, к примеру, взять кобылу...

— Ну бестия ты, Муслим! — смеялся Джафар. — Жалко, Хаким не знает о твоих проделках. Он бы тебе показал, чем кобыла от казана отличается.

— Старый господин меня бы похвалил, — возразил Муслим. — Правда, этот скупердяй грозит пойти к судье, да я намекнул, чтоб и думал забыл: соседи-то все слышали, сам хвастал, придурок, что у его казана малыш родился.

— Смотри, гореть тебе в адском пламени...

— Я перед тем воды побольше выпью, — хихикнул Муслим. — Потом сделаю так: пфу-у-у! — и все погаснет!



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.