Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Хемингуэй Эрнест 13 страница



Я посмотрел в окно.

- Я пойду отпущу экипаж.

- Возвращайтесь скорее, дорогой мой, и сядем завтракать.

Он встал с постели, выпрямился, глубоко вдохнул воздух и начал делать гимнастические упражнения. Я сошел вниз и расплатился с кучером.

Глава тридцать четвертая

В штатском я чувствовал себя как на маскараде. Я очень долго носил военную форму, и мне теперь не хватало ощущения подтянутости в одежде. Брюки словно болтались. Я взял в Милане билет до Стрезы. Я купил себе новую шляпу. Шляпу Сима я не мог надеть, но костюм был очень хороший. От него пахло табаком, и когда я сидел в купе и смотрел в окно, у меня было такое чувство, что моя новая шляпа очень новая, а костюм очень старый. Настроение у меня было тоскливое, как мокрый ломбардский ландшафт за окном. В купе сидели какие-то летчики, которые оценили меня не слишком высоко. Они избегали смотреть на меня и подчеркивали свое презрение к штатскому моего возраста. Я не чувствовал себя оскорбленным. В прежнее время я бы оскорбил их и затеял драку. Они сошли в Галларате, и я был рад, что остался один. У меня была газета, но я не читал ее, потому что не хотел читать о войне. Я решил забыть про войну. Я заключил сепаратный мир. Я чувствовал себя отчаянно одиноким и был рад, когда поезд прибыл в Отрезу.

На вокзале я ожидал увидеть комиссионеров из отелей, но ни одного не было. Сезон уже давно окончился, и поезд никто не встречал. Я вышел из вагона со своим чемоданом, - это был чемодан Сима, очень легкий, потому что в нем не было ничего, кроме двух сорочек, - и постоял на перроне под дождем, пока поезд не тронулся. Я спросил у одного из вокзальных служащих, не знает ли он, какие отели еще открыты. "Гранд-отель" был открыт, и "Дез'иль-Борроме", и несколько маленьких отелей, которые не закрывались круглый год. Я пошел под дождем к "Дез'иль-Борроме", с чемоданом в руке. Я увидел проезжавший по улице экипаж и сделал знак кучеру. Лучше было приехать в экипаже. Мы подкатили к подъезду большого отеля, и портье вышел навстречу с зонтиком и был очень вежлив.

Я выбрал хороший номер. Он был большой и светлый, с видом на озеро. Над озером низко нависли тучи, но я знал, что при солнечном свете оно очень красиво. Я оказал, что ожидаю свою жену. В номере стояла большая двуспальная кровать, letto matrimoniale (1), с атласным одеялом. Это был очень шикарный отель. Я прошел по длинному коридору и потом по широкой лестнице спустился в бар. Бармен был мой старый знакомый, и я сидел на высоком табурете и ел соленый миндаль и хрустящий картофель. Мартини был холодный и чистый на вкус.

- Что вы здесь делаете, in borghese? (2) - спросил бармен, смешивая мне второй мартини.

- Я в отпуску. Получил отпуск для поправления здоровья.

- Здесь сейчас пусто. Не знаю, почему не закрывают отель.

- Как ваша рыбная ловля?

--------------------------------------

(1) Супружеское ложе (итал.).

(2) В штатском (итал.).

- Я поймал несколько великолепных форелей. В это время года часто попадаются великолепные форели.

- Вы получили табак, который я вам послал?

- Да. А вы не получили моей открытки?

Я засмеялся. Мне не удалось достать ему этот табак. Речь шла об американском трубочном табаке, но мои родные перестали посылать его, или его где-нибудь задерживали. Во всяком случае, я его больше не получал.

- Я вам достану где-нибудь, - сказал я. - Скажите, вы не встречали в городе двух молодых англичанок? Они приехали позавчера.

- У нас в отеле таких нет.

- Они сестры из военного госпиталя.

- Двух сестер милосердия я видел. Погодите минуту, я узнаю, где они остановились.

- Одна из них - моя жена. Я приехал сюда, чтобы встретиться с ней.

- А другая - моя жена.

- Я не шучу.

- Простите за глупую шутку, - сказал он. - Я не понял.

Он вышел и довольно долго не возвращался. Я ел маслины, соленый миндаль и хрустящий картофель и в зеркале позади стойки видел себя в штатском. Наконец бармен вернулся.

- Они в маленьком отеле возле вокзала, - сказал он.

- А что, сандвичи у вас есть?

- Я сейчас позвоню. Тут, видите ли, ничего нет, потому что нет народу.

- У вас совсем пусто?

- Ну, кое-кто есть, конечно.

Принесли сандвичи, и я съел три штуки и выпил еще мартини. Никогда я не пил ничего холоднее и чище. Вкус мартини вернул мне самочувствие цивилизованного человека. Я слишком долго питался красным вином, хлебом, сыром, скверным кофе и граппой. Я сидел на высоком табурете в приятном окружении красного дерева, бронзы и зеркал и ни о чем не думал. Бармен задал мне какой-то вопрос.

- Не надо говорить о войне, - сказал я.

Война была где-то очень далеко. Может быть, никакой войны и не было. Здесь не было войны. Я вдруг понял, что для меня она кончилась. Но у меня не было чувства, что она действительно кончилась. У меня было такое чувство, как у школьника, который сбежал с уроков и думает о том, что сейчас происходит в школе.

Кэтрин и Эллен Фергюсон обедали, когда я пришел к ним в отель. Еще из коридора я увидел их за столом. Кэтрин сидела почти спиной ко мне, и я видел узел ее волос и часть щеки и ее чудесную шею и плечи. Фергюсон что-то рассказывала. Она замолчала, когда я вошел.

- Господи! - сказала она.

- Здравствуйте! - сказал я.

- Как, это вы? - сказала Кэтрин. Ее лицо просветлело. Казалось, она слишком счастлива, чтобы поверить. Я поцеловал ее. Кэтрин покраснела, и я сел за их стол.

- Вот так история! - сказала Фергюсон. - Что вы тут делаете? Вы обедали?

- Нет.

Вошла девушка, подававшая к столу, и я сказал ей принести для меня прибор. Кэтрин все время смотрела на меня счастливыми глазами.

- По какому это вы случаю в муфти? (1) - спросила Фергюсон.

- Я попал в Кабинет.

- Вы попали в какую-нибудь скверную историю.

- Развеселитесь, Ферджи. Развеселитесь немножко.

- Не очень-то весело глядеть на вас. Я знаю, в какую историю вы впутали эту девушку. Вы для меня вовсе не веселое зрелище.

Кэтрин улыбнулась мне и тронула меня ногой под столом.

- Никто меня ни в какую историю не впутывал, Ферджи. Я сама впуталась.

--------------------------------------

(1) Муфти - домашнее платье, которое носят должностные лица вне службы (ост.-инд.).

- Я его терпеть не могу, - сказала Фергюсон. - Он только погубил вас своими коварными итальянскими штучками. Американцы еще хуже итальянцев.

- Зато шотландцы - нравственный народ, - сказала Кэтрин.

- Я вовсе не об этом говорю. Я говорю об его итальянском коварстве.

- Разве я коварный, Ферджи?

- Да. Вы хуже чем коварный. Вы настоящая змея. Змея в итальянском мундире и плаще.

- Я уже снял итальянский мундир.

- Это только лишнее доказательство вашего коварства. Все лето вы играли в любовь и сделали девушке ребенка, а теперь, вероятно, намерены улизнуть.

Я улыбнулся Кэтрин, и она улыбнулась мне.

- Мы оба намерены улизнуть, - сказала она.

- Вы друг друга стоите, - сказала Ферджи. - Мне стыдно за вас, Кэтрин Баркли. У вас нет ни стыда, ни чести, и вы так же коварны, как он.

- Не надо, Ферджи, - сказала Кэтрин и потрепала ее по руке. - Не ругайте меня. Вы же знаете, что мы любим друг друга.

- Уберите руку, - сказала Фергюсон. Ее лицо было красно. - Если б вы не потеряли стыд, было бы другое дело. Но вы беременны бог знает на каком месяце и думаете, что это все шутки, и вся расплываетесь в улыбках оттого, что ваш соблазнитель вернулся. У вас нет ни стыда, ни совести.

Она заплакала. Кэтрин подошла и обняла ее одной рукой. Когда она встала, утешая Фергюсон, я не заметил никакой перемены в ее фигуре.

- Мне все равно, - всхлипывала Фергюсон. - Только это все ужасно.

- Ну, ну, Ферджи, - утешала ее Кэтрин. - Я буду стыдиться. Не плачьте, Ферджи. Не плачьте, добрая моя Ферджи.

- Я не плачу, - всхлипывала Фергюсон. - Я не плачу. Только вот как вспомню, что с вами случилось. - Она посмотрела на меня. - Я вас ненавижу, сказала она. - Она не может помешать мне ненавидеть вас. Вы гнусный коварный американский итальянец. - Ее нос и глаза покраснели от слез.

Кэтрин улыбнулась мне.

- Не смейте улыбаться ему, когда вы меня обнимаете.

- Вы неблагоразумны, Ферджи.

- Я сама знаю, - всхлипывала Ферджи. - Не обращайте на меня внимания. Я так взволнована. Я неблагоразумна. Я сама знаю. Я хочу, чтобы вы оба были счастливы.

- Мы и так счастливы, - сказала Кэтрин. - Вы моя хорошая Ферджи.

Фергюсон снова заплакала. - Я не хочу, чтобы вы были счастливы так, как сейчас. Почему вы не женитесь? Да он не женат ли, чего доброго?

- Нет, - сказал я. Кэтрин смеялась.

- Ничего нет смешного, - сказала Фергюсон. Так очень часто бывает.

- Мы поженимся, Ферджи, - сказала Кэтрин, чтоб доставить вам удовольствие.

- Не для моего удовольствия. Вы сами должны были подумать об этом.

- Мы были очень заняты.

- Да. Я знаю. Заняты тем, что делали ребят.

Я думал, что она опять начнет плакать, но она вместо того вдруг разобиделась.

- Теперь вы, конечно, уйдете с ним?

- Да, - сказала Кэтрин. - Если он захочет.

- А как же я?

- Вы боитесь остаться здесь одна?

- Да, боюсь.

- Тогда я останусь с вами.

- Нет, уходите с ним. Уходите с ним сейчас же. Не желаю я вас больше видеть.

- Вот только пообедаем.

- Нет, уходите сейчас же.

- Ферджи, будьте благоразумны.

- Сейчас же убирайтесь отсюда, вам говорят.

Уходите оба.

- Ну, пойдем, - сказал я. Мне надоела Ферджи.

- Конечно, вы рады уйти. Даже обедать я теперь должна в одиночестве. Я так давно мечтала попасть на итальянские озера, и вот что вышло. О! О! - Она всхлипнула, потом посмотрела на Кэтрин и поперхнулась.

- Мы останемся до конца обеда, - сказала Кэтрин. - И я не оставлю вас одну, если вы хотите, чтоб я была с вами. Я не оставлю вас одну, Ферджи.

- Нет. Нет. Я хочу, чтоб вы ушли. Я хочу, чтоб вы ушли. - Она вытерла глаза. - Я ужасно неблагоразумна. Пожалуйста, не обращайте на меня внимания.

Девушку, которая подавала к столу, очень взволновали все эти слезы. Теперь, принеся следующее блюдо, она явно испытала облегчение, видя, что все уладилось.

Ночь в отеле, в нашей комнате, где за дверью длинный пустой коридор и наши башмаки у двери, и толстый ковер на полу комнаты, и дождь за окном, а в комнате светло, и радостно, и уютно, а потом темнота, и радость тонких простынь и удобной постели, и чувство, что ты вернулся, домой, что ты не один, и ночью, когда проснешься, другой по-прежнему здесь и не исчез никуда, - все остальное больше не существовало. Утомившись, мы засыпали, и когда просыпались, то просыпались оба, и одиночества не возникало. Порой мужчине хочется побыть одному и женщине тоже хочется побыть одной, и каждому обидно чувствовать это в другом, если они любят друг друга. Но у нас этого никогда не случалось. Мы умели чувствовать, что мы одни, когда были вместе, одни среди всех остальных. Так со мной было в первый раз. Я знал многих женщин, но всегда оставался одиноким, бывая с ними, а это - худшее одиночество. Но тут мы никогда не ощущали одиночества и никогда не ощущали страха, когда были вместе. Я знаю, что ночью не то же, что днем, что все по-другому, что днем нельзя объяснить ночное, потому что оно тогда не существует, и если человек уже почувствовал себя одиноким, то ночью одиночество особенно страшно. Но с Кэтрин ночь почти ничем не отличалась от дня, разве что ночью было еще лучше. Когда люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает. Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки.

Я помню пробуждение утром. Кэтрин еще спала, и солнечный свет проникал в окно. Дождя уже не было, и я встал с постели и подошел к окну. Внизу тянулись сады, голые теперь, но прекрасные в своей правильности, дорожки, усыпанные гравием, деревья, каменный парапет у озера и озеро в солнечном свете, а за ним горы. Я стоял и смотрел в окно, и когда я обернулся, то увидел, что Кэтрин проснулась и глядит на меня.

- Ты уже встал, милый? - сказала она. - Какой чудесный день!

- Как ты себя чувствуешь?

- Чудесно. Как хорошо было ночью.

- Хочешь есть?

Она хотела есть. Я тоже хотел, и мы поели в кровати, при ноябрьском солнце, светившем в окно, поставив поднос с тарелками к себе на колени.

- А ты не хочешь прочесть газету? Ты всегда читал газету в госпитале.

- Нет, - сказал я. - Теперь я не хочу.

- Так скверно было, что ты не хочешь даже читать об этом?

- Я не хочу читать об этом.

- Как жаль, что я не была с тобой, я бы, тоже все это знала.

- Я расскажу тебе, если когда-нибудь это уляжется у меня в голове.

- А тебя не арестуют, если встретят не в военной форме?

- Меня, вероятно, расстреляют.

- Тогда мы не должны здесь оставаться. Мы уедем за границу.

- Я уже об этом подумывал.

- Мы уедем. Милый, ты не должен рисковать зря. Скажи мне, как ты попал из Местре в Милан?

- Я приехал поездом. Я тогда еще был в военной форме.

- А это не было опасно?

- Не очень. У меня был старый литер. В Местре я исправил на лези число.

- Милый, тебя тут каждую минуту могут арестовать. Я не хочу. Как можно делать такие глупости. Что будет с нами, если тебя заберут?

- Не будем думать об этом. Я устал думать об этою.

- Что ты сделаешь, если придут тебя арестовать?

- Буду стрелять.

- Вот видишь, какой ты глупый. Я тебя не выпущу из отеля, пока мы не уедем отсюда.

- Куда нам ехать?

- Пожалуйста, не будь таким, милый. Поедем туда, куда ты захочешь. Но только придумай такое место, чтоб можно было ехать сейчас же.

- В том конце озера - Швейцария, можно поехать туда.

- Вот и чудесно.

Снова собрались тучи, и озеро потемнело.

- Если б не нужно было всегда жить преступником, - сказал я.

- Милый, не будь таким. Давно ли ты живешь преступником? И мы не будем жить преступниками. У нас будет чудесная жизнь.

- Я чувствую себя преступником. Я дезертировал из армии.

- Милый, ну пожалуйста, будь благоразумен. Ты вовсе не дезертировал из армии. Это ведь только итальянская армия.

Я засмеялся.

- Ты умница. Полежим еще немного. Когда я в постели, все замечательно.

Немного погодя Кэтрин сказала:

- Ты уже не чувствуешь себя преступником, правда?

- Нет, - сказал я. - Когда я с тобой, - нет.

- Ты очень глупый мальчишка, - сказала она. - Но я не дам тебе распускаться. Подумай, милый, как хорошо, что меня не тошнит по утрам.

- Великолепно.

- Ты даже не ценишь, какая у тебя чудесная жена. Но мне все равно. Я тебя увезу куда-нибудь, где тебя не могут арестовать, и мы будем чудесно жить.

- Едем сейчас же.

- Непременно, милый. Когда хочешь и куда хочешь.

- Давай не будем ни о чем думать.

- Давай.

Глава тридцать пятая

Кэтрин пошла берегом к маленькому отелю проведать Фергюсон, а я сидел в баре и читал газеты. В баре были удобные кожаные кресла, и я сидел в одном из них и читал, пока не пришел бармен. Армия не остановилась на Тальяменто. Она отступила дальше, к Пьяве. Я помнил Пьяве. Железная дорога пересекала ее близ Сан-Дона, по пути к фронту. Река в этом месте была глубокая и медленная и совсем узкая. Ниже по течению были болотные топи и каналы. Было несколько красивых вилл. Однажды до войны, направляясь в Кортина-д'Ампеццо, я несколько часов ехал горной дорогой над Пьяве. Сверху она была похожа на богатый форелью ручей с узкими отмелями и заводями под тенью екал. У Кадоре дорога сворачивала в сторону. Я думал о том, что армии не легко будет спуститься оттуда. Вошел бармен.

- Граф Греффи спрашивал о вас, - сказал он.

- Кто?

- Граф Греффи. Помните, тот старик, который был здесь, когда вы приезжали прошлый раз.

- Он здесь?

- Да, он здесь с племянницей. Я сказал ему, что вы приехали. Он хочет сыграть с вами на бильярде.

- Где он?

- Пошел погулять.

- Как он?

- Все молодеет. Вчера перед обедом он выпил три коктейля с шампанским.

- Как его успехи на бильярде?

- Хороши. Он меня бьет. Когда я ему сказал, что вы здесь, он очень обрадовался. Ему не с кем играть.

Графу Греффи было девяносто четыре года. Он был современником Меттерниха, этот старик с седой головой и седыми усами и превосходными манерами. Он побывал и на австрийской и на итальянской дипломатической службе, и день его рождения был событием в светской жизни Милана. Он собирался дожить до ста лет и играл на бильярде с уверенной свободой, неожиданной в этом сухоньком девяносточетырехлетнем теле. Я встретился с ним, приехав как-то в Стрезу после конца сезона, и мы пили шампанское во время игры на бильярде. Я нашел, что это великолепный обычай, и он дал мне пятнадцать очков форы и обыграл меня.

- Почему вы не сказали мне, что он здесь?

- Я забыл.

- Кто здесь есть еще?

- Других вы не знаете. Во всем отеле только шесть человек.

- Чем вы сейчас заняты?

- Ничем.

- Поедем ловить рыбу.

- На часок, пожалуй, можно.

- Поедем. Берите дорожку.

Бармен надел пальто, и мы отправились. Мы спустились к берегу и взяли лодку, и я греб, а бармен сидел на корме и держал дорожку, какой ловят озерную форель, со спиннером и тяжелым грузилом на конце. Мы ехали вдоль берега, бармен держал лесу в руках и время от времени дергал ее. С озера Отреза выглядела очень пустынной. Видны были длинные ряды голых деревьев, большие отели и заколоченные виллы. Я повернул к Изола-Велла и повел лодку вдоль самого берега, где сразу глубоко и видно, как стена скал отвесно уходит в прозрачную воду, а потом отъехал и свернул к рыбачьему острову. Солнце зашло за тучи, и вода была темная и гладкая и очень холодная. У нас ни разу не клюнуло, хотя несколько раз мы видели на воде круги от подплывающей рыбы.

Я выгреб к рыбачьему острову, где стояли вытащенные на берег лодки и люди чинили сети.

- Пойдем выпьем чего-нибудь?

- Пойдем.

Я подогнал лодку к каменному причалу, и бармен втянул лесу, свернул ее на дне лодки и зацепил спиннер за край борта. Я вылез и привязал лодку. Мы вошли в маленькое кафе, сели за деревянный столик и заказали вермуту.

- Устали грести?

- Нет.

- Обратно грести буду я, - сказал он.

- Я люблю грести.

- Может быть, если вы возьмете удочку, счастье переменится.

- Хорошо.

- Скажите, как дела на войне?

- Отвратительно.

- Я не должен идти. Я слишком стар, как граф Греффи.

- Может быть, вам еще придется пойти.

- В будущем году мой разряд призывают. Но я не пойду.

- Что же вы будете делать?

- Уеду за границу. Я не хочу идти на войну. Я уже был на войне раз, в Абиссинии. Хватит. Зачем вы пошли?

- Не знаю. По глупости.

- Еще вермуту?

- Давайте.

На обратном пути греб бармен. Мы проехали озером за Стрезу и потом назад, все время в виду берега. Держа тугую лесу и чувствуя слабое биение вращающегося спиннера, я глядел на темную ноябрьскую воду озера и пустынный берег. Бармен греб длинными взмахами, и когда лодку выносило вперед, леса дрожала. Один раз у меня клюнуло: леса вдруг натянулась и дернулась назад, я стал тащить и почувствовал живую тяжесть форели, и потом леса задрожала снова. Форель сорвалась.

- Тяжелая была?

- Да, довольно тяжелая.

- Раз я тут ездил один и держал лесу в зубах, так одна дернула, чуть всю челюсть у меня не вырвала.

- Лучше всего привязывать к ноге, - сказал я. - Тогда и лесу чувствуешь, и зубы останутся-целы.

Я опустил руку в воду. Она была очень холодная. Мы были теперь почти напротив отеля.

- Мне пора, - сказал бармен, - я должен поспеть к одиннадцати часам. L'heure du cocktail (1).

- Хорошо.

Я втащил лесу и навернул ее на палочку с зарубками на обоих концах. Бармен поставил лодку в маленькую нишу каменной стены и прикрепил ее цепью с замком.

- Когда захотите покататься, - сказал он, - я дам вам ключ.

- Спасибо.

Мы поднялись к отелю и вошли в бар. Мне не хотелось больше пить так рано, и я поднялся в нашу комнату. Горничная только что кончила убирать, и Кэтрин еще не вернулась. Я лег на постель и старался не думать.

Когда Кэтрин вернулась, все опять стало хорошо. Фергюсон внизу, сказала она. Она будет завтракать с нами.

- Я знала, что ты ничего не будешь иметь против, - сказала Кэтрин.

- Ничего, - сказал я.

- Что с тобой, милый?

- Не знаю.

- Я знаю. Тебе нечего делать. У тебя есть только я, а я ушла.

- Ты права.

- Прости меня, милый. Я знаю, это, наверно, ужасное чувство, когда вдруг совсем ничего не остается.

- У меня всегда жизнь была такой наполненной, - сказал я. - Теперь, если только тебя нет со мной, все пусто.

- Но я ведь буду с тобой. Я уходила только на два часа. Ты не можешь придумать, себе какое-нибудь занятие?

- Я ездил с барменом ловить рыбу.

- Хорошо было?

- Да.

- Не думай обо мне, когда меня нет.

--------------------------------------

(1) Час коктейлей (франц.).

- Так я всегда старался на фронте. Но там мне было что делать.

- Отелло в отставке, - поддразнила она.

- Отелло был негр, - сказал я. - А кроме того, я не ревнив. Я просто так люблю тебя, что для меня больше ничего не существует.

- А теперь будь паинькой и будь любезен с Фергюсон.

- Я всегда любезен с Фергюсон, пока она не начинает меня клясть.

- Будь любезен с ней. Подумай, ведь у нас есть так много, а у нее ничего нет.

- Не думаю, чтобы ей хотелось того, что есть у нас.

- Ничего ты не знаешь, милый, а еще умница.

- Я буду любезен с ней.

- Я в этом не сомневаюсь. Ты у меня хороший.

- Но она потом не останется?

- Нет. Я ее сплавлю.

- И мы вернемся сюда?

- Конечно. А как же иначе?

Мы спустились вниз, позавтракать с Фергюсон. На нее сильное впечатление произвел отель и великолепие ресторана. Мы хорошо позавтракали и выпили две бутылки капри. В ресторан вошел граф Греффи и поклонился нам. С ним была его племянница, которая немного напоминала мою бабушку. Я рассказал о нем Кэтрин и Фергюсон, и на Фергюсон мой рассказ произвел сильное впечатление. Отель был очень большой, и пышный, и пустой, но еда была вкусная, вино очень приятное, и в конце концов от вина всем стало очень хорошо. Кэтрин чувствовала себя как нельзя лучше. Она была счастлива. Фергюсон совсем развеселилась. Мне самому было очень хорошо. После завтрака Фергюсон вернулась в свой отель. Она хочет немного полежать после завтрака, сказала она.

К концу дня кто-то постучался к нам в дверь.

- Кто там?

- Граф Греффи спрашивает, не сыграете ли вы с ним на бильярде.

Я посмотрел на часы; я их снял, и они лежали под подушкой.

- Это нужно, милый? - шепнула Кэтрин.

- Пожалуй, придется пойти. - Часы показывали четверть пятого. Я сказал громко: - Передайте графу Греффи, что я буду в бильярдной в пять часов.

Без четверти пять я поцеловал на прощанье Кэтрин и пошел в ванную одеваться. Когда я завязывал галстук и смотрелся в зеркало, мне странно было видеть себя в штатском. Я подумал, что нужно будет купить еще сорочек и носков.

- Ты надолго уходишь? - спросила Кэтрин. Она была очень красива в постели. - Дай мне, пожалуйста, щетку.

Я смотрел, как она расчесывала волосы, наклонив голову так, чтобы вся масса волос свесилась на одну сторону. За окном уже было темно, и свет лампы над изголовьем постели ложился на ее волосы, и шею, и плечи. Я подошел и поцеловал ее, отведя ее руку со щеткой, и ее голова откинулась на подушку. Я поцеловал ее шею и плечи. У меня кружилась голова, так сильно я ее любил.

- Я не хочу уходить.

- И я не хочу, чтоб ты уходил.

- Ну, так я не пойду.

- Нет. Иди. Это ведь ненадолго, а потом ты вернешься.

- Мы пообедаем здесь, наверху.

- Иди и скорее возвращайся.

Я застал графа Греффи в бильярдной. Он упражнялся в различных ударах и казался очень хрупким в свете лампы, спускавшейся над бильярдом. На ломберном столике немного поодаль, в тени, стояло серебряное ведерко со льдом, откуда торчали горлышки и пробки двух бутылок шампанского. Граф Греффи выпрямился, когда я вошел в бильярдную, и пошел мне навстречу. Он протянул мне руку.

- Я очень рад видеть вас здесь. Вы так добры, что согласились прийти поиграть со мной.

- С вашей стороны очень любезно было меня пригласить.

- Как ваше здоровье? Я слыхал, вы были ранены на Изонцо. Надеюсь, вы теперь вполне оправились.

- Я совершенно здоров. Как ваше здоровье?

- О, я всегда здоров. Но я старею. Начинаю замечать признаки старости.

- Этому трудно поверить.

- Да. Вот вам пример. Мне теперь легче говорить по-итальянски, чем на другом языке. Я заставляю себя, но когда я устаю, мне все-таки легче говорить по-итальянски. Так что, по-видимому, я старею.

- Будем говорить по-итальянски. Я тоже немного устал.

- О, но ведь если вы устали, вам должно быть легче говорить по-английски.

- По-американски.

- Да. По-американски. Пожалуйста, говорите по-американски. Это такой очаровательный язык.

- Я почти не встречаюсь теперь с американцами.

- Вы, вероятно, очень скучаете без их общества. Всегда скучно без соотечественников, а в особенности без соотечественниц. Я это знаю по опыту. Что ж, сыграем, или вы слишком устали?

- Я не устал. Я сказал это так, в шутку. Какую вы мне дадите фору?

- Вы много играли это время?

- Совсем не играл.

- Вы играете очень хорошо. Десять очков?

- Вы мне льстите.

- Пятнадцать?

- Это было бы прекрасно, но вы меня все равно обыграете.

- Будем играть на деньги? Вы всегда предпочитали играть на деньги.

- Давайте.

- Отлично. Я даю вам восемнадцать очков, и мы играем по франку очко.

Он очень красиво разыграл партию, и, несмотря на фору, я только на четыре очка обогнал его к середине игры. Граф Греффи нажал кнопку звонка, вызывая бармена.

- Будьте добры откупорить одну бутылку, - сказал он. Затем мне: - По стакану для настроения.

Вино было холодное, как лед, и очень сухое и хорошее.

- Будем говорить по-итальянски. Вы не возражаете? Это теперь моя слабость.

Мы продолжали играть, потягивая вино между ударами, беседуя по-итальянски, но вообще разговаривали мало, сосредоточась на игре. Граф Греффи выбил сотое очко, а я, несмотря на фору, имел только девяносто четыре. Он улыбнулся и потрепал меня по плечу.

- Теперь мы разопьем вторую бутылку, и вы расскажете мне о войне. - Он ждал, когда я сяду.

- О чем-нибудь другом, - сказал я.

- Вы не хотите говорить об этом? Хорошо. Что вы читали за последнее время?

- Ничего, - сказал я. - Боюсь, что я очень отупел.

- Нет. Но читать вам нужно.

- Что написано за время войны?

- Есть "Le feu" (1) одного француза, Барбюса. Есть "Мистер Бритлинг видит все насквозь".

- Это неправда.

- Что неправда?

- Он не видит все насквозь. Эти книги были у нас в госпитале.

- Значит, вы кое-что читали?

- Да, но хорошего ничего.

- Мне кажется, что в "Мистере Бритлинге" очень хорошо показана душа английской буржуазии.

- Я не знаю, что такое душа.

- Бедняжка. Никто не знает, что такое душа. Вы - croyant? (2)

- Только ночью.

Граф Греффи улыбнулся и повертел стакан в пальцах.

- Я предполагал, что с возрастом стану набожнее, но почему-то этого не случилось, - сказал он. - Очень сожалею.

- Вы хотели бы жить после смерти? - сказал я и сейчас же спохватился, что глупо было упоминать о смерти. Но его не смутило это слово.

- Смотря как жить. Эта жизнь очень приятна. Я хотел бы жить вечно. - Он улыбнулся. - Мне это почти удалось.

Мы сидели в глубоких кожаных креслах, разделенные столиком с бокалами и шампанским в серебряном ведерке.

--------------------------------------

(1) Огонь (франц.).

(2) Верующий (франц.).

- Если вы доживете до моего возраста, многое вам будет казаться странным.

- Вы не похожи на старика.

- Тело стареет. Иногда мне кажется, что у меня палец может отломиться, как кончик мелка. А дух не стареет, и мудрости не прибавляется.

- Вы мудры.

- Нет, это великое заблуждение - о мудрости стариков. Старики не мудры. Они только осторожны.

- Быть может, это и есть мудрость.

- Это очень непривлекательная мудрость. Что вы цените выше всего?

- Любимую женщину.

- Вот и я также. Это не мудрость. Жизнь вы цените?

- Да.

- Я тоже. Потому что это все, что у меня есть. И еще дни рождения, засмеялся он. - Видимо, вы более мудры, чем я. Вы не празднуете день своего рождения.

Мы оба потягивали вино.

- Что вы в самом деле думаете о войне? - спросил я.

- Я думаю, что она нелепа.

- Кто выиграет ее?

- Итальянцы.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.