Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





КНИГА ВТОРАЯ 53 страница



стеклянную крышу здания, а ночью, вот как сейчас, электрические лампы из

коридора - все совсем не так, как в Бриджбурге: гораздо больше света,

яркого и беспощадного. Там тюрьма была старая, серо-бурые стены не

отличались чистотой, камеры были просторные, более щедро обставленные, на

столе порой появлялась скатерть, были книги, бумаги, шашки и шахматы,

тогда как здесь... здесь ничего нет: только тесные, суровые стены,

железные прутья решетки, доходящие до массивного, крепкого потолка, и эта

тяжелая-тяжелая железная дверь с таким же, как в Бриджбурге, крошечным

окошком для передачи пищи.

Но вот откуда-то раздается голос:

- Эй, ребята, у нас новенький! Нижний ярус, вторая камера по восточному

ряду.

Ему откликнулся другой:

- Ей-богу? А на что он похож?

И сейчас же третий:

- Эй, новичок, как тебя звать? Не робей, мы тут все одного поля ягода.

И снова первый, в ответ второму:

- Да так, длинный, тощенький. Видать, маменькин сынок, но, в общем,

ничего. Эй, ты, там! Как тебя звать?

Клайд сперва молчит - в раздумье, в недоумении. Как отнестись к

подобной встрече? Что говорить, что делать? Стоит ли держаться с ними

по-дружески? Но врожденный такт не покидает его даже здесь, и он спешит

вежливо ответить:

- Клайд Грифитс.

И один из спрашивающих тотчас подхватывает:

- А, Грифитс! Слыхали, слыхали. Добро пожаловать, Грифитс! Мы не такие

уж страшные, как кажется. Мы читали про твои бриджбургские дела. Так и

думали, что скоро с тобой увидимся.

И еще новый голос:

- Не вешай носа, приятель! Не так уж здесь плохо. Как говорится: тепло

и не дует.

И откуда-то слышен смех.

Но Клайду было не до разговоров; в тоске и страхе он оглядывал стены,

дверь, потом перевел глаза на китайца, который, молча припав к своей

двери, снова смотрел на него. Ужас! Ужас! И вот так они переговариваются

между собой, так фамильярно встречают каждого новичка. Никакого внимания к

его несчастью, к его растерянности перед новым, непривычным положением, к

его мучительным переживаниям. А впрочем, кому придет в голову считать

убийцу несчастным и растерянным? Страшней всего, что они тут заранее

прикидывали, когда он попадет в их компанию, а это значит, что все

обстоятельства его дела здесь известны. Может быть, его будут дразнить,

изводить, пока не заставят вести себя, как им нравится. Если бы Сондра или

кто-нибудь из прежних его знакомых мог видеть его здесь, мог хоть

вообразить себе все это... Господи! А завтра сюда придет его родная мать!

Час спустя, когда уже совсем стемнело, высокий, мертвенно-бледный

тюремщик в форменной одежде, менее оскорбительной для глаз, чем одежда

заключенных, просунул в дверное окошечко железный поднос с едой. Ужин! Это

ему. А тот худой, желтый китаец напротив уже получил и ест. Кого он убил?

Как? И вот уже со всех сторон слышно, как скребут по жестяным тарелкам!

Звуки, больше напоминающие кормление зверей, чем человеческую трапезу. А

кое-откуда даже доносятся разговоры вперемежку с чавканьем и лязгом

железа. Клайда стало мутить.

- А, дьявол! И чего они там, на кухне, ни черта не могут выдумать,

кроме холодных бобов, жареной картошки и кофе?

- Ну, уж и кофе нынче! Вот когда я сидел в тюрьме в Буффало...

- Ладно, ладно, заткнись! - крикнули из другого угла. - Слыхали мы уже

про тюрьму в Буффало и про тамошнюю шикарную жратву. Что-то не видать,

чтоб ты здесь страдал отсутствием аппетита.

- Нет, правда, - продолжал первый голос, - даже вспомнить и то приятно.

По крайней мере сейчас так кажется.

- Ох, Раферти, будет тебе! - крикнул еще кто-то.

А Раферти все не унимался:

- Вот теперь немножко отдохну после ужина, а потом скажу шоферу, чтоб

подавал машину, - поеду прокатиться. Приятный вечерок сегодня.

Послышался новый, хриплый голос:

- А, пошел ты со своими бреднями! Вот я бы жизнь отдал, лишь бы

курнуть. А потом перекинуться в картишки.

"Неужели они тут играют в карты?" - подумал Клайд.

- Пожалуй, Розенстайн теперь играть не будет, после того как продулся.

- Ты уверен? - Это, очевидно, отвечал Розенстайн.

Из камеры слева от Клайда чуть слышно, но отчетливо окликнули

проходившего тюремщика:

- Эй! Из Олбани все ни слова?

- Ни слова, Герман.

- И писем тоже нет?

- И писем нет.

В вопросах звучали тревога, напряжение, тоска. Потом все стихло.

Минуту спустя донесся голос из дальнего угла, полный невыразимого,

предельного отчаяния, точно голос из последнего круга ада:

- Боже мой! Боже мой!

Другой откликнулся с верхнего яруса:

- Ах ты, черт! Опять этот фермер начинает! Я не выдержу. Надзиратель!

Дайте вы ему там чего-нибудь принять, ради бога.

И снова голос из последнего круга:

- Боже мой! Боже мой!

Клайд вскочил, судорожно сцепив руки. Нервы у него были натянуты, как

струна, готовая лопнуть. Убийца! А теперь сам, должно быть, ждет смерти. И

оплакивает свою скорбную участь, такую же, как и у него, Клайда. Стонет -

как часто и он в Бридж бурте стонал, только про себя, не вслух. Плачет!

Господи! А ведь он не один здесь такой, наверно!

И вот это предстоит изо дня в день, из ночи в ночь, пока, быть может...

кто знает... если только не...

О нет, нет! Нет! С ним этого не будет... Нет, его день не придет. Нет,

нет! Раньше чем через год это вообще не может случиться, так сказал

Джефсон. Может быть, даже через два года. Но ведь все-таки!.. Через два

года!!! Дрожь пробрала его при мысли о том, что так скоро, всего только

через два года...

Та комната! Она тоже где-то здесь. Туда ведет ход прямо из этого

помещения. Он знает, ему говорили. Там есть дверь. Открываешь, а за ней

стул. _Тот стул_.

И снова прежний голос:

- Боже мой! Боже мой!

Клайд рухнул на постель и зажал руками уши.

 

 

 

Дом смерти в обернской тюрьме был одним из тех чудовищных порождений

человеческой бесчувственности и глупости, настоящего виновника которых

трудно бывает указать. Устройство этого дома и существовавший в нем

распорядок явились следствием ряда отдельных правительственных актов, на

которые постепенно наслаивались решения и постановления, выносившиеся

различными начальниками в соответствии с темпераментом и прихотями

каждого, причем ни один не давал себе труда думать над тем, что делает; в

конце концов здесь подобрались и теперь применялись на практике все

мыслимые образцы ненужной и, по существу, незаконной жестокости, нелепой,

убийственной пытки. И все для того, чтобы человеку, осужденному на смерть,

пришлось пережить тысячу казней еще до казни, предназначенной ему судебным

приговором. Ибо самое расположение Дома смерти, равно как и режим,

которому подчинялись его обитатели, невольно этому способствовали.

Это было сооружение из камня, бетона и стали - сорок футов в длину,

тридцать в ширину и стеклянная крыша на высоте тридцати футов. По

сравнению со старым, менее благоустроенным Домом смерти, который с  ним

граничил, в планировку было внесено усовершенствование: во всю длину шел

широкий коридор, и по обе стороны его находились камеры, восемь на десять

футов каждая; в первом этаже их было двенадцать: шесть справа, шесть

слева, одна против другой. А над ними тянулась так называемая галерея -

второй ярус камер, расположенных точно так же, только по пять с каждой

стороны.

В центре главный коридор пересекался другим, поуже, делившим оба нижних

ряда камер пополам; один его конец упирался в старый Дом смерти, как его

называли (там теперь только принимали посетителей, являвшихся к

смертникам), на другом находилась комната казней, где стоял электрический

стул. Две из нижних камер, расположенные на перекрестке, были обращены в

сторону комнаты казней. Из двух противоположных виден был другой конец

узкого коридора и дверь, ведущая в старый Дом смерти, который при живом

воображении можно было назвать приемной осужденных, так как там дважды в

неделю происходили свидания с ближайшими родственниками или с адвокатом.

Больше никто к смертникам не допускался.

Камеры старого Дома смерти (которые сохранились в прежнем виде и теперь

использовались как часть приемной) расположены были в один ряд и только по

одну сторону коридора; таким образом, заключенные не могли наблюдать друг

за другом; кроме того, имелись особые зеленые занавеси, которые можно было

задернуть перед каждой камерой. В прежнее время, когда заключенного

приводили или уводили, или когда он шел на свою ежедневную прогулку, или

же в баню, или когда его вели к маленькой железной двери в западном конце,

где тогда находилась комната казней, - все занавеси бывали задернуты.

Прочим заключенным не полагалось его видеть. Впоследствии, однако, решили,

что старый Дом смерти, ввиду такой предусмотрительной изоляции

заключенных, обрекающей их на полное одиночество, - учреждение

недостаточно гуманное, и тогда был спроектирован и построен новый дом,

более совершенный с точки зрения заботливых и сострадательных властей.

Здесь, правда, камеры были не такие тесные и мрачные, как в старом Доме

с его низким потолком и первобытной санитарией; потолок здесь был высокий,

в камерах и коридорах много света и сами камеры просторнее - не меньше,

чем восемь футов на десять. Но огромным недостатком по сравнению со старым

Домом было то, что вся жизнь заключенного протекала на глазах у других.

Кроме того, при таком сосредоточении всех камер в одном двухъярусном

коридоре каждый заключенный должен был мучиться, поневоле становясь

свидетелем чужих настроений - чужого гнева, бешенства, отчаяния, тоски.

Никакой возможности остаться действительно одному. Днем - поток

ослепительного света, беспрепятственно льющегося через стеклянную крышу.

Ночью - яркие, сильные лампы, освещающие каждый угол, каждый закоулок

камеры. Ни покоя, ни развлечений, кроме карт и шашек - единственных игр, в

которые заключенные могли играть, не выходя из своих камер. Правда, для

тех, кто способен был читать и находить удовольствие в чтении при таких

обстоятельствах, оставались еще книги и газеты. И посещения духовных

наставников: утром и вечером являлся католический священник; раввин и

протестантский пастор, хотя и менее регулярно, тоже приходили для молитвы

и утешения к тем, кто соглашался их слушать.

Но истинным проклятием этого места было то, что вопреки всем благим

намерениям усовершенствователей создавалась эта постоянная и неизбежная

близость между людьми, чье сознание затуманила и исказила неотвратимость

надвигающейся смерти, для многих столь близкой, что они уже ощущали у себя

на плече холод ее тяжелой руки. И никто, сколько ни храбрись, не мог

уберечь себя от тех или иных проявлений распада личности под действием

этой пытки. Уныние, безнадежность, безотчетные страхи, словно дуновения,

носились по всему Дому, всех по очереди заражая ужасом или отчаянием. В

самые неожиданные минуты все это находило выход в проклятиях, вздохах,

даже в слезах; откуда-нибудь вдруг доносилась жалобная мольба: "Ради бога!

Хоть бы спели что-нибудь!" - или просто раздавались вопли и стоны.

Но самые, быть может, нестерпимые мучения были связаны с поперечным

коридором, соединявшим старый Дом смерти с комнатой казней. Ведь ему -

увы, довольно часто! - приходилось служить подмостками для одной из сцен

той трагедии, которая опять и опять совершалась в этих стенах, - трагедии

казни.

Ибо по этому коридору осужденного накануне казни переводили из

_благоустроенной_ камеры нового здания, где он протомился год или два, в

одну из камер старого Дома смерти, чтобы он мог провести свои предсмертные

часы в тишине и одиночестве; в последнюю минуту, однако, он должен был

совершить - на глазах у всех -  обратный путь, все по тому же узкому

коридору, в комнату казней, расположенную в другом его конце.

Отправляясь на свидание с адвокатом или с кем-нибудь из родных, тоже

надо было пройти сначала по главному коридору, а затем по узкому

поперечному до двери, ведущей в старый Дом смерти. Там заключенного

вводили в камеру, и он мог наслаждаться беседой со своим гостем (женой,

сыном, матерью, дочерью, братом, защитником), причем каждое слово этой

беседы слышал надзиратель, сидевший между решеткой камеры и проволочной

сеткой, натянутой в двух футах от нее. Ни рукопожатие, ни поцелуй, ни

ласковое прикосновение, ни слово любви не могли укрыться от этого стража.

И когда для одного из заключенных наступал роковой час, все остальные -

угрюмые и добродушные, чувствительные и толстокожие - если не по чьей-то

злой воле, то в силу обстоятельств должны были наблюдать все

заключительные приготовления: перевод осужденного в одну из камер старого

Дома, последнюю скорбную встречу с матерью, сыном, дочерью, отцом.

И никто из занимавшихся планировкой здания и установлением порядков в

нем не подумал, на какие ненужные, неоправданные мучения они обрекали тех,

кому приходилось отсиживать здесь долгие месяцы в ожидании решений высшего

апелляционного суда.

Первое время, разумеется, Клайд ничего этого не замечал. В свой первый

день в обернской тюрьме он только пригубил горькую чашу. А назавтра, к

облегчению или усугублению его страданий, приехала мать. Не получив

разрешения сопровождать его, она задержалась, чтобы еще раз посовещаться с

Белнепом и Джефсоном и написать подробный отчет о своих впечатлениях,

связанных с отъездом сына. (Сколько жгучей боли таилось в этих

впечатлениях!) И как ни заботила ее необходимость подыскать комнату

поближе к тюрьме, все же по приезде она сразу поспешила в тюремную

канцелярию, предъявила распоряжение судьи Оберуолцера, а также письменное

ходатайство Белнепа и Джефсона о том, чтобы ей дали свидание с Клайдом, и

ей тотчас разрешили повидать сына, да не в старом Доме смерти, а совсем в

другом помещении. Дело в том, что начальник тюрьмы читал о ее энергичной

деятельности в защиту сына, и ему самому интересно было взглянуть и на нее

и на Клайда.

Но неожиданная и разительная перемена во внешности Клайда потрясла ее,

и она не вдруг нашлась что сказать при виде его бледных, запавших щек, его

ввалившихся, лихорадочно блестящих глаз. Эта коротко остриженная голова!

Эта полосатая куртка! И этот жуткий Дом с железными дверьми и тяжелыми

запорами, и длинные переходы с охраной в тюремной форме на каждом углу...

На мгновение она вздрогнула, пошатнулась и едва не лишилась чувств,

хотя ей не раз случалось бывать в тюрьмах, больших и малых - в

Канзас-Сити, Чикаго, Денвере; она ходила туда разъяснять слово божие и

поучать и предлагать свои услуги тем, кому они могли пригодиться. Но

это... это! Сын, родной сын! Ее сильная, широкая грудь вздымалась и

опускалась. Она взглянула еще - и отвернулась, чтобы хоть на миг скрыть

лицо. Губы и подбородок ее дрожали. Она стала рыться в сумочке, отыскивая

носовой платок, и в то же время повторяла вполголоса:

- Господи, за что ты покинул меня?

Но в ту же минуту в ее сознании возникла мысль: нет, нет, сын не должен

видеть ее такой! Так нельзя, так никуда не годится, ее слезы только

расстроят его. Но даже ее сильной воли не хватило, чтобы сразу переломить

себя, и она продолжала тихо плакать.

Видя это, Клайд позабыл о своем решении держать себя в руках и найти

для матери какие-то слова утешения и ободрения и бессвязно залепетал:

- Ну, ну, мама, не надо. Не надо плакать. Я знаю, что тебе тяжело. Но

все еще устроится. Наверно, устроится. И не так уж тут плохо, как я думал.

А про себя воскликнул: "Боже мой, до чего плохо!"

И миссис Грифитс тотчас отозвалась:

- Бедный мой мальчик! Сынок мой дорогой! Но мы не должны терять

надежду. Нет. Нет. "И спасу тебя от сетей зла". Господь не покидал нас до

сих пор. Не покинет и впредь, я твердо знаю это. "Он водит меня к водам

тихим". "Он укрепляет дух мой". Будем уповать на него. И потом, - добавила

она быстро и деловито, чтобы подбодрить не только Клайда, но и себя, - я

ведь уже все подготовила для апелляции. На этой неделе она будет подана. А

это значит, что твое дело не может быть рассмотрено раньше, чем через год.

Просто я не ожидала увидеть тебя таким. Оттого и растерялась. - Она

расправила плечи, подняла голову и даже выжала некоторое подобие улыбки. -

Начальник тюрьмы, видно, добрый человек, так хорошо ко мне отнесся, но

когда я тебя увидела...

Она вытерла глаза, еще влажные после этого неожиданного и страшного

удара, и, чтобы отвлечь себя и его, заговорила о предстоящих ей неотложных

делах. Мистер Белнеп и мистер Джефсон очень обнадежили ее в последний раз,

когда она с ними виделась. Она заходила к ним в контору перед отъездом, и

они сказали, что ни она, ни Клайд не должны унывать. А теперь она, не

откладывая, приступит к своим лекциям, и это сразу же даст ей необходимые

средства. Пусть Клайд и не думает, что все уже кончено. Ничего подобного!

Тот приговор наверняка будет отменен, и дело направят на новое

рассмотрение. Ведь процесс был сплошной комедией. Клайд сам это знает.

Ну вот, а она, как только найдет себе комнату где-нибудь неподалеку от

тюрьмы, отправится к самым видным представителям обернского духовенства и

постарается добиться, чтобы ей разрешили устроить свои выступления в

церкви, и не в одной, а в нескольких. Мистер Джефсон должен через два-три

дня прислать ей кое-какие материалы, она сможет их использовать. А потом

она поедет в Сиракузы, Рочестер, Скенэктеди и в другие города на востоке и

будет ездить, пока не наберет достаточно денег. Но она не оставит и его.

Она будет приезжать к нему по крайней мере раз в неделю и будет писать ему

письма через день или даже каждый день, если сможет. Она поговорит с

начальником тюрьмы. И пусть Клайд не отчаивается. Конечно, ей предстоит

большая работа, но господь будет с ней во всех ее начинаниях. Она это

знает твердо. Разве он не явил уже ей свою великую и чудотворную милость?

А Клайд пусть молится за нее и за себя. Пусть читает Исайю. Псалмы 23,

50 и 91, каждый день. И Аввакума тоже. "Есть ли препоны деснице

господней?" И в конце концов, после новых слез, после трогательной и

надрывающей душу сцены, она простилась и ушла, а Клайд вернулся к себе в

камеру, безмерно потрясенный ее горем. Мать в ее годы, нищая, без гроша,

будет колесить по городам, собирая деньги, необходимые для его спасения. А

он был таким скверным сыном - теперь он это понимает.

Он присел на край койки и уронил голову на руки, а в это самое время

миссис Грифитс остановилась у ворот тюрьмы - тяжелые железные ворота

захлопнулись за нею, а впереди ждала чужая, неприветливая комната и все

испытания задуманной ею поездки... Сама она совсем не чувствовала той

уверенности, которую старалась внушить Клайду. Но, конечно, господь ей

поможет. Ведь он никогда ее не покидал. Так неужели же он покинет ее

теперь - в самый страшный ее час, в самый страшный час ее сына? Неужели?

Она дошла до автомобильной стоянки неподалеку и снова остановилась,

чтобы еще раз взглянуть на тюрьму, на ее высокие серые стены, сторожевые

башни с вооруженными часовыми в тюремной форме, зарешеченные окна и двери.

Каторжная тюрьма. И ее сын теперь там, в самом ее сердце - тесном и

отгороженном от мира Доме смерти. И его ждет смерть на электрическом

стуле. Если только... если только... Нет, нет, нет, это невозможно. Этого

не случится. Апелляция, Необходимые средства. Она должна сейчас же взяться

за работу, а не поддаваться тоске и отчаянию. Нет, нет! "Щит мой и опора

моя". "Свет мой и источник силы моей". "О господи, ты сила моя и

избавление мое. На тебя уповаю". Снова она вытерла глаза и прошептала:

- Верую, господи! Помоги моему неверию.

И пошла дальше, продолжая молиться и плакать.

 

 

 

Для Клайда потянулись долгие дни заключения. Лишь раз в неделю его

одиночество прерывалось свиданием с матерью, - ведь хлопоты, в которые

миссис Грифитс ушла с головой, не оставляли ей времени для большего - за

два месяца она объездила все кругом от Олбани до Буффало, побывала даже в

Нью-Йорке, но результаты обманули ее ожидания. После трехнедельных

упорных, фанатических стараний добиться успеха она вынуждена была устало

сознаться (если не Клайду, то себе самой), что христиане отнеслись к ней

по меньшей мере равнодушно, отнюдь не так, как подобает христианам. Ибо

все, к кому она обращалась, по крайней мере все местные духовные

руководители, считавшие себя обязанными как можно сдержаннее и осторожнее

выражать мнение своей паствы, склонны были видеть в деле Клайда лишь

нашумевший и достаточно скандальный судебный процесс, закончившийся

осуждением, вполне справедливым с точки зрения всех солидных и

благонамеренных граждан - по крайней мере, если судить по газетам.

Во-первых, кто такая, собственно, эта женщина - мать осужденного?

Самозванка, подпольная проповедница, которая, в обход всех установлений

организованной, исторически сложившейся и веками освященной церковной

иерархии (богословские семинарии, официальная церковь и ее ответвления и

новообразования, аккуратно и осмотрительно занимающиеся традиционным и

догматическим, а потому законным истолкованием слова божия), вздумала на

свой страх и риск руководить никем  не разрешенной и, следовательно,

сомнительной миссией. А во-вторых, если бы она сидела дома, как добрая

мать, и посвятила бы себя воспитанию сына и других своих детей, может

быть, тогда и не случилось бы то, что случилось.

Да, и, кроме того, - убил или не убил Клайд эту девушку, но, как бы то

ни было, он находился с нею в преступной связи, что видно из его

собственных показаний на суде. А это в глазах многих грех едва ли меньший,

чем убийство. И в этом грехе он сам сознался. Так позволительно ли в

церкви произносить речи в защиту осужденного прелюбодея, а может быть, и

убийцы, - кто знает. Нет, нет, - отдельные христиане любого толка вправе

сколько угодно сочувствовать миссис Грифитс или возмущаться юридическими

неправильностями, допущенными при разборе дела ее сына, но христианская

церковь не место для критики этого процесса. Нет, нет! Это было бы

нарушением нравственных основ. Это даже грозило бы пагубными

последствиями, так как внимание молодежи было бы привлечено к подробностям

преступления.

Наконец, под влиянием газетных сообщений о цели приезда миссис Грифитс

на Восток, дополненных личным впечатлением от ее старомодной причудливой

фигуры, большинство клерикальных властей решило, что перед ними просто

полубезумная фанатичка из тех, которые не признают ни религиозных сект, ни

научного богословия, и уже одно ее появление перед аудиторией может

набросить тень на истинную и непогрешимую религию.

И потому каждый из запрошенных, не то чтобы ожесточившись сердцем, но

просто хорошенько подумав, решал: нет, можно найти другой путь, менее

рискованный для христиан, - скажем, снять в городе какой-нибудь зал и,

несомненно, объявив через печать, привлечь туда тех же добрых христиан.

Таким образом, миссис Грифитс неизменно получала отказ и совет обратиться

в другое место. Искать же помощи у католического духовенства ей даже ни

разу не пришло в голову отчасти в силу предубеждения, отчасти же в силу

безотчетного недоверия, не лишенного оснований. Она знала, что милосердие

Христово в понимании ключаря св.Петра не для тех, кто отказывается

признавать наместника Христа.

И вот, после того как она много дней безуспешно стучалась то в одни, то

в другие двери, пришлось ей скрепя сердце обратиться к одному еврею,

содержателю самого большого в Утике кинотеатра - истинного вертепа. И он

предоставил ей бесплатно свой зал для выступления с речью об

обстоятельствах осуждения Клайда. "Речь матери в защиту сына" - так

гласили афиши, и при входной плате в двадцать пять центов это принесло ей

двести долларов. Как ни мала была эта сумма, миссис Грифитс в первую

минуту возликовала: ей уже казалось, что, вопреки недружелюбию

ортодоксальных христиан, она непременно соберет деньги, необходимые для

апелляции. Пусть на это потребуется время, но она их соберет.

Однако очень быстро обнаружилось, что есть еще статьи расхода, которые

необходимо принять во внимание: проезд, ее траты на ночлег и еду в Утике и

других городах, не говоря уже о тех суммах, которые она должна высылать в

Денвер мужу - ему совсем не на что было жить, и вдобавок он тяжко заболел

из-за всех трагических переживаний, выпавших на долю семьи, и письма

Фрэнка и Джулии звучали все тревожнее. Видимо, существовала опасность, что

он больше не поправится. Помощь была необходима.

Таким образом, помимо личных трат, миссис Грифитс приходилось снова и

снова заимствовать из этого единственного источника своих доходов. Это

было ужасно, учитывая положение Клайда, но разве не обязана она всячески

поддерживать свои силы во имя конечной победы?! И мужа ведь тоже нельзя

совсем забросить ради Клайда.

Но хотя выступления ее собирали все меньше и меньше народу (через

неделю ей уже приходилось говорить перед каким-нибудь десятком человек) и

хотя она с трудом сводила концы с концами в своем личном бюджете, ей все

же удалось, покрыв неизбежные расходы, отложить тысячу сто долларов.

Как раз в это время, в самую трудную для нее минуту, она получила

телеграмму от Фрэнка и Джулии, что если она еще хочет увидеть Эйсу живым,

то пусть поспешит домой. Ему очень плохо, и дни его, как видно, сочтены.

Не зная, что делать под напором всех этих бедствий, не решаясь лишить

Клайда своих посещений, иногда раз в неделю, иногда два раза, если

обстоятельства позволяли, - единственной радости, которую она в силах была

ему сейчас доставить, - миссис Грифитс бросилась за советом к Белнепу и

Джефсону.

Почтенные адвокаты, убедясь, что добытые ее трудами тысяча сто долларов

им обеспечены, в порыве человеколюбия посоветовали ей ехать к мужу.

Положение Клайда сейчас не так уж плохо, поскольку должно пройти не менее

десяти месяцев или года, прежде чем апелляционная инстанция затребует

необходимые материалы и документы. И, несомненно, до решения пройдет еще

год. За это время она, надо думать, еще успеет собрать остальную сумму,

необходимую для покрытия расходов, связанных с апелляцией. А если это даже

и не удастся - ну, все равно, пусть она не тревожится. Мистеры Белнеп и

Джефсон (которые видят, как она извелась и исстрадалась) будут стоять на

страже интересов ее сына. Они подадут апелляционную жалобу, подготовят

материалы для защиты и вообще сделают все необходимое для того, чтобы

обеспечить своевременное и беспристрастное рассмотрение дела.

Таким образом, главное бремя свалилось с ее души, и, побывав еще два

раза у Клайда, которого она заверила, что вернется очень скоро, - как

только Эйса поправится и можно будет изыскать средства на новую поездку, -

она отправилась в Денвер, где сразу же убедилась, что даже с ее приездом о

быстром выздоровлении старика не может быть и речи.

А Клайд остался коротать время, раздумывая и пытаясь как-то

приспособиться к существованию в этом духовном аду, над которым, как над

Дантовым адом, можно было написать: "Оставь надежду всяк сюда входящий".

Беспросветность. Тупой, но нестерпимый гнет. Ужас и отчаяние,

постоянно, неотвязно владеющие всеми - смельчаками и трусами, склонными к

браваде и впавшими в полное безразличие (были даже и такие), - всеми, кто



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.