Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Глава 4. Долина Счастливая. Октябрь 1965



Глава 4

Долина Счастливая

 

Американцы — большие дети. Посидите с ними полчаса за бутылкой виски, будьте приветливы — и вы уговорите их почти на что угодно.

Нгуен Као Ки [14], июль 1965

 

Октябрь 1965

Дождь не переставал уже полчаса, и Коннорс решил сполоснуться. Я видел, как его волосатая жопа замаячила в двери палатки уоррентов. С собой он взял боевой шлем и кусок мыла.

— О-о, вот это жизнь! — вопил Коннорс снаружи. — То, что надо. Чистота! Чистота! Чистота! Хоть бы кто-нибудь из вас, вонючек, понял, блин, мой тонкий намек!

И он нечленораздельно завыл какую-то песню.

Голый Банджо вышел наружу.

— А вот и первая вонючка! — приветствовал его Коннорс. — Добро пожаловать, мисс. Можете положить свой шлем вот сюда.

— О, благодарю вас, — пропищал Банджо фальцетом.

Выбежал Кайзер, потом Райкер, потом Нэйт, а следом и несколько офицеров из соседней палатки. Вскоре почти вся рота была снаружи, принимая дождевой душ.

И даже я, вопреки всякому здравому смыслу. Когда мы попробовали такое в последний раз, дождь перестал, стоило мне намылиться. Вместе со мной попались и другие. Мы ждали, стоя в грязи, когда дождь пойдет снова, а мыло стягивало нам кожу. Так и не пошел.

Сейчас три десятка человек валяли дурака перед длинным самодельным умывальником — доски, на которых стояли шлемы, собирающие воду, на тот случай, если дождь прекратится.

— Это мой болт, и я его мою так часто и быстро, как сам захочу! — орал кто-то.

— А я никогда! — жеманился Банджо. — Разве ты не знаешь, что это вредно?

— Да нафиг, я все равно ладони брею с четырнадцати лет.

Шел обычный балаган: шутки про " береги жопу, когда наклоняешься", войны за кусок мыла, падения в грязь с последующим ополаскиванием. Было здорово — впервые за месяц. И мы вымылись.

Мы продолжали находить пропавшие контейнеры. Было найдено большинство палаток. Уорренты разделились: теперь в одной палатке жили девять человек — наконец-то мы приобщились к роскоши. Пятеро из нас — Лиз, Кайзер, Райкер, Реслер и я получили по восемь футов личного пространства. Нэйт, Готлер, Коннорс и Банджо по целых десять. Эта палатка была уже постоянным жильем.

Мы решили устроить в ней дощатый пол и провести электричество. Четверо из нас отправились в город, чтобы купить доски для пола и все, что нужно для электрического освещения. Я отвечал за провода и лампы дневного света, потому что соврал, будто знаю, как тянуть проводку. Мне просто хотелось в город.

Наш грузовик пересек южный КПП дивизии; часовой указал нам на человека, висящего на флагштоке. Вчера мы уже слышали про этот случай.

— Местные власти поймали его с американскими припасами. Кавалерия его повесила. Будет урок.

Голова человека свесилась набок, петля врезалась ему в шею. Мы ехали дальше, он медленно поворачивался, становясь меньше.

— Ничего так урок, а, Гэри? — сказал я Реслеру, сидевшему напротив меня в кузове.

— Ага, — ответил он. — Думаю, воровать больше не будет.

Мы въехали в город. Я и Реслер выпрыгнули, Лиз и Нэйт поехали дальше, чтобы припарковать грузовик. Предполагалось, что они займутся досками, а мы с Гэри пойдем покупать всякое электрическое. Но сначала мы решили немного погулять. Мы не были здесь несколько недель и место здорово изменилось.

Дряхлый пыльный Анкхе превратился в бурлящий армейский городок. Везде были бары, осаждаемые сотнями солдат. Улицы кишмя кишели торговцами.

Мы прошли мимо девочки, которая несла ребенка в заплечной сумке. Я заметил, как она подходит к разным солдатам, но пока мы не поравнялись с ней, не понимал, что ей надо. Сначала она просила деньги, потом совала ребенка покупателю, пока не становилось ясно, что она хочет его продать. Я, наконец, понял это и пошел к ней.

— Что такое? — спросил Гэри.

— Глазам не верю. Она хочет продать ребенка!

— Кто? — Гэри не заметил ее, но когда увидел, куда я направляюсь, сказал: — А.

И пошел следом.

Девочке было двенадцать-тринадцать лет. Я начал было говорить ей, что делать так, как делает она — неправильно, но вдруг увидел, что с ребенком было что-то не так. По щелкам его глаз ползала мошкара. Глаза не мигали. Я потянулся, и когда прикоснулся к его бледной, холодной щечке, в ту же секунду понял, что узнал что-то, чего знать не хотел.

— Зачем ей продавать мертвого ребенка? — спросил Гэри.

— Не знаю, — я произнес это спокойным тоном, но мне хотелось шарахнуться в сторону. Она увидела ужас в моих глазах. Какое-то время я смотрел на нее и думал: как же ты можешь такое? Она скользнула по мне усталым взглядом и пошла искать другого покупателя.

Мы пересекли улицу, усеянную жвачками и окурками. Я задержался, чтобы найти магазин.

Гэри пошел дальше. Никаких магазинов здесь не было, только бары. Я увидел, как Гэри нырнул в один из них и двинулся следом.

Я миновал занавеску. Бар был битком набит солдатами и проститутками. Похоже, что за две недели проституток в городе стало больше, чем раньше вообще было жителей.

— Купить мне выпить? — спросила одна девушка, когда я прошел дальше. Она подтолкнула меня к креслу за столиком. Еще трое из них заспорили с моей похитительницей на тему, кто станет моей подружкой. Мухи и мошкара кружились вокруг нас и резвились в лужах пива на столике. Потом одна из девиц выбралась из своего кресла и устроилась у меня на коленях.

— Ты класьный сювак, — проговорила она безо всякого выражения в голосе и потерлась об меня задницей. — Ты класьный сювак, — и ее лицо придвинулось ближе; из-под улыбающейся маски на меня поглядывали ее нервные глаза.

Мне показалось, что ей было точно так же неловко. На этой работе она была новенькой. И я тоже был новичком. Глядя в эти широко раскрытые глаза, я старался вести себя небрежно — суровый воин на отдыхе.

— Ты класьный сювак, — повторила она, ее маленький плоский носик почти прижался к моему и в лицо мне ударило ее дыханием с запахом рыбы. От этого духа и ее ограниченного лексикона мое настроение типа " ах, пустяки" быстренько испарилось. Захотелось смыться.

Она увидела, что выражение моего лица меняется и поняла, что теряет добычу. В ход были пущены последние резервы.

— Ты класьный сювак! — в ее голосе наконец-то прорезались какие-то эмоции. В глазах появилась игривость. Ее рука пролезла вниз и очень душевно взяла меня за одно место.

Я подскочил от неожиданности. Мне было неловко, хотя отчасти и приятно, но я встал и запихнул маленькую сердцеедку обратно в ее кресло. После чего энергично занялся поисками Реслера. Примерно минуту я провел в толпе, разыскивая его глазами и отпихивая тянувшиеся ко мне маленькие ручки, но не нашел.

— Даже и не думай об этом, — сказал я сам себе, когда вышел на улицу, чтобы продолжить поиски магазина. Девушка мне понравилась; по крайней мере, она понравилась моим гормонам. Тут же вспомнились рассказы о жуткой вьетнамской хреногнили. " Иногда единственный выход — ампутация", — так про нее говорили. Или так: " Есть ребята, которые сидят во Вьетнаме в карантине с 61 года и ждут, когда их вылечат". Или вот так: " Слышал я про одного — проснулся утром и увидел, что крантик-то отвалился. Ссыт теперь сидя, сучонок. Вот блин" [15].

— Боб, ты куда?

Я обернулся, и увидел Реслера, идущего ко мне по улице.

— Электротовар ищу, не забыл? Ты где был?

— Я? Тебя искал. Нашел что-нибудь?

И мы пошли по пыльной улице. Если заменить джипы лошадями, получилось бы неплохое подобие городка на Диком Западе. Большинство дверей, которые мы миновали, были входами в мелкие бары. К солдатам подбегали маленькие мальчики, крича: " Класьный сювак, хотеть бум-бум? Идти со мной. Два доллар".

— Не хочешь сходить?

— Только не я, Реслер. Мне триппер не нужен, — ответил я.

Мы свернули в переулок; там были магазинчики со всякими промтоварами.

— Ты не можешь заработать триппер, Мейсон. У тебя иммунитет, — мы остановились перед витриной с дешевыми инструментами, проводом, маленькими электромоторами и лампами. То, что нужно.

— Что значит " иммунитет"?

— Это такая офицерская привилегия. Мы получаем " атипичный уретрит". Триппер получают рядовые.

Продавец не говорил по-английски, но все висело на виду и достаточно было показать пальцем. Я купил девять светильников — лампы, балластные сопротивления, провода. Вот бы еще знать, что со всем этим делать.

 

Наши старички лично принимали участие в создании концепции воздушного штурма — в 11-й Воздушно-штурмовой, а потом в ходе полномасштабных учений в Каролинах. Но пули там были ненастоящими, противник на самом деле был на твоей стороне, а о том, что ты убит, сообщали посредники. Теперь мы летали в реальном мире и старички злились: их командиры забыли о своем обучении.

— Блядь, глазам не верю, — сказал Коннорс. — Нет бы подумать, что мы ничего не слышали о воздушном штурме. Не говоря уже о том, чтобы его делать.

Мы сидели за столом для пикников в новой палатке-столовой после нашего первого большого штурма в долине Счастливой.

— Капитан Фаррис, кто придумал лететь на предельно малой над такими рисовыми полями? — тон Коннорса был требовательным.

— Не очень здорово придумано, да? — ответил Фаррис.

— Почему никто не видит, что всю ебаную дорогу мы только и придумываем маршруты подхода к горячей зоне? Рисовые поля укрытия не дают. Низко нужно лететь, только если есть укрытия — деревья, русла рек, долины и прочее.

Коннорс выглядел угрюмым. Фаррис не ответил. Ответа не существовало.

Я был подавлен. Предполагалось, что меня научат, как быть командиром экипажа в воздушно-штурмовой роте. Сейчас я думал, останусь ли после такой учебы в живых.

 

Днем раньше, в шесть вечера, в зоне Гольф 64 вертолета образовали целый штурмовой батальон. Мы взяли пехоту и полетели к точке Лима, зоне лагеря на другой стороне перевала Анкхе.

Старички злились с самого начала. В точке Лима нам предстояло провести ночь. Всего на десять миль (семь минут) ближе к боевой задаче, долине Счастливой, по сравнению с тем, если бы мы остались на укрепленной зоне Гольф.

После посадки несколько вертолетов отправились обратно в расположение дивизии, чтобы подвезти горячую пищу для нас пяти сотен " сапог". Уэндалл, Коннорс, Нэйт — все старички — ругались. Уэндалл все рассказывал о том, что ВК прославились своими внезапными атаками на французские лагеря, которые были в точности, как наш. Паршивая была ночь. Мы спали в " Хьюи", все нервничали, а москиты рассвирепели окончательно. Мы проснулись в 0400, в 0545 запустили двигатели и забросили войска в уже захваченную зону к северу от Лимы, чтобы объединиться с другой кавалерийской частью для мощного удара.

Вместо того, чтобы лететь на полутора тысячах футов, наш ведущий решил пройти весь маршрут на предельно малой. В нас не стреляли, но решение было странным. Вся орава приземлилась и высадила пехоту — только чтобы узнать, что мы сели не на ту зону. " Сапоги" опять забрались в вертолеты, со второй попытки мы добрались, куда надо и принялись ждать.

В ходе получасового ожидания старички разозлились по-настоящему.

— Хули мы шли на предельно малой? — наседал Коннорс на Шейкера. Расстроенный Шейкер лишь пожимал плечами. Штурмом явно командовал кто-то новенький, но Шейкер был командиром взвода и не стал бы обсуждать действия своих собратьев в погонах.

Я летел с Лизом. Он не сказал ни слова — злился молча. Мы готовы были начать второй этап штурма. Пришло известие, что по пути нам могут оказать сопротивление.

— Нам бы очень не помешали нагрудники, — сказал Реслер. — Если уж нас посылают на предельно малой и знают, что в нас будут стрелять, то могли бы выдать какую-нибудь броню, не думаешь?

Я рассеянно кивнул. Когда я слышу, как профессиональные военные жалуются таким образом, у меня садится мораль.

Еще одна часть осталась позади, она должна была сформировать вторую волну. Наша команда загрузилась. Отсюда до настоящей зоны высадки было десять миль рисовых полей, деревень в кольце деревьев и одиночных кокосовых пальм или кустов. От таких мест надо держаться подальше, особенно, если знаешь, что они под контролем ВК.

Если уж надо было идти на предельно малой, Лиз шел на предельно малой. На скорости в сто узлов он действительно пытался повторять контуры плотин между полями. Я сидел справа от него, держа руки и ноги рядом с управлением, в напряженном, пугающем ожидании. Мы были Оранжевым-3. Справа-спереди Нэйт и Фаррис вели Оранжевый-1, слева-сзади Шерман и капитан Дэйзи летели на Оранжевом-4. С другой стороны клина были Реслер и Коннорс на Оранжевом-2. Дистанция между нами колебалась — временами вертолетам приходилось огибать пальмы и высокие кусты. В шлемофонах слышались команды: часть готовилась выполнить штурм. Я услышал, как полковник, командир нашего батальона, с высоты в 5000 футов приказывает нам аккуратней держать строй — мы растянулись по плоской равнине.

Впереди, в деревьях, окружавших деревню, я ясно увидел дульные вспышки. Потом услышал, как машины " желтого" звена сообщают о попаданиях. Потом из маленьких скоплений кустов, на которые я не обратил внимания, тоже открыли огонь. Вскоре эфир был забит докладами о попаданиях. Через общий гвалт прорвался приказ:

— Не стрелять по деревням, не стрелять по деревням, — это говорил полковник.

Слева от нас Шерман и Дэйзи отстали, потом сделали рывок вперед, оказываясь то сзади, то в стороне. Я услышал:

— Оранжевый-4, попадания! — и они пропали из виду. Они получили очередь в лобовое стекло и осколки на какой-то момент ослепили Шермана. Лиз пытался держаться в стороне от деревень, но не мог — деревни лежали по нашему маршруту. Здесь маневры не помогали. Несколько долгих мгновений я видел, как мы летим прямо на вспышки и в это время ВК могли по нам стрелять. Предполагалось, что полет на предельно малой минимизирует время под огнем, но тут такое не срабатывало.

Полет по долине был длиннее, ниже и горячее всего, что я видел в жизни. К тому моменту, когда мы добрались до зоны высадки, мой мозг был в полном оцепенении. Не знаю, как бы я справился, если бы в Лиза попали.

Зона ничем не отличалась от долины, разве что там было больше кустов. Несмотря на артподготовку и ракетные удары с ганшипов, она была горячей. Из кустов, из-за плотин, из замаскированных траншей полетели пули. " Сапоги" выскочили наружу в тот же миг, как мы коснулись земли и неразбериха усилилась. Спереди от нас из замаскированной ячейки выпрыгнул вьетконговец и бросился к вертолету Коннорса. Там никто его не заметил, но стрелок ведомого успел его разглядеть и убил очередью в спину.

Ведущий, заметив, что нам и впрямь " оказали сопротивление", повел нас обратно к первой зоне на высоте 2000 футов. Чем и доказал свою осведомленность относительно того факта, что вертолеты в состоянии летать выше, чем в четырех футах над землей.

Хотя большинство машин получили попадания, лишь двое пилотов были серьезно ранены и их надо было эвакуировать. Еще десять, включая Уэндалла, Барбера и Шермана получили мелкие порезы от осколков плексигласа. Лиз и я были невредимы.

 

Через несколько дней Фаррис отправил меня на задание с капитаном Дэйзи — еще один десант в долине Счастливой. Половина вертолетов была роты Змей, половина — Священников. День ото дня зоны высадки становились все горячее. Никто не мог сообразить, каким образом ВК всегда знали, какое именно открытое место мы будем использовать. Вариантов были тысячи, но чарли почти каждый раз ждали нас именно там, куда мы направлялись.

Сам Дэйзи считал себя военным историком. В ночных спорах о том, как здесь надо воевать, он был самым горластым. Вообще, я соглашался с ним в том, что войну надо вести, как положено, а не заниматься мелкими наскоками то здесь, то там. Но если не считать этой полуночной трепотни на темы стратегии, то у нас было мало общего.

Я сидел справа, на командирском месте — жест вежливости со стороны Дэйзи. Впоследствии, даже став командиром, я почти всегда сидел слева, потому что левая часть приборной доски " Хьюи" была срезана и я хорошо видел землю — прямо у себя между ног.

Мы полетели на восток, к Счастливой, на 3000 футов. Я всегда любил летать высоко, и чем выше, тем лучше. Стремление держаться подальше от земли погубило очень немногих пилотов. В грузовой кабине сидело восемь " сапог". Борттехник и стрелок стояли за пулеметами, установленными на новых турелях. Примерно за пять миль до зоны ведущий, майор Уильямс приказал 16 машинам снижаться до уровня деревьев — начинался финальный участок маршрута. Мы пикировали, а впереди нас из джунглей поднимался дым: зону тщательно обработали ВВС и наши собственные ганшипы.

До этого момента машину вел Дэйзи. Но когда мы снизились, я услышал его голос:

— Отдаю.

Я взял управление и до сих пор помню, с каким чувством принял этот комплимент: мне доверили вести вертолет в самый ответственный момент полета.

Полет был действительно волнующий. Разогнавшись в пике, весь строй вихрем помчался над верхушками на скорости больше 110 узлов. Я сосредоточился на опорных точках и на том, чтобы держаться в одном-двух диаметрах диска от соседа. В то же время, я увел вертолет как можно ближе к деревьям, для лучшего укрытия. Мне постоянно приходилось держать в виду машину справа — она покачивалась из стороны в сторону, уклоняясь от мелких деревьев.

Нам оставалась примерно минута до посадки, когда ганшипы открыли огонь. Некоторые начали сообщать о попаданиях.

Было такое правило: на подходе к зоне и при любом обстреле оба пилота держатся за управление. Это нужно для того, чтобы если одного из них положат, вертолет не вышел из-под контроля.

Дэйзи этого не сделал. Как только осталось тридцать секунд до посадки и ведущие машины начали сообщать о попаданиях, Дэйзи начал глубже вжиматься в броневое кресло.

Дел у меня было по горло, но если не считать того, что я срубил одну ветвь кокосовой пальмы, все получалось нормально. Краем глаза я увидел, что Дэйзи зашевелился. Пойдя на риск, я бросил быстрый взгляд. Дэйзи ответил мне слабой улыбкой и потянул свой нагрудник прямо к носу. Это был один из немногих нагрудников на всю роту. Дэйзи вжался в кресло так, что его жопа лежала на самом краешке. В результате нагрудник оказался настолько высоко, что почти прикрывал ему лицо. Вести вертолет в этой позе было невозможно. Когда я увидел, что командир ищет такое укрытие, то мой страх взлетел на новый уровень.

— " Священники", подрыв! — раздалось в шлемофонах.

Я взял ручку на себя и сбросил газ, чтобы зависнуть, бросая вперед лихорадочные взгляды и пытаясь разглядеть за носом " Хьюи" пока что невидимую зону. Рулевой винт крутился в футах от земли; я увидел впереди какие-то кусты и дал правую ногу, чтобы не врезаться в них хвостом. Подняв носы вверх, все звено резко сбрасывало скорость перед посадкой.

К счастью для нас, в задней части зоны огонь был слабее. Несколько пилотов ведущих машин уже были ранены. " Сапоги" выскочили еще до того, как полозья коснулись земли. Оглянувшись, я увидел, что Дэйзи все еще сидит в укрытии. Я начал звереть. Зона кишмя кишела снайперами. Песок передо мной вздыбился. Дэйзи не поднялся даже, когда я прошел над последними деревьями на обратном пути. По мере набора высоты доклады о попаданиях становились все реже, и когда мы достигли высоты в 1500 футов, прекратились совсем.

Когда звено выровнялось, Дэйзи сказал:

— Взял, — и взял управление, словно ничего и не случилось. Мне захотелось стукнуть себя по башке, чтобы убедиться, что это все взаправду.

Мокрая от пота форма облепила мое тело. Я сидел и думал, что делать. Вызвать Уильямса и сообщить, что у меня обнаружился трус на борту? Я чуть наклонился вперед и поглядел на Дэйзи. Или, если честно, уставился на него во все глаза. Он бросил на меня безмятежный взгляд. Кто здесь сошел с ума? Он был старшим по званию, командир экипажа с годами опыта. Он каждый день летал с другими и сейчас был спокоен, как удав. Но я знал: он сделал то, что сделал.

Наконец я сказал:

— А что будет, если в меня попадут, пока ты вот так сидишь?

— Успею, — сказал он, не глядя на меня.

Я выполнил с Дэйзи еще два вылета, в то же место. Каждый раз он выполнял все тот же ритуал: отдавал мне управление и скрючивался за своим нагрудником.

 

— Как этот урод может быть командиром экипажа? — я со злостью уставился на Фарриса.

— Боб, " урод" — это все же чересчур, — Фаррису, похоже, было неловко.

— Из-за него рискуют все, и в вертолете, и в строю. Труса даже я разглядеть могу.

Фаррис видел, что я волнуюсь. Возможно, я так рассвирепел потому что мне было страшно не меньше, чем Дэйзи.

— Ну, в конце концов, такой пилот — все же лучше, чем никакого, — сказал Фаррис.

После долгой дискуссии с Фаррисом стало ясно, что Дэйзи — это такая превратность войны, с которой мне следует смириться. Но для свежего уоррента я завершил разговор довольно жестко.

— Больше я с ним не летаю, — сказал я.

— Ладно, — ответил Фаррис. — Больше ты с ним не полетишь.

И все. Дэйзи ничего не сделали.

— А ты чего хотел, расстрельную команду? — спросил меня Коннорс, когда мы стояли вечером в очереди за едой.

— Нет, — ответил я. — Но ведь можно было, наверное, отстранить его от полетов, занести в личное дело…

— Слушай, Боб, да вся рота знает, что он трус. Даже он сам это знает. С ним летают только новички, вроде тебя, которые еще не в курсе, — сказал Коннорс.

— Ну, я с ним больше не летаю.

— Вот это, — вмешался кто-то, — потрясет его, Мейсон.

Позади Коннорса стоял Джон Холл и прислушивался к нашему разговору.

— Ты должен, — продолжал он, — преподать ему урок.

— В смысле?

— Ты должен убить его, — ответил Холл.

— Чего вы прикалываетесь? — я поглядел на него серьезно. — Я правда считаю, что надо что-то сделать. Например, отстранить его от полетов и перевести в штабную палатку, к его собратьям поближе.

Джон обратил на меня вопрошающий взгляд:

— Мама дорогая, — сказал он. — Неужели ты хочешь обвинить наших штабных близнецов в том, — и тут его голос упал до зловещего шепота, — что они тоже паршивое ссыкло?

Коннорс засмеялся. Штабные офицеры, Оуэнс и Уайт не летали на задания. Но ходили слухи, что они записывают себе часы боевого налета, чтобы получить медали.

Холл продолжал:

— Если так, Мейсон, то получится грязно, грязно.

— В смысле?

— А как ты собираешься убить всех троих, чтобы не получилось грязно? — и Холл, ухмыльнувшись ухмылкой безумца, сделал гигантский глоток из своей неизменной фляги со " Скотчем".

 

Когда мы разбили лагерь в точке Лима, моросил дождь. Большинство вертолетчиков из 24 машин остались в кабинах, разве что Нэйт отправился побродить. Деревенский пейзаж искажался в каплях дождя, текущих по плексигласу. Воздух оставался жарким, неподвижным, сырым. От дождя легче не стало. У меня за спиной борттехник чистил свой пистолет, а стрелок спал. Рядом со мной стояла машина ведущего и полковник подошел, чтобы поговорить с нашим командиром роты, Уильямсом. Мы были здесь уже два часа. Ждали.

— Сэр, такого сорок пятого вы точно не видели, — борттехник, сержант ЛаРой, протиснулся между креслами и протянул мне свой пистолет.

— По-моему, обычный сорок пятый, — ответил я. ЛаРой не был штатным бортехником; он был инспектором технической службы и сейчас набирал часы налета.

— Он так выглядит, сэр, но это мое собственное оружие, не армейский образец. Я его немного доработал.

Отлично. Фанат короткоствола.

— Правда?

— Ага. Я вот, к примеру, срезал часть спусковой пружины. Перышка достаточно, чтобы выстрелил.

— Зачем?

— Ну, если вы слишком сильно давите на спуск, это сбивает вам прицел.

— Ну, здорово.

ЛаРой покачивал пистолетом в футе от моего лица и, надо думать, ждал, что я начну восхищаться. Восхищаться я не стал. Неожиданно он отодвинулся и я услышал лязг. Обернувшись, я увидел, что он извлекает магазин из рукоятки.

— Гляньте, сэр. Не поверите, какой он легкий. Я спилил кучу металла.

— Ладно, ЛаРой, верю. Отличный пистолетик, кто бы сомневался.

— Ну давайте, сэр. Просто щелкните разок, — ЛаРой все пихал мне пистолет, держа магазин в другой руке. — Вот, я его разрядил.

Я подумал, как, наверное, ЛаРою здесь нравилось — вокруг столько разных пушек и пуль, и все настоящее. Мне стоило бы поразмыслить больше, прежде чем взять его пистолет.

Курок был взведен, поэтому я держал оружие очень осторожно, хотя и знал, что оно не заряжено. Я направил дуло вверх и начал смотреть, куда бы прицелиться. С пистолетами у меня отношения не особо складывались, я люблю ружья. Мушка покачнулась. За стеклом стоял строй " Хьюи", колебавшийся в струйках воды. Я инстинктивно отвел от них оружие. В прицеле появилась спина полковника. Народу здесь явно было многовато. Я продолжал целиться, держа оружие двумя руками и подыскивая какое-нибудь открытое место для щелчка, хотя бы и с незаряженным пистолетом. Наконец, я направил его на один из приборов передо мной.

И в тот самый момент, когда я подумал, что можно нажать на спуск, раздался оглушительный грохот и пистолет с силой ударил меня по рукам. Прибор разлетелся на куски. Меня оглушило во всех смыслах слова. Из дула лениво выплыло колечко дыма, а мне захотелось обернуться и убить ЛаРоя. Впрочем, вот сейчас пистолет действительно был разряжен.

Я спокойно передал оружие ЛаРою, белому, как мел.

— Хороший спуск, сержант. Это уж точно.

Возле моего " Хьюи" начала собираться небольшая толпа, глазевшая на выходное отверстие от пули и небольшую ямку в грязи, где эта пуля, наконец, остановилась. Полковник, сложив руки на груди, наблюдал, как я выбираюсь из вертолета, и я почти физически видел над его головой " речевой пузырь" со словами " ГОВНЮК ТУПОЙ". Уильямс молча сидел позади него, свирепо глядя на меня.

А ведь старички уже почти что начали принимать меня. Вот до этого момента. Блин.

Пока мы не вернулись в расположение роты, Уильямс не сказал ни слова. Но перед ужинам он послал за мной Оуэнса, штабного офицера:

— Майор Уильямс ждет вас в своей палатке.

Хи-хи.

 

— Это было самое идиотское, кретинское, тупое, что я только видел в жизни, — сказал Уильямс. Но мудаком меня все же не назвал.

— Но…

— Если пилот в своем уме вот так играется с оружием, ему нет никакого оправдания.

— Но… — я попытался свалить все на ЛаРоя.

— Если еще раз стрельнешь в один из моих вертолетов, спущу шкуру. Понял, мистер? — в голосе у него чувствовалось напряжение и я решил больше не спорить.

— Так точно, сэр, — я отдал честь и вышел.

 

Чтобы посыпать мне раны солью, останки прибора — это был радиокомпас — повесили в штабной палатке. К торчащей пружине приделали записочку, гласящую, что это жертва первого выстрела в Кавалерии, который был сделан изнутри ее собственного вертолета.

 

Аэродром к югу от места нашей дислокации построили французы и Кавалерия считала его своей собственностью. Мы заняли аэродром и окружающую территорию, включая и берег реки, где построили душ. Рядом с рекой саперы Кавалерии разместили несколько своих машин. Их специальные установки прокачивали воду через фильтры, химически обеззараживали ее и нагревали, а потом подавали в душевые палатки. Примерно шесть таких грузовиков и палаток образовали наш душ.

Когда я впервые услышал команду " На помывку становись! ", то подумал, что у меня начались галлюцинации. Душ бывал только в общежитиях советников и в лагерях спецназа. Конечно, в Сайгоне, Кинхоне, Натранге и Плейку люди принимали душ, но ведь это же были туристы? До нынешнего момента, судя по всему, кавалерийское командование считало, что чем грязнее мы станем, тем больше это будет нас угнетать, от чего мы должны сделаться злее и с большим энтузиазмом корчевать пни и все такое. В общем, мы были прилично грязными и саму новость уже было приятно слышать.

Через день после того, как я подстрелил радиокомпас, двадцать пять наших забрались в грузовик и поехали в душ.

После истории с пистолетом Коннорс начал мне симпатизировать. Для Коннорса симпатизировать кому-то означало делать всякие циничные наблюдения.

— Боб, скажи, радиокомпас напал первым, или ты просто подстерег его в засаде?

Я сидел на полу, прислонившись к кабине. Коннорс и Банджо втиснулись на скамейку сбоку. Рядом со мной сидел Реслер, который засмеялся, услышав Коннорса.

— Да, Боб, — сказал Гэри, которого я считал своим другом. — Он делал какие-нибудь угрожающие жесты? Ну, покачал стрелкой, или еще что-нибудь?

— Гэри, слушай, — Коннорс внезапно встал на мою защиту. — Такое с каждым может случиться.

Я улыбнулся ему в знак благодарности за великодушие.

— В смысле, — продолжал Коннорс задушевным тоном, — откуда Мейсону было знать, что радиокомпас решит вот так на него наброситься!

Грузовик затормозил. Схватив чистое белье и полотенца, вы выпрыгнули наружу и помчались к душевым палаткам.

Это было шикарно. От горячей воды палатка наполнилась паром. Я простоял там как можно дольше, смывая всю накопившуюся грязь, восстанавливая душевные силы.

— Нам надо построить такое у себя! — сказал Морстон.

— А сможем? — спросил я его.

— Конечно. Единственное что — надо добыть откуда-то воду, — ответил он. — Единственное, что я могу придумать, так это вручную выкопать колодец. А мы на возвышенности, так что колодец получится глубоким. Возможно, футов сто.

Тогда я решил, что это невозможно. Но через несколько месяцев мы его выкопали.

 

Помывшись, мы прогуливались вокруг палаток, обсыхая и одеваясь. Я присел на минутку голым на солнышке. Горячая вода расслабила мои мускулы. Солнце, казалось, вливало энергию в мое тело. Я был абсолютно расслаблен.

Я лениво глядел на то, как двое парней из соседней роты бродят вокруг душевой палатки футах в ста от меня. И тут они исчезли в сокрушительном взрыве.

 

Я подскочил, оглядывая периметр. Кто? Что? Нас атакуют? От страха у меня перехватило горло.

 

Но это был не ВК. И не шальная минометная мина. Ничего такого, к чему мы были готовы. Двое дочиста отмытых " сапог" сделали свое последнее открытие: мины — это долгожители. По крайней мере, одиннадцать лет протянут точно. Прежде чем французов выбили из Анкхе в 1954 году, они плотно заминировали аэродром.

Душевые объявили запретной зоной на несколько дней, пока не приехали саперы, которые сожгли траву огнеметами и прочесали район с миноискателями. Они находили мины, подрывали их и потом место было вновь объявлено безопасным.

 

Полеты в Счастливую стали повседневной рутиной. Они мало чем отличались друг от друга — если, конечно, в один из них ты не станешь одним из тех американцев, которых убьют. Или одним из тех трех сотен ВК (как предполагалось). Тут, конечно, разница будет большая. Для нас же, живых, все это было лишь источником усталости и раздражения.

Уэндалл сказал, что ВК прогибается под нашим натиском, чтобы побольше узнать о том, как действует Кавалерия. Возможно, он был прав. Похоже, они контролировали ситуацию. Мы хотели, чтобы они стояли и сражались, а они этого не делали. Очень неприятно для " Первой Команды".

Чтобы доказать нам, что именно они — хозяева долины, они не просто приветствовали нас именно там, куда мы направлялись. Они еще атаковали нас в момент эвакуации десанта. А в промежутке между этим вели снайперский огонь из теней.

Я получал массу практики. Я научился очень хорошо летать в строю и на предельно малой. Повторяя все снова и снова, я научился действовать даже тогда, когда был перепуган до усеру. Я стал эффективным, оцепеневшим, отупевшим. Я узнал, что каждый может приспособиться ко всему; тебя будут интересовать лишь детали работы, какими причудливыми они бы ни были.

В ходе своего обучения должности командира я летал с разными пилотами, но по большей части с Лизом. Он научил меня разным штукам, которые потом не раз и не два спасли мне жизнь.

Мы вылетели на эвакуацию, чтобы подобрать десант, который высадили днем раньше. Услышали, как вертолеты во главе строя начали сообщать о попаданиях. Лиз объявил готовность пулеметчикам и сказал мне:

— Увидишь цель — сообщи.

Я слегка положил руки на управление; к тому времени для меня это уже стало абсолютно автоматическим рефлексом.

Наша рота — 16 машин — шла последней. Все пехотинцы уже отбежали от деревьев и сгруппировались по восемь человек. Сегодня на борт можно было брать восьмерых. (Точное количество зависит от плотности воздуха, на нее влияют температура, влажность и высота. Чем жарче и больше высота, тем разреженней становится воздух и тем меньше делается грузоподъемность. Этот предел вычисляется ежедневно).

Но тут случилась хуйня. После того, как каждый экипаж взял на борт восьмерых, остались четыре человека — они бегали между вертолетами и все их заворачивали. Увидев это, Лиз немедленно просигналил им, чтобы они бежали к нам. В замешательстве они подбегали то к одной машине, то к другой. Все были на нервах. Четырем " сапогам" очень не хотелось остаться на земле. Ричер выскочил наружу и замахал. Наконец, они поняли, что от них хотят и вернулись. Я не понимал, на что надеется Лиз. У нас уже были восемь человек на борту. Мне пришлось полетать на вертолете, который в подобный день чуть ли не скреб по верхушкам. Взять двенадцать было немыслимо. Умение, удача, опыт — в такой день ничто не поможет поднять с земли двенадцать " сапог".

Как только они втиснулись в вертолет, Лиз прибавил газу. Я почувствовал, как под винтом растет давление воздуха — и перегруженная машина медленно поднялась с земли. Лиз радировал Уильямсу, что мы сумели взлететь. Пока рота поднималась в воздух, Лиз оставался в висении. Я бросил быстрый взгляд на индикатор мощности. Он был, конечно, сломан, иначе не показывал бы, что мы используем ту мощность, что есть, на 105 процентов. Рота ушла за линию деревьев, я услышал, как они стреляют по джунглям, потом донеслись сообщения о попаданиях — и мы остались одни. Лиз мягко наклонил нос " Хьюи", дав ему разогнаться над землей, чтобы набрать подъемную силу. Он держался над травой, даже когда мы сблизились с деревьями. Приборы показывали, что мы используем мощность без остатка и места для нас больше не оставалось. Но потом он каким-то образом добавил еще. Вертолет застонал и поднялся над деревьями. Я почувствовал рывок, когда полозья задели верхушки. На взлете рота повернула влево, но Лиз двинулся вправо. Я следил за полянами и кустами, высматривая вспышки или дым, но ничего не видел. Мы набирали высоту куда медленней, чем обычно. Понадобилось много времени, чтобы достичь безопасной высоты, но нам это все же удалось.

— Откуда ты знал, что вертолет на такое способен? — спросил я.

— Очень просто. Это машина Ричера, — ответил Лиз.

— Ничего не понял.

— Единственная машина в нашей роте, способная столько поднять. Так, Ричер?

— Именно так, сэр. Даже еще больше, — зашипел у меня в шлемофонах голос Ричера.

Ричер сделал кое-какие тонкие, неуставные доработки в двигателе. Раньше я не летал на этом вертолете — Лиз придерживал его для себя — и все это стало для меня новостью. Учебный фильм, который я видел, доказывал, что подобное сработать не сможет, но оно сработало. На протяжении следующих двух месяцев этой машине предстояла бурная карьера. Она спасет массу жизней, пока я ее не уничтожу.

Может, вертолет и был мощнее прочих, но все же требовалась масса опыта, чтобы понять, где лежит предел и как выскрести абсолютно все до этого предела. У Лиза очень хорошо получалось это определять. Он был настоящим кладезем всяких трюков. Именно Лиз объяснил мне, что наша позиция в строю фиксирована лишь по горизонтали. Ты можешь — и он показал это несколько раз — уходить вниз или вверх, и строй от этого не разрушится. Он начинал быстро перемещаться вверх-вниз, оказавшись под огнем. Заходя на посадку в горячей зоне, он давил на педали, заставляя вертолет вилять хвостом. У Лиза была теория, что любое резкое движение машины сбивает с толку вражеских стрелков. Я тоже приучился это делать. Неважно, помогало ли такое на самом деле. Я считал, что помогало. Мне было чем занять себя в ситуациях, казавшихся безнадежными.

После долгого набора высоты с двенадцать " сапогами" мы нагнали нашу роту. В нескольких милях впереди ведущая рота батальона доложила о пулеметном огне в районе перевала, на 3000 футов. Пятидесятый калибр. С тяжелыми пулеметами мы еще не встречались. Наша рота ушла в сторону, чтобы не попасть под огонь. Голоса, прорывавшиеся сквозь помехи, были напряжены.

— Здоровые, как бейсбольные мячи! — чья-то реакция на трассеры пятидесятого калибра.

— Господи, Желтый-2 сбит!

— Желтые, расходимся! — они ломали строй.

Я видел эти трассеры за пять миль. Их полет вверх казался ленивым. Между каждыми двумя из них было еще четыре пули. Пулемет пятидесятого калибра бьет пулями в полдюйма диаметром и в дюйм длиной. Даже если просто держать этот кусок металла в руках, чувствуешь, насколько он увесистый. Вылетев из ствола со скоростью 3000 футов в секунду, он получает невероятную мощь и дальнобойность.

Батальон ушел в сторону от засады, оставив ганшипы разбираться с ней. Кроме того, я услышал, как полковник вызывает артогонь. Были сбиты пять вертолетов, два пилота убиты, остальных спасли. Одна машина получила 66 попаданий, но продолжала лететь. Этим можно было бы хвастаться, если бы на ней не погиб командир. До зоны " Гольф" ее довел второй пилот.

Наша рота вернулась в расположение дивизии, высадила там " сапог", которые провели в десанте два дня и взяла новую партию. Мы перебросили их к Лиме и доконца дня перевозили все больше и больше солдат и техники к этому бивуаку. Ближе к вечеру мы налетали по восемь часов. Я устал и мечтал, как доберусь до расположения дивизии. В такие дни дом — это место, где есть горячая еда.

Мечты не сбылись. Кто-то решил, что мы должны остаться в Лиме вместе с " сапогами".

Такое случилось во второй раз. Как и раньше, нас никто не предупредил. Ни у кого не было спального мешка или даже приличного выбора пайков.

Половина батальона, 32 вертолета, приземлилась в точке Лима. Мы привезли с собой " сапог", они попрыгали с машин и тут же присоединились к своим собратьям. Вскоре пехота образовала оборонительный рубеж вокруг этого клочка Вьетнама, вдруг ставшего важным. Тридцать два вертолета и их экипажи торчали посреди земли, контролируемой Вьетконгом и ждали, когда по ним начнут бить из минометов. И зачем мы это сделали? Зачем ждать здесь, в семи минутах от безопасной зоны Гольф?

— Ну, Боб, если нам нужно добраться сюда ранним утром, а так оно и будет, что делать, если перевал затянет? — так ответил Фаррис. Он стоял рядом с грузовой кабиной, копаясь в ящике с пайками и что-то искал.

— Пролететь над перевалом и сделать обратный круг, — сказал я.

— Тут есть одно " но", — Фаррис сжал челюсти, подбирая слова для продуманного ответа. — Если погода будет не очень плохой, мы сможем это сделать, но если очень, то нет. А если не сможем, нам придется ждать, пока туман не рассеется.

Он нахмурился, сделал паузу и взъерошил седеющие волосы:

— Это задержит задание, и кто-нибудь может погибнуть.

Он замолчал. Он нашел паек, из которого не вытащили пакет кофе и улыбнулся этому пайку, как старому другу. Пакетов кофе нам вечно не хватало. Мы воровали их из ящиков всегда, когда нужно было становиться лагерем, неважно, надолго ли.

— Теперь понял?

— Это-то я понял, — и я отрицательно покачал головой, когда Фаррис предложил мне банку с печеньем. — Чего я не понимаю, так это почему мы не планируем все заранее. Почему такие ночевки для нас — всегда неожиданность?

Слушая меня, Фаррис взял консервный нож Р-38 (он прилагается к каждому пайку) и поддел им крышку банки с печеньем. Обнаружились три больших печенья, которые он вновь предложил мне. Я опять отказался.

— Ну, — сказал он. — Это очень хитрый вопрос, почему мы не планируем заранее.

Он выбросил печенья в ящик с пайками и выдул крошки из банки. Потом нагнулся и поскреб ей по земле, чтобы набрать песка. Когда банка оказалась наполовину полной, он постучал ей по полу грузовой кабины, чтобы слой песка выровнялся.

— Иногда мы знаем, что останемся ночевать, а иногда нет.

Он согнулся с банкой до земли и протянул руку под брюхо " Хьюи", туда, где был сливной клапан. Какое-то время я видел только его ноги. Пропитав песок топливом, он вылез обратно.

— Когда мы знаем, что останемся, то планируем, — и он поставил банку, ставшую печкой, на землю. — А когда не знаем, то не планируем.

Он залез в ящик, достал еще одну банку печенья и открыл ее несколькими быстрыми движениями Р-38.

— Вот это, — и он оглядел все вокруг своими карими глазами так, будто увидел в первый раз, — пример того, как мы иногда не планируем заранее.

— Но ведь нас здесь могут обстрелять из минометов и мы потеряем большинство машин, так? — я твердо решил получить логическое объяснение. Он пробил несколько треугольных дырок у самого верхнего края " печки", чтобы пламя смогло гореть, когда наверху будет стоять банка с водой. Наконец, решив, что все в порядке, он установил " печку" футах в десяти от " Хьюи" и поджег. Из банки вырвался темно-оранжевый, коптящий язык пламени. Осмотрев свое творение, Фаррис сказал:

— Ага.

Взяв банку с водой с помощью сложенной крышечки, он поставил ее на огонь, чуть неровно, чтобы дать пламени выход сбоку. С той стороны, где плясало пламя, почти сразу стали появляться пузырьки.

— Так в чем причина того, что мы здесь вот так сидим? — спросил я. — Если мы потеряем вертолеты, это отбросит нас назад на недели, или месяцы. Если на то пошло, небольшое утреннее опоздание куда менее рискованно.

Вода закипела. Он снял банку с огня, сложив кусочек картона, чтобы не обжечься. Осторожно поставив кипяток на землю, сорвал верх пакетика с кофе и высыпал гранулы в воду. Они растворились и до меня тут же донесся аромат.

— Ты прав, — сказал он.

— Так почему мы здесь? — я был озадачен.

Фаррис высыпал из пакетиков в банку сахар и сухое молоко. Потом встал и сделал очень осторожный глоток, резко втянув в себя воздух.

— Не знаю, — и улыбнулся мне.

А увидев мой недоумевающий взгляд, сказал:

— На, — и протянул кофе. — Хочешь глотнуть?

Солнце уходило за перевал. Я оставил Фарриса наедине с его кофе и пошел искать Реслера.

Задержался у своей машины. Там Лиз разогревал себе еду. Наш ящик с пайками был почти пуст, все что там нашлось — несколько банок с омлетом, посуда, две-три мини-пачки сигарет и примерно пятнадцать консервных ножей Р-38. Нормальных пайков не было. Лиз сидел на корточках и говорил о Второй мировой со своим приятелем Готлером, бывшим пилотом Люфтваффе. Я сказал, что еще увидимся и ушел.

У Гэри выбор был куда лучше. Почти половину ящика занимали нераспечатанные пайки, так что я поужинал с ним.

— Ну посмотрим. У нас есть говядина с лапшой, тушеная говядина, спагетти с фрикадельками, цыплята и омлет, — так сказал Гэри, роясь в ящике.

— Цыплята, — ответил я.

— Правильно.

Мы уселись за еду. Последние лучи солнца погасли за перевалом. Начали собираться москиты и мы спустили рукава, чтобы защитить руки. В долине было душно и сыро, похоже, собирался дождь.

Мы говорили о войне. Я рассказал ему, как Лиз взлетел с двенадцатью " сапогами" на борту. А он рассказал, как получил пулю в остекление.

— Лечу, все нормально, а через долю секунды в плексигласе дырка, прямо напротив лица, — и он показал на свою ладонь так, будто это было лобовое стекло. — Ни малейшего звука. Просто взяла и появилась. И я секунду думал, то ли это последнее, что я вижу, то ли что. Я себя чувствовал полным идиотом, но спросил Нэйта, нет ли у меня крови на лице или еще чего. Когда он сказал, что нет, я понял, что жив. Одну вещь я теперь знаю точно: если мне попадут в голову, я этого не замечу. Будет очень быстро.

Внезапно материализовалось лицо Нэйта — он подошел к нам откуда-то из темноты и закуривал трубку. Нэйт уселся рядом с нами и шумно затягивался. Запах был приятный и я заметил для себя: бросить курить сигареты и перейти на трубку. Я сам не заметил, как начал выкуривать три-четыре пачки в день.

Трубка шипела. Когда Нэйт затягивался, озарялось его треугольное лицо с острыми чертами и небольшим ртом с серьезными складками. Когда огонек угасал, в пасмурной ночи был виден лишь силуэт — верх шапки и линия плеч.

Он продолжал курить, не говоря ни слова. В его присутствии мы с Гэри замолчали. Его опыт вертолетчика заставлял нас робеть. Офицер старой 11-й Воздушно-штурмовой. Один раз был сбит.

— Гэри рассказывал тебе, как в нас сегодня попали? — сказал он, наконец.

— Да, близко прошло, — ответил я.

— Близко. И говорят, что будет еще хуже.

— Кто говорит?

— Уэндалл в книжке прочитал. " Улица без радости".

Опять этот ебаный Уэндалл.

— Парень, который ее написал, знает, как ВК воевали с французами. Говорит, что когда мы двинемся дальше на север, Кавалерии здорово достанется, — он опять затянулся, но табак прогорел уже глубоко и его лицо не осветилось, в темноте лишь раздалось шипение.

— А что именно будет, он не говорит? — спросил Гэри и я услышал, как он мнет мусор, оставшийся от своего ужина. Гэри комкал каждую пластиковую тарелку.

— Он говорит, что когда мы пройдем дальше на север, зоны высадки станут такими, что на них поместятся всего один-два вертолета. Вьетконговцы выкапывают там яму и накрывают ее ветками. В этой яме один-два человека пережидают наш обстрел. А когда мы прилетаем, они выскакивают и изрешечивают кабины из пулеметов, — спокойно пояснил Нэйт.

Видимо, он прошел какую-то специальную подготовку, которая позволила ему говорить о таких вещах без тени страха. У него была даже книга, подкреплявшая его теории. Никаких контрмер он не предложил, поэтому о них заговорил я:

— Так что делать? Как не попасть в такую ловушку?

— Никак. Просто смотри внимательно, нет ли в зоне подозрительной кучи веток, — он сказал это так, будто речь шла о еще одном важном приеме, который должны выучить новички, а сам он и другие ветераны уже много раз видели эти подозрительные кучи.

Я начал вспоминать десанты — что там было с кустами? Припомнил неразбериху, треск пулеметов в дверях, запах пороха, вопли " сапог", безумие, творящееся в эфире. Но кусты? В жизни не задумывался о кустах. Как я все это выучу? Какой невыученный урок будет стоить мне жизни?

— Сколько всего требует внимания, — сказал я, надеясь, что кто-то скажет мне, что не нужно беспокоиться о кустах и есть какой-то контрприем.

— Ага, — согласился Реслер. — Помнишь этот большой лук со стрелой, Боб?

— Да, — и я зажег сигарету из третьей пачки. — Расскажи Нэйту.

— Боб был в другом вертолете, но мы оба это видели. Мы уже собирались садиться, но тут пилот ганшипа сказал, что видит что-то подозрительное.

— Это было в этом месяце? — перебил его Нэйт.

— Да. Когда ты рассказал про кусты, я вспомнил, что не заметил то, о чем говорил этот пилот ганшипа. Наконец, он спросил, видим ли мы то ли проволоку, то ли веревку, натянутую поперек зоны. Когда он это сказал, я ее тоже увидел, — на мгновение проглянула луна и я увидел, как Гэри ухмыляется. — Потом он говорит: " Смотрите, что будет". И пикирует, а мы летаем кругами. Он выпустил НУРС в середину площадки и взрыв оборвал веревку. И тут через всю поляну как пролетит такой здоровый шест — как стрела. Щ-щ-щух! Глазам не поверишь.

Гэри и я засмеялись, но Нэйт только пыхнул трубкой.

Неожиданно он резко поднялся, выколотил трубку о тыльную сторону ладони и убрал ее в нагрудный карман, так что чашечка свисала сверху.

— Значит, вам нужно стать такими же внимательными, как этот пилот ганшипа, если хотите жить, — и, дав этот бесценный совет, он обернулся, чтобы уйти. — Спокойной ночи, — и он растворился в темноте, чтобы навестить других своих приятелей.

Я собирал мусор от своего ужина и тут Гэри сказал:

— Знаешь, что-то в этом парне меня пугает. Может, это из-за трубки? Мой отец никогда не доверял людям, которые курят трубку.

 

Всю ночь шел дождь. Четверо из нас втиснулись в " Хьюи" и попытались заснуть. Сдвижные двери были открыты, чтобы воздух хоть как-то циркулировал. Я лежал на полу на животе, лицом к двери, скатав свою рубашку так, чтобы получилось подобие подушки. Лиз лежал на спине с другой стороны, накрыв себе форменной курткой грудь и лицо. Ричер ворочался у нас в ногах на нейлоновой скамейке. Стрелок полусидел, упершись в хвостовую переборку за своим пулеметом. Его голова склонилась вперед, подбородок прижался к груди. Может показаться, что Ричер устроился лучше всех. Как бы не так. Скамейка предназначалась для того, чтобы вместить четыре задницы, но не лежащее тело. Алюминиевые ребра, обычно проходившие между сидящими людьми, впивались в кости каждому, кто на свою беду пытался здесь заснуть. Других вариантов не было. Мы не взяли палатки и из-за дождя пришлось спать внутри вертолета.

Я не мог заснуть. Воздух был тяжелый, промозглый. Дождя хватало только на то, чтобы сделать воздух влажным, но не прохладным. Время от времени капля разбивалась о пол кабины, посылая брызги мне в нос. Я подвинулся ближе к двери, надеясь, что дождь отгонит москитов. Военный репеллент, который я позаимствовал у Ричера, нормально работал лишь несколько минут, потом выдыхался.

— Эй, Ричер, — прошептал я. — Не спишь?

— Угу, — и этот голос едва скрывал тоску от поражения в битве со скамейкой.

— Я возьму у тебя еще репеллента?

— Угу, — он поднялся в лунном свете, передал мне пластиковый флакон из своего нагрудного кармана и улегся обратно со вздохом.

Там едва хватало на один раз. Я нанес несколько капель на ладони, растер их, потом растер лицо. Если они не будут кусать меня в лицо, я смогу заснуть. Втер в волосы и руки то, что оставалось и поглядел на Лиза. Тот спал, накрывшись рубашкой. Луна выглянула из-за облаков и в ее свете я глянул на часы: 0200. Протянул флакон Ричеру и сказал:

— Держи.

Ричер молча привстал и взял флакон.

Улегшись, я услышал отдаленную стрельбу. Она длилась не больше минуты и прекратилась. Наверное, какой-нибудь нервный " сапог". Но, разумеется, это могло быть и началом нападения. Я представил, как наш лагерь выглядит сверху. Тридцать два темных силуэта вертолетов на земле светлого оттенка. По периметру одни " сапоги" прятались в своих одноместных палатках, пытаясь заснуть, а другие вглядывались в серую листву. Глядя на это мысленным взором, я не мог решить, что будет хуже: рвущаяся на нас волна ВК или минометный обстрел. Москит укусил меня в шею и я вернулся к реальности — алюминиевому полу и мороси. Черт бы побрал злобные маленькие мозги этих насекомых.

Я решил подумать о том, как ненавижу москитов. Я надеялся, что мои мысли создадут такую волну ненависти и отвращения, что это их отпугнет. Какое-то время я представлял, как буду их мучить: выдергивать крылышки, отрывать ножки, давить головки — и тут они перестали кусаться! Действительно улетели. Получается, я сделал великое открытие? Теперь нам не будет нужно принимать таблетки против малярии? Москитов отпугивает обычная ненависть? Но что будет, когда я засну? Они ведь вернутся? Вернутся, конечно. Небось, еще и с подкреплениями. Нужно сделать так, рассудил я. Собраться всем вместе и сосредоточиться на ненависти, всем, одновременно. Мы сможем согнать их в одну большую напуганную массу. Я увидел, как запускаю руку в этот шар, хватаю большую пригоршню и давлю, слушаю их писк ужаса, мольбы о пощаде, и улыбаюсь. А потом достаю еще пригоршню.

Потянуло кофе. Лиз уже встал. Я поднялся, чтобы посмотреть, где он. Ричер тоже ушел. По моим часам было 0530. Какое-то время, пока мой мозг просыпался следом за мной, я сидел и моргал. Лицо зудело. Руки тоже. Москиты победили.

Лиз сидел на корточках рядом с " Хьюи" и варил себе кофе. Через несколько минут я уже варил себе свой. К семи утра мы поели, напились кофе, покурили, провели предполетный осмотр вертолетов и были готовы смотаться отсюда к чертовой матери. Через три часа экипажи все еще болтались рядом с машинами. Кто мог, кемарил, остальные же, как я, тупо смотрели в никуда.

Фаррис и Шейкер собрали нас на совещание.

Бои в Счастливой прекратились. Вьетконговцы ускользнули от нас под покровом ночи. Пулеметы пятидесятого калибра тоже перестали стрелять. Если мы их уничтожили, то, по словам " сапог", на земле этому не было никакого подтверждения. Все приказы были задержаны еще на сутки.

Я с Лизом, плюс еще семь экипажей, должны были провести день за полетами " жопы с мусором" — в смысле, развозя людей и имущество по расположению дивизии. Все остальные возвращались домой, чтобы выкопать побольше канав и накорчевать побольше пней.

Для меня все это было хорошими новостями. Я очень надеялся, что вьетконговцы и дальше пойдут туда, куда и шли. К тому же, я был готов заниматься чем угодно, только бы не корчевать эти здоровущие пни.

Когда мы закончили полеты по снабжению патрулей, стемнело почти настолько, что уже можно было включать посадочные фары. Я завис над третьей дорожкой, выискивая площадку для посадки. Облетел несколько свободных, принадлежащих соседней роте. Там уже начали рисовать на панелях номера, обозначающие часть. Когда я нашел свободную площадку, принадлежащую нам, она была за полмили до места нашего расположения.

Пока мы садились, Лиз связался со штабом и оттуда выслали за нами грузовичок. Как сказал водитель, наш вертолет вернулся последним.

Закат давно кончился, но на западе еще виднелись тусклые отсветы. Грязь на дороге давала холодные отблески. Грузовик прокладывал себе путь по этой грязи, а мы глядели из кузова, как мимо нас проплывают стоящие " Хьюи".

Грузовик остановился у штабной палатки, мы выбрались наружу и попрощались с Ричером и стрелком: те отправились в оружейку, чтобы сдать турельные пулеметы, а мы с Лизом двинулись в штаб, чтобы передать туда отрывной листок из бортжурнала. По этим листкам в штабе вычисляли налет машин и экипажей.

— Добро пожаловать, поздние пташки, — сказал капитан Оуэнс каким-то фальшивым тоном.

— Мы не поздние, — ответил Лиз. — Просто вот столько времени ушло.

— Шучу, Рон, — сказал Оуэнс без улыбки.

Лиз протянул ему листок:

— Похоже, я просто устал.

— Сейчас нам обоим пожрать бы чего-нибудь горячего, — добавил я.

— А-а, — сказал Оуэнс. — Столовая закрылась час назад.

Ему было неловко.

— Повар нам оставил что-нибудь? — спросил Лиз.

— Надо спросить у него, — промямлил Оуэнс. Он забыл сказать повару, чтобы тот оставил нам поесть, но не извинился. Мы глянули на него со злобой. Ему ничего не стоило бы признаться в ошибке, но он уже научился огрызаться. В части вертолетчиков-штурмовиков он и его напарник мистер Уайт были единственными, кто не летал на боевые задания.

 

На следующее утро мы увидели особенно жалкий пример того, как скверно работала наша разведка. Мы с Лизом вели замыкающую машину в строю из 16 сликов. Весь батальон поднялся в воздух, чтобы окружить роту ВК, которая, по данным нашей разведки была на марше из долины Счастливой в долину Бон Сон, ближе к побережью.

Пройдя перевал, мы повернули по долине на север. Еще через двадцать миль три роты сликов разделились, чтобы высадить десант в разных точках, окружив цель. Рота ганшипов разбилась на три группы, чтобы прикрыть нас.

Пока строй снижался для захода на посадку, я оглядывал местность. На этот раз не было никаких деревьев и холмов. Ровная земля, сухие рисовые поля и песчаные плеши с травяными кочками. Слабо верилось, что здесь могла спрятаться рота ВК.

Ведущие машины сблизились и их стрелки открыли огонь. Насколько было видно мне, трассы втыкались в голую землю.

С высоты в сотню футов и примерно за милю от одинокого дерева я увидел две фигуры, бегущие к нему со всех ног. Тридцать с лишним пулеметов пытались достать их.

Когда мы приблизились настолько, что я различал фонтанчики песка из-под их ног, один из них выронил винтовку и обернулся, чтобы подобрать ее. Он лихорадочно озирался. Небо заполнилось трассами и все они летели в него. Когда он дотянулся до винтовки, песок у его ног вскипел и он так и продолжил свое движение вниз, падая сквозь вихрь пуль. Вероятно, он был мертв еще до того, как ударился о землю.

Его перепуганный спутник продолжал спасаться бегством. По мере нашего приближения по нему начинало бить все больше пулеметов. Я потрясенно наблюдал, как пули распахивают все вокруг него.

— Сдавайся! — заорал я. — Сдавайся, еблан тупой!

Он понял, что не добежит до дерева и залег в единственном укрытии, мелкой песчаной ложбинке. Стрелки превращали в пыль все вокруг него, но Лиз не разрешил пулеметчикам нашей машины открыть огонь. Ебаный гук, самый отчаянный храбрец, какого я только видел, перекатился и направил свою винтовку на весь наш штурмовой батальон, несущийся на него под грохот пулеметов. Мне показалось, что он успел сделать один или два выстрела, прежде чем его разнесли на куски.

Финальный результат вылета? Вот эти два ВК. Наверное, наши разведчики держали карты вверх ногами. Коннорс предположил, что они сочиняют разведсводки, пользуясь китайскими печеньями с сюрпризом.

В письме, которое я написал Пэйшнс 15 октября, я рассказал, как Нэйта сбили во второй раз. Он вместе с Кайзером вез " жопы с мусором" вдоль дороги 19, и тут удачный выстрел, попавший в двигатель, заставил их сесть. Райкер и Готлер немедленно последовали за ними и подобрали их. Прежде чем улететь, они сняли с " Хьюи" радиостанции и пулеметы, чтобы не давать вьетконговцам лишний шанс пополнить свою все растущую коллекцию трофеев. Нэйт гордо пыхтел трубкой, рассказывая нам о своем приключении — вот и еще раз он вышел из почти смертельной переделки невредимым. Все соглашались, что если бы рядом не оказалось еще одного вертолета, история могла сложиться и по-другому. Я решил для себя держаться повыше в безопасных районах.

Еще я рассказал — а точнее, горько пожаловался — что мне не дали запланированный однодневный отпуск в Сайгон. План заключался в том, что каждому давался шанс побывать там по крайней мере однажды, пока вертолет проходит профилактический ремонт, слишком сложный, чтобы Кавалерия провела его на месте. Экипажи, перегоняющие машины в большой центр в Тон Сон Нхат менялись, а потому небольшой отдых доставался всем. Такие путешествия занимали от одного до трех дней.

На этот раз была моя очередь. Отпуск на один день. Я ходил довольный, потратил несколько часов на то, чтобы привести вещи в порядок, заставил Морстона постричь меня и составил список покупок для всей моей палатки. Слинять из Кавалерии, хотя бы на один день — это было здорово.

Но план поменялся. Командировку сделали трехдневной и кто-то решил, что трехдневная поездка для молодого уоррента — это будет слишком жирно. Вертолет повели два капитана. Фарриса разозлила эта перестановка. Наверное, так решил Уильямс, которого я настолько впечатлил своим расстрелом радиокомпаса.

Вертолет с двумя капитанами поднялся в воздух, а я взял топор и пошел работать в зоне Гольф. Мое мнение о командире роты продолжало меняться к худшему.

17 октября я получил от Уильямса " квалификацию правого кресла". Это означало, что теперь я считался достаточно умелым, чтобы самому командовать экипажем " Хьюи" в воздушно-штурмовых операциях. Почти что настоящий " старичок". До конца дня я вкалывал в расположении роты и даже не обращал внимания на грязь.

 

Пришло время нового полета в Сайгон на профилактику и теперь в экипаж назначили меня и Райкера. Трехдневная командировка.

Мы не полетели в Сайгон напрямик — это означало бы полет над 250 милями территории под контролем ВК в не совсем исправном " Хьюи". Сначала мы добрались до Кинхон, потом повернули на юг и пошли вдоль побережья к Вунгтау. Оттуда до большого города оставалось лишь двадцать миль.

Мы летели на высоте в 5000 футов, воздух там был прохладным и никакие пули не могли нас достать. Мы только и думали о Сайгоне — парни из деревни, вдруг приехавшие в столицу. Борттехник и пулеметчик тоже были довольны. Мы перешучивались по переговорному устройству и делились планами — кто куда пойдет. В такие моменты даже Кавалерия кажется неплохим местом.

Мы шли на небольшой высоте к Тон Сон Нхат. Отсюда Сайгон казался морем жестяных крыш, протянувшимся на мили. Мы пролетали всего в сотне футов над хижинами и садами, а их хозяева махали нам.

— Видал? — сказал я. — Нам люди машут.

— И чего? — спросил Райкер.

— Они нас явно рады видеть. Они уж точно слышали, как мы там в горах работаем и воюем, пока жопа не отвалится. Никаких сомнений, что они пришлют делегацию счастливых, благодарных людей прямо к месту посадки.

— Никаких сомнений, — сказал Райкер, покачав головой.

Мы оставили " Хьюи" в техцентре, прыгнули в такси и по дороге в город глядели на окрестности влюбленными глазами. Таксист был явно бывшим пилотом-камикадзе. Его техника обгона состояла в том, чтобы надавить на сигнал, выехать на встречную и переть до упора. Этикет запрещал ему передумывать при любых обстоятельствах.

Мы получили номер в отеле. Его характерные особенности: ободранная краска, отсутствие окон и унитаз в душе. Совсем неплохо по сравнению с заплесневелыми палатками и земляными полами.

По-быстрому приняв душ, мы переоделись в помятую гражданскую одежду. Никакой военной формы в отпуске. Я надел коричневые хлопчатобумажные штаны и рубашку в зеленую клетку. Лен облачился в свободную белую рубашку, подчеркнувшую его костлявое сложение. Это был первый раз за последние два месяца, когда мы оделись не во что-то форменное. Огляделись.

— Пойдем посмотрим, что тут у них есть? — спросил я.

— Пойдем, — сказал Лен.

Я открыл дверь в тот момент, когда мимо проходил молодой второй лейтенант. Он остановился, не говоря ни слова наклонился вовнутрь и огляделся.

— Довольно поганый номер, — сказал он.

— Не любите этот отель? — спросил я.

— Нет, не в том смысле, — улыбнулся он. — Я тут живу. Я просто этот номер еще ни разу не видел. Реально паршивый.

— А по мне так нормально, — запротестовал Райкер.

— Для рядовых, или чтобы провести одну ночь — может и нормально. Но я такие места обычно не покупаю.

— В смысле, не покупаете?

— В смысле, я покупаю и снимаю отели и другое жилье для армии. Я военный риэлтор.

— Военный риэлтор? — я был потрясен.

— Конечно, — ответил он. — Кто-то ведь должен этим заниматься… А вы, парни, из Кавалерии?

Я подумал, что он, наверное, успел увидеть нашивки с лошадиной головой на нашей форме, висевшей внутри номера.

— Да, откуда вы узнали? — спросил Райкер.

— Проверил список постояльцев, — ухмыльнулся он. — Вы, ребята, похоже всерьез воюете там, в горах. Мы только и слышим о Кавалерии. А здесь такая тоска. Ничего интересного.

Он был одет в накрахмаленную тропическую форму и сверкающие тропические ботинки. У нас ничего такого не было из-за дефицита. Мои обычные ботинки гнили прямо на ногах и я подыскивал себе новые.

— А можно в Сайгоне купить форму и ботинки? — спросил я.

— Купить? — переспросил он озадаченно. — Ну, можно, наверное, но мне их выдали. Разве у вас у всех нет тропической формы? У Кавалерии?

Он сделал паузу и сказал:

— Давайте спустимся вниз и зайдем ко мне в номер. Вы же все равно уходите, так?

В его номере мы увидели двенадцать комплектов тропической формы, развешанных в шкафу настолько аккуратно, будто это был шкаф кандидата в офицеры. Внизу стояли две пары тропических ботинок.

— И вам все это выдали? — нетрудно догадаться, что я чувствовал.

— Ну да. Насколько я знаю, у нас с этим избыток. Не пойму, почему у вас в Кавалерии всего этого нет. Наверняка скоро получите.

Он улыбнулся, но мы не стали улыбаться в ответ.

— Ладно. Вам не кажется, что этот номер поприличней вашего? У вас унитаз или дыра?

— Унитаз в душе, — ответил я.

— Ну хоть что-то. Ненавижу эти дыры. А вы?

Я ими пока что не пользовался, так что не знал.

— Ну, — ответил я, — мы обычно делаем дела на природе.

— Ага, — перебил меня Райкер. — Распиливаем 55-галлонную бочку из-под масла и срем туда. Как насрем полную, доливаем топливо и жжем говно. Ну и воняет же.

— Блин, — он впечатлился. — Суровые вы ребята. Знаете, просто слов нет, как я вам завидую. Настоящее дело. Настоящая служба, — и он замолчал.

— Что ж, — продолжил он после паузы, — кто-то ведь должен и этой херней заниматься.

 

— Лучше бы эти твари нас в Сайгон больше не посылали! — рявкнул Лен, когда мы вышли из отеля. — А если пошлют, так все узнают, что у них, блядь, за дефицит! И это им, подонкам, еще аукнется!

— Точно! — подхватил я. — Это ж целые дивизии восстанут! И все разбегутся, — я начал хохотать. — Я так точно убегу. Да на хрен, я прямо сейчас убегу, чтоб не ехать обратно и не поднимать восстание!

— И я! — заорал Райкер. — Побежали!

Мы оба смеялись. Вьетнамцы, нервно улыбаясь, обходили нас: судя по всему два американцы были пьяными и вообще какими-то бешеными. Нас просто распирало, мы помчались к стоянке велорикш, распевая: " А мы разбежимся, разбежимся, разбежимся". И пели до тех пор, пока не сели на велорикшу.

Лен дал ему клочок бумаги с названием отеля, где был офицерский клуб. По-моему, отель назывался " Интернэшнл". Рикша глянул на бумажку и кивнул.

Он жал на педали без устали, его жопа ни разу не прикоснулась к седлу.

— В отличной форме, — сказал я. — По ночам, небось, работает на ВК.

Мимо нас проехал голубой автобус ВВС. Его окна были забраны толстыми проволочными сетками.

— Чтобы гранату внутрь не бросили, — заметил Райкер [16].

И вдруг я понял, как легко было бы кому-нибудь подбежать к нам и кинуть гранату. Я занервничал. Очень уж много вокруг людей, за всеми не уследишь. Я был уже близок к тому, чтобы спрыгнуть на ходу с этого восточного экспресса, как тут вьетконговец перед нами с улыбкой обернулся. Мы остановились. Он явно прочитал мои мысли.

— До ва но хал, — сказал он. Или что-то типа того. Я перевел это как: " Ага, сювак, сицяс твоя умирать! ". Но на самом деле он сообщал нам, что мы приехали. Мы с Леном выбрались и заплатили ему. Он взял наши деньги и укатил прочь. Покупать патроны, не иначе.

Мы прошли мимо военного полицейского АРВ на входе и после неспешной поездки на лифте оказались в патио на крыше отеля. Часть отеля занимали американские офицеры и этот пентхауз входил в офицерский клуб. За низкими перилами раскинулась очаровательная сайгонская ночь.

В баре подавали все напитки, какие только можно было придумать. Выпивка, сделанная в Америке, за четвертак. Публика — смесь военных и гражданских, плюс круглоглазые леди откуда-то. Они много пили и громко разговаривали. От их голосов я опять занервничал. Неужели не боятся, что этим шумом привлекут на себя огонь?

Но когда в мою кровь начал поступать бурбон, я успокоился. Нам с Райкером достался столик с видом на город. Мы выпили, чтобы расслабиться, проголодались — и нам подали филе с жареной картошкой под сметаной и зеленый салат с сочными помидорами, которые вполне могли бы оказаться с фермы неподалеку от моего родного городка во Флориде.

Дальнейшие события этой ночи оказались для меня потеряны. Я знаю, что оба мы здорово перебрали. Вообще-то, перебрал я. Райкер, по крайней мере, сумел дотащить нас до номера в отеле.

Проснулись мы поздно утром и отправились в магазин ВМС, чтобы купить всякое ребятам в лагере. Магазин у сайгонских воителей был самый настоящий. Товары на продажу выставлялись дешевле и лучшего качества, чем те, что были в военных магазинах в Америке. Фотоаппараты " Никон" за 150 долларов. Магнитофоны " Робертс" за 120. Одежда, инструменты, консервы, книги, даже ящики женских прокладок.

Райкер предложил отправиться вечером в тот ресторан, который мне так понравился прошлой ночью.

— Прошлой ночью? — я не понял, о чем он.

— А как же. И улиток не помнишь?

— Никогда не ел улиток, — заявил я, но тут в моей памяти начали всплывать какие-то обрывки.

— В общем, прошлой ночью ты их слопал дюжины три. К тому же, там девушка, которая тебя любит.

— Как девушка? Слушай, Лен, я человек женатый.

— И я женатый, — ухмыльнулся он. — Так что, вдали от дома у меня уже и не стоит? И потом, их же ебать необязательно. Просто посидишь, поговоришь с девушкой, для разнообразия.

Этим вечером после ужина мне стало очень нехорошо. За полночь стало еще хуже. Лен отвез меня в госпиталь ВМС, где меня вылечили от дизентерии. Оставшиеся двадцать четыре часа отпуска я провел в постели.

На следующее утро я сидел в нашем " Хьюи" и чувствовал себя скверно. Я был пассажиром, вертолет вел Лен и я с нехорошим чувством наблюдал, как жестяные крыши переходят в рисовые поля и джунгли. Мы были все ближе к горам и Кавалерии.

 

22 октября в одном журнале появилась большая и крайне оптимистичная статья насчет того, как идут дела во Вьетнаме. Журнал вышел как раз тогда, когда мы с Леном были в Сайгоне. Статью прочитали все. И нам, и тем, кто оставался на родине, объяснялось, как у нас во Вьетнаме все здорово. Три месяца назад Вьетконг крушил все на своем пути, а Южный Вьетнам уже готов был сдаваться.

Но сейчас Южный Вьетнам лучился уверенностью в себе и у него просто голова кружилась от гордости и мощи. Невероятные перемены со времен лета. А причиной этого потрясающего поворота стала одна из самых быстрых и крупных военных операций по развертыванию сил во всей военной истории. Я опять прочитал, как мы рубили кусты и пни своими мачете, чтобы вертолеты не вызывали пыльных бурь. Чтобы читатель, чего доброго, не подумал, будто нас тренируют для работы в Департаменте Парков Южного Вьетнама, автор упоминал, что 2500 наших воюют в долине Счастливой.

Статья завершалась разговором о том, что коммунисты надеялись сделать Южный Вьетнам первой костяшкой домино, следом за которой начнет рушиться вся Юго-Восточная Азия. Но теперь, как там говорилось, коммунисты призадумались. Соединенные Штаты не просто приняли вызов. И не только Южный Вьетнам станет сильнее, но и вся Юго-Восточная Азия обретет новую силу — за счет американского ноу-хау, технологий и людей. Даже довольно рутинная разгрузка войск в Кинхон превратилась в статье в эпическую картину: волны суровых " джи-ай" рвутся на берег с флота десантных кораблей.

Журнал ничего не писал о нашей эффективности. При всей нашей мобильности тон продолжал задавать ВК. Мы играли по их правилам.

Текст производил впечатление, и забыть это впечатление было непросто. Даже я поверил, что проблемы возникли только у Кавалерии, а в целом дела обстоят неплохо.

Примерно в то же время Плейми, крохотный форт в 60 милях к западу от нас, в долине Иадранг, попал в осаду; это началось 19 октября. Нападение на Плейми казалось незначительным событием, но вскоре оно приведет к тому, что Кавалерия и регулярная северовьетнамская армия сойдутся в крупнейшей битве за все время войны.

 

По вечерам Джон Холл проводил большую часть своего времени, напиваясь с Джимом Стортером. Но, в отличие от Джима, Джону не приходилось отсыпаться в шкафу или картонной коробке в складской палатке. Пили они по разным причинам. Стортер керосинил из-за того, что его жена занималась всякой ерундой в Штатах, пока ВК пытались его убить. Проблемы же Джона были целиком вьетнамскими. Он считал, что Кавалерия совершенно ненужным образом играет с его жизнью, только чтобы доказать пригодность воздушно-штурмовых концепций. После первых нескольких вылетов он решил, что если его не убьют ВК, то Кавалерия точно прикончит.

— Не должны мы высаживаться в горячих зонах, Мейсон, — Джон сидел, прислонившись к шесту палатки; дело было вечером. — В Одиннадцатой воздушно-штурмовой нас учили перебрасывать людей и припасы с одной прикрытой зоны на другую. А мы садимся в такую жару, что можно подумать, будто на танках летаем, или еще на чем.

— А как не попасть в горячую зону? — спросил я.

— Высаживать солдат неподалеку от боя, а не в самом пекле. Выскакивать прямо в огонь для них ничем не лучше, чем для нас.

— Так они, похоже, с самого начала знают, где мы сядем, — ответил я. — Видел, какие колья были в прошлый раз?

Нам пришлось садиться в зону, утыканную сотнями десятифутовых кольев. За сутки до этого там ничего не было.

— Откуда ты знаешь, что они не разгадают наше решение сесть подальше?

Джон отхлебнул " Скотча" из своей фляжки и предложил мне. Я отказался.

— Я понимаю так. Вот ВК, в точке Х. И они знают, что американцы в любой момент могут высадиться где-то в окрестностях. Командир ВК, в точке Х приказывает своим людям сторожить все открытые места, где, как он думает, мы можем высадиться. Он даже может завязать бой, чтобы заманить нас в ловушку. Хорошая стратегия. Если мы атакуем его, он получает шанс взять нас в тот момент, когда мы уязвимей всего, в вертолете.

— Ладно, — сказал я. — Но я же говорю, если он знает, где мы сядем, а вчера они явно знали, мы всегда будем попадать в горячие зоны. До тех пор, пока не найдем их источник информации.

— Шпионы?

— Ясное дело. Ты когда-нибудь требовал, чтобы один из этих улыбающихся переводчиков предъявил тебе Удостоверение Положительного Вьетнамского Персонажа? Я к тому, что мы должны координировать наши планы с вьетнамцами. То есть, переводить их и передавать гукам. Где, по-твоему, утечка? В Пентагоне?

Джон опять отхлебнул виски:

— Похоже, безнадега какая-то. Если мы, со всей нашей мощью, не можем высаживаться так, чтобы ВК не знали об этом заранее, что мы вообще можем? Надо идти маршем, брать и удерживать территорию. Пошли они на хуй, эти мелкие зоны, которые мы захватываем раз за разом.

Неожиданно он вскочил:

— На хуй!

На лице у него читались тоска и злоба. Я решил его ободрить.

— Да не так все плохо, Джон. Война, может, закончится еще в нашу командировку. Вот, пресса говорит, что мы побеждаем. Когда гуки прочитают последний номер, то уж точно разбегутся. С прессой не связывается никто. Если ты связался с прессой, тебе пиздец.

Мои усилия пропали впустую. Он лишь мрачно улыбнулся.

— Ладно, Мейсон, я пойду, — он повернулся, чтобы уйти, но остановился. — Если вдруг захочешь продать свой " дерринджер", скажи. Я бы купил.

Но на следующий день даже Джон начал улыбаться. Мы слетали в Счастливую и не попали даже под снайперский огонь. Чарли не отвечали, словно и впрямь прочитали статью. Мы решили, что одержали в Счастливой победу.

Угроза смерти, похоже, отступала и мы взбодрились. Мы летали по расположению дивизии, вдоль Дороги 19 и над большей частью Счастливой, не попадая под обстрел. ВК отступили при виде нашей мощи, увидели свет истины и скоро начнут сдаваться. На душе у меня было хорошо. Я имел командирскую квалификацию, прошел испытание боем (как я считал) и ВК сдавались. Моя уверенность в себе была заоблачной. Я был членом команды и эта команда побеждала.

Я так радовался мысли о том, что останусь в живых, что даже не расстроился, когда нас сорвали по тревоге прямо перед ужином. Мало того, вернувшись с совершенно запоротого задания, я написал Пэйшнс восторженное письмо.

И это было мое последнее счастливое письмо из Вьетнама.

 

[23 октября]

Нас срочно подняли по тревоге, чтобы мы как можно быстрее эвакуировали какой-то десант — минуты за две до ужина. Мы бросились к машинам по грязи. Слышались крики: " Где мой вертолет? ", " Куда мы летим? ", " Какие частоты? Блин, я весь перемазался! ". Творилась неразбериха, потому что кто-то приказал лететь, не сказав, куда.

С мыслью о том, что кто первый взлетит, тот и станет ведущим, вы взмыли в воздух, как стая ослепших мотыльков и помчались на закат.

Ведущий вызвал вертолет, чтобы тот показал ему дорогу к нужному месту и последовал не за тем. После того, как мы приземлились не на той зоне, ведущий понял свою ошибку и взлетел, чтобы найти нужное место. Он не стал утруждать себя объяснениями по радио и мы полетели за ним следом. Это, знаете ли, непросто вообразить — как семь вертолетов пытаются держаться в строю с ведущим, который думает, что он один! Пока сам так не сделаешь.

Ура! Мы нашли-таки нужное место! А поскольку подняли нас по тревоге, нам пришлось торчать на земле с полчаса, ожидая солдат, " с нетерпением ждущих спасения". В ходе ожидания довольные, шумные пилоты собрались вместе и запели:

 

(Гимн Ебаната)

Стоял он на шпиле

И ссал на народ.

Народ же в ответ

В него не попадет.

Аминь.

 

И, завершив пение на ликующей ноте, мы оседлали своих скакунов и взметнулись в воздух. Вперед, только вперед! В полном соответствии с традициями всех сивых кобыл.

 

На самом деле, мы не пели эту песню на задании, но спели позже, когда вернулись ночью. Это была ротная песня, оставшаяся еще со старых времен.

В долине Иадранг еще кипела осада Плейми, но в нашем батальоне ничего не происходило. Вы можете подумать, что отсутствие боев и полеты " жоп с мусором" радовали нас до умопомрачения. Но период относительного затишья затянулся и начал казаться вечностью. Не то чтобы мы так хотели драться; нам просто казалось, что если драться не нужно, давайте поедем домой.

Десанты стали рутиной и даже " сапоги" разболтались. Как-то раз на борт взобрался " сапог" с гранатометом М79. Он грохнул прикладом о пол грузовой кабины и чертова штуковина выстрелила. Граната прошла сквозь крышу моего " Хьюи" и через вращающиеся лопасти. Через несколько секунд она упала обратно, вновь пройдя через лопасти и приземлилась рядом с машиной, в пяти футах от моей двери. Она не взорвалась. Я обернулся, чтобы наорать на кретина, но увидел лишь себя самого — с дымящимся сорок пятым в руках и такой же жалкой улыбкой на лице. Впрочем, со мной был Реслер, он-то и наорал.

Потом оружейник объяснил мне, что граната должна пройти несколько футов, прежде чем раскрутится настолько, что встанет на боевой взвод. Удар в крышу произошел настолько рано, что оборвал этот процесс. Тем не менее, с этого момента я заставлял проверять предохранители всех М79, прежде чем разрешить пронести их на борт.

Мы сотни раз возили этих солдат в зону Лима, вывозили обратно, доставляли боеприпасы, топливо и пищу. Много раз грузы транспортировались на тросе, так что я получил кое-какую практику [17]. Как-то раз с Коннорсом мне пришлось возить на тросе пни.

— Ну ладно, они приготовили " мул". Двинули, — сказал Лиз. (" Мул" — это маленькая полноприводная машина).

Я завис на высоте, примерно в 25 футах над сухим рисовым полем. Один " сапог" стоял на " муле" и держал над головой петлю, соединенную с четырьмя поддерживающими тросами. Еще один стоял в пятидесяти футах позади него, чтобы давать мне указания. Я управлял вертолетом с левого места. Я продвинулся вперед и человек с петлей скрылся из вида у меня под ногами. Вихрь от винтов трепал складки одежды зрителей так, что они расплывались в глазах. Подавая сигналы жестами, оператор добивался, чтобы наша ревущая зверюга зависла точно над " мулом".

— Он что, потрогал нос? — крикнул я. — Блядь, что это значит, потрогать нос?

Я хотел продемонстрировать Лизу, что знаю свое дело.

— Все в порядке, Боб, ты нормально выровнялся, — сказал Лиз.

— Ричер, высунься наружу и говори мне, что, на хуй, делать. Этот мудила машет так, будто симфонией дирижирует!

— Есть, сэр, — Ричер лег на живот, и наполовину высунулся из вертолета, держась за предохранительный ремень. — Примерно на три фута влево и на пять вниз.

— Нет, вы гляньте. Теперь он хочет, чтобы я заглушил двигатель! — этот идиот водил ладонью поперек горла.

— Вниз хватит. Теперь несколько футов влево, — сообщал Ричер. — Вот так. Они цепляют крюк.

К этому времени оператор полностью ушел в наблюдение за процессом подвески и подавать сигналы перестал.

Я добавил газу ровно настолько, чтобы выбрать слабину и заставить все четыре троса натянуться одинаково. Потом добавил еще, чтобы тысячефунтовый " мул" поднялся в воздух. Тяжесть передалась на " Хьюи", шаг винта увеличился и лопасти начали громко хлопать. Приборы показывали, что у меня достаточно мощности для взлета. Когда я парировал снос, то чувствовал, какой жесткой стала ручка.

Фюзеляж вертолета в висении похож на груз внизу маятника, а верх маятника образован втулкой винта. Груз на тросе превращает все это в некое подобие составного маятника. Координация движений того и другого требует практики. К примеру, если отдать ручку управления от себя, диск винта наклонится вперед, потянув за собой фюзеляж, как камень на нитке. С грузом на тросе качание фюзеляжа замедляется из-за инерции груза. Возникает ощущение, что вертолет не хочет двигаться вперед. В этот момент есть опасность, что пилот еще сильнее отдаст ручку, чтобы преодолеть такое сопротивление. Когда импульсы двух маятников совпадут, машина опустит нос и провалится вниз. Если резко взять на себя, парируя это движение, то сначала назад качнется фюзеляж, потом груз, каждый в своем собственном темпе. Когда все это хозяйство прекратит дергать машину в разные стороны, то она будет двигаться слишком медленно и может опуститься на землю. Все это означает, что когда я начал двигаться вперед для взлета, я совершенно не хотел останавливаться.

— Господи, я у него в двадцати футах над головой и он требует зависнуть! — я уже испытывал желание сесть и придушить этого пехотинца.

— Груз поднят, сэр, — доложил Ричер.

Я медленно шел вперед, стараясь не вогнать два маятника в противофазы. Оператор, однако, стоял на месте, лихорадочно подавая непонятные знаки. Тяжелый груз качнулся по направлению к нему. Я надеялся, что он попадет под удар, но в последний момент он успел пригнуться.

Мы набрали высоту и Лиз сказал:

— Размыкаю, — после чего вывернул из потолочной панели предохранитель, отвечающий за электрический крюк. В полетах у земли мы держали предохранитель на месте, чтобы пилот имел возможность быстро сбросить груз, нажав кнопку на ручке управления. На высоте же крюк обесточивался, чтобы сброс не произошел случайно — иногда такое бывало. Кто-то в нашей роте днем раньше уронил " мул" с высоты в 3000 футов и " сапоги" до сих пор на нас злились. Машинка выглядела так, будто ее выкопали из следа Кинг-Конга.

Направляясь к зоне Гольф, я чувствовал, как " мул" раскачивается от ветра. Все, что нужно было помнить для посадки — начать сбрасывать скорость раньше и держать машину выше. Лиз запитал крюк. Я перешел в висение, держа " мул" в десяти футах от земли и медленно двинулся к оператору у склада. Я наблюдал за его жестами подозрительно, но он знал свое дело. Я почувствовал, как " мул" коснулся земли, мне просигналили сброс и я нажал на кнопку. Освободившись от груза, " Хьюи" подскочил в небо, и я позволил ему это сделать, даже добавив газу, чтобы выполнить лихой разворот вправо на почти вертикальном наборе.

— Ковбой, — сказал Лиз, но когда я обернулся к нему, то увидел улыбку.

Затишье продолжалось, но я много летал. Восемь-девять часов в день были нормой. Я бы мог и больше, потому что очень не хотел сидеть в палаточном городке. Скука вызывала общую подавленность. Воевать было не с кем и Кавалерия превратилась просто в двадцать тысяч человек, сидевших посреди Вьетнама в своих заплесневелых палатках и пытавшихся понять, что они здесь делают.

Когда в новостях стали все чаще появляться антивоенные демонстрации, лучше от этого никак не стало. Настроение и так было поганым, а протестующие щедро сыпали нам соль на раны. Никто не любит быть идиотом. Особенно, если за право им побыть рискуешь жизнью.

— Я бы лучше грохнул это ебанько, чем гука! — рявкнул Коннорс, отшвырнув журнал. — Думает, хуесос, что все понимает! Читали?

Он не обращался ни к кому конкретно. Был поздний вечер, я лежал на раскладушке и писал письмо.

— Эта сука пишет, что американцы продали Хо Ши Мина! Говорит, что гук был нашим союзником, а мы позволили английскому полковнику вернуть Южный Вьетнам обратно французам! — он замолчал. Я поглядел на него, он сидел на своей раскладушке в шортах, с пивом и яростно сверлил взглядом материю палатки.

Увидев меня, он успокоился.

— Ты такое слышал когда-нибудь, Мейсон?

— Впервые слышу, — ответил я.

— Думаешь, это правда? — он спрашивал чуть ли не с мольбой. Для него я был образованным человеком, два года проучился в колледже.

— Нет, — сказал я.

 

Осада Плейми в долине Иадранг прекратилась 27 октября. Больше недели Армия Северного Вьетнама (АСВ) переходила все в новые и новые фанатичные атаки. Шесть тысяч солдат регулярной армии, носивших форму, обрушились на крохотный форт в 20 милях от камбоджийской границы. Человеческие волны поддерживались огнем минометов и безоткатных пушек. Бои шли на расстоянии в сорок ярдов, с использованием замаскированных траншей, выкопанных под носом у советников за недели до этого. В треугольном комплексе сотни наемников-монтаньяров сражались под командой советников из спецназа, " зеленых беретов". Штаб 2-го Корпуса, в тридцати милях к северу от Плейку, выслал подкрепление — танки, артиллерию и тысячу солдат АРВ. Несколько вертолетов другой роты Кавалерии перебросили 250 южновьетнамских рейнджеров. Потом в дело вступили наши ВВС. В шести сотнях вылетов двадцать самолетов были повреждены и три сбиты. Был сбит вертолет и погиб американский сержант, пытавшийся до него добраться. Когда припасы начали заканчиваться, ВВС принялись сбрасывать ящики с боеприпасами и провизией. Один такой падающий ящик убил двоих человек. Другой проломил крышу столовой.

Дело закончилось тяжелыми потерями врага, который, наконец-то, отступил. " Тайм" кое в чем отдала нам должное: " Когда с низколетящих вертолетов начали высаживаться части Первой Кавалерийской, Вьет Мин неохотно отступил от Плейми".

— Они пошли на запад, прямо в Камбоджу, — простонал один командир взвода. — Похоже, теперь нам придется преследовать этих ублюдков по всему пути.

Он был прав.

 



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.