|
|||
ОТ АВТОРА 15 страница– А то как же. – Сделай одолжение, отведи Рози, а? Мне нужно вернуться, – он протягивает мне трость и, переведя взгляд на Марлену, глубоко вздыхает и прижимает к груди руку. – Великолепна. Просто великолепна. Да, не забудь, – добавляет он, развернувшись и отойдя на несколько шагов, – сразу после Лотти твой номер с лошадками. – Сейчас за ними пойду, – отвечает она. Август возвращается в шапито. – Вы были восхитительны! – говорю я. – Да уж, она была хороша, правда ведь? – Марлена запечатлевает на боку Рози звучный поцелуй, оставив на серой шкуре четкий отпечаток губ, который тут же стирает большим пальцем. – Я имел в виду вас, Марлена, – уточняю я. Она краснеет, не переставая тереть пальцем шкуру Рози. Как же я устал ей об этом говорить. Да нет, конечно, она восхитительна – но ведь я имел в виду совсем другое, и она прекрасно понимает, что я имею в виду, так что я снова поставил ее в неловкое положение. В общем, я решаю сбежать. – Chodz[24], Рози, – командую я, подталкивая слониху в спину. – Chodz, moj mqlutki paczuszek[25]. – Якоб, постой! – останавливает меня Марлена, кладя пальцы на сгиб моего локтя. Вдали, у входа в шапито, появляется Август. Он останавливается и весь напрягается, как если бы чувствовал наше соприкосновение. Медленно, с мрачным видом, он поворачивается, наши глаза встречаются. – Можно тебя попросить? – продолжает Марлена. – Да, конечно, – отвечаю я, беспокойно поглядывая на Августа. Марлена, похоже, не заметила, что он за нами наблюдает. Я упираю руку в бедро, и пальцы ее тут же соскальзывают с моего локтя. – Отведи Рози в мой костюмерный шатер, а? Я задумала сюрприз. – Хорошо. Будет сделано, – отвечаю я. – А когда? – Можно прямо сейчас. Я скоро буду. Да, и надень что‑ нибудь приличное – хочу, чтобы все было по первому разряду. – Кто, я? – Ну да. У меня сейчас номер, но я не задержусь. И ни слова Августу, если вы вдруг встретитесь, ладно? Я киваю. А когда вновь оглядываюсь на шапито, Августа там уже нет. Несмотря на необычность просьбы, Рози ведет себя крайне послушно. Идет рядом со мной к костюмерной Марлены и терпеливо ждет, пока Грейди с Биллом отстегнут крыло шатра. – Слушай, а как там Верблюд? – интересуется Грейди, согнувшись в три погибели и отвязывая веревку от колышка. Рози за ним внимательно следит. – Да все так же, – отвечаю я. – Ему кажется, что получше, но я бы так не сказал. Может, он просто не замечает, поскольку ему не нужно ничего делать. Ну, и к тому же он обычно пьян. – Очень на него похоже, – вставляет Билл. – А где он берет выпивку? Надеюсь, это настоящая выпивка? А не то дерьмо, что он пил прежде? – Нет‑ нет, настоящая. Мой сосед о нем заботится, как о родном. – Кто? Этот Кинко? – удивляется Грейди. – Он самый. – А я думал, он ненавидит рабочих. Рози вытягивает хобот и снимает с Грейди шляпу. Тот поворачивается и пытается ее сшибить, но она держит шляпу слишком высоко. – Эй, следи за своим слоном! Я гляжу ей прямо в глаза, она невинно моргает. – Poloz! [26] – говорю я как можно строже, хотя на самом деле с трудом сдерживаю смех. Махнув ушами, она роняет шляпу на землю, и я наклоняюсь, чтобы ее поднять. – Уолтеру – ну, то есть Кинко – не помешало бы порой сглаживать острые углы, – поясняю я, возвращая Грейди шляпу. – Но с Верблюдом он ведет себя просто безупречно. Уступил ему свою постель. И даже отыскал его сына. Уговорил встретить нас в Провиденсе и забрать Верблюда. – Да ну! – Грейди перестает работать и бросает на меня удивленный взгляд. – А Верблюд знает? – Ну… знает. – И что он сказал? Я корчу рожу и втягиваю воздух сквозь сжатые зубы. – Что, прямо вот так? – Все равно у нас не было выбора. – Понятное дело, что не было, – отвечает Грейди и умолкает. – Но они расстались не по его вине. Может, родные уже и поняли. От войны у многих крышу снесло. А он ведь был артиллеристом – знаешь эту историю? – Нет, он не рассказывал. – Послушай, ты ведь не думаешь, что Верблюд был способен остаться в строю? – Да уж, едва ли, – отвечаю я. – И что»? – Кстати, ходят слухи, что наконец дадут денег – может, даже рабочим. Как‑ то не верилось, но после сегодняшнего представления даже у меня появилась надежда. Крыло наконец отстегивается. Когда Билл и Грейди его поднимают, я обнаруживаю, что у Марлены в шатре все иначе. В углу – накрытый толстой льняной скатертью стол с тремя приборами. А в остальном шатер совершенно пуст. – И куда вам вбить кол? Сюда? – спрашивает Грейди, указывая на пустое пространство. – Да, пожалуй, – отвечаю я. – Сейчас вернусь. – Он исчезает и миг спустя возвращается с двумя шестнадцатифунтовыми кувалдами, по штуке в каждой руке. Одну он швыряет Биллу, тот совершенно невозмутимо ее ловит и вслед за Грейди заходит в шатер. На удивление ритмичными ударами они вколачивают кол в землю. Я завожу Рози в шатер и, присев на корточки, привязываю за ногу к колу. Не отрывая этой ноги от земли, она почему‑ то переносит вес на остальные. Встав, я замечаю, что она тянется к наваленной в углу груде арбузов. – Закрепить обратно? – спрашивает Грейди, указывая на крыло шатра. – Да, если не трудно. Едва ли Марлена хочет, чтобы Август увидел Рози до того, как зайдет в шатер. Грейди пожимает плечами: – Да ради бога. – Слушай, Грейди, а можешь чуточку последить за Рози? Я бы сбегал переоделся. – Ну, не знаю… – прищурившись, оглядывает он Рози. – Если только она не выдернет свой кол или еще чего‑ нибудь не учудит. – Не думаю. Но вот смотри, – отвечаю я, подходя к груде арбузов. Рози изгибает хобот и открывает рот в широкой улыбке. Я беру арбуз и разбиваю о землю прямо перед ней. Арбуз раскалывается, и слониха засовывает хобот прямо в алую мякоть и принимается закидывать кусочки в рот вместе с кожурой. – Если что, у тебя есть страховка. Я выхожу из шатра и отправляюсь переодеваться. Когда я возвращаюсь, Марлена уже в шатре. На ней расшитое стеклярусом шелковое платье, которое Август подарил ей в тот вечер, когда мы ужинали у них в купе. На шее сверкает бриллиантовое колье. Довольная Рози уплетает очередной арбуз – как минимум второй, но в углу их еще не меньше полудюжины. Марлена сняла с нее головной убор и повесила на стул перед своим туалетным столиком. В шатре появился сервировочный столик, на нем – тарелки с серебряными колпаками и вино. В ноздри ударяет запах жареного мяса, и живот у меня сразу же сводит от голода. Раскрасневшаяся Марлена роется в одном из ящиков туалетного столика. – А, Якоб! – говорит она, оглядываясь через плечо. – Как хорошо! А то я уже беспокоилась. Он будет с минуты на минуту. О боже! Никак не найду. – Она резко выпрямляется, не закрывая ящика. Оттуда свисают розовые лоскуты. – Можешь помочь? – Без вопросов! Она достает из трехногого серебряного ведерка со льдом бутылку шампанского и протягивает мне. Кубики льда в ведерке позвякивают, со дня бутылки капает вода. – Открой, пожалуйста, когда он войдет. И крикни: «Сюрприз»! – Договорились, – отвечаю я и беру у нее бутылку. Размотав проволоку, зажимаю пробку большим пальцем. Рози тут же вытягивает хобот и пытается просунуть его между моими пальцами и бутылкой. Марлена продолжает рыться в ящике. – Это что еще такое? Я поднимаю глаза. Перед нами стоит Август. – Ой! – восклицает, поворачиваясь, Марлена. – Сюрприз! – Сюрприз! – вторю ей я, уворачиваясь от Рози и выдергивая пробку. Отскочив от брезента, она падает в траву. Шампанское брызжет у меня из‑ под пальцев, я хохочу. Марлена подставляет под струю пару бокалов, но пока нам удается состыковаться, из бутылки, которую Рози все еще пытается вырвать у меня из рук, выливается не меньше трети. Опустив глаза, я вижу, что розовые шелковые туфельки Марлены потемнели от шампанского. – Ой, простите! – смеюсь я. – Ничего страшного, – отвечает она. – Это не последняя бутылка. – Я спрашиваю, это что еще такое? Мы с Марленой замираем, не разнимая рук. Она беспокойно поднимает взгляд. В обеих руках у нее по почти что пустому бокалу для шампанского. – Это сюрприз! Праздник. Смертельно побледневший Август смотрит на нас, не мигая. Пиджак у него расстегнут, галстук ослаблен. – Да уж, сюрприз, – говорит он, снимая цилиндр, и крутит его в руках, внимательно изучая. Волосы у него на лбу всклокочены. Вскоре он уже глядит на нас в упор, подняв бровь. – Вы полагаете? – Что, прости? – упавшим голосом спрашивает Марлена. Встряхнув запястьем, он швыряет цилиндр в угол. Медленно, методично снимает пиджак. Подходит к туалетному столику и поднимает пиджак так, как если бы намеревался повесить его на спинку стула. Однако, увидев головной убор Рози, останавливается. Передумав, складывает пиджак и кладет на сиденье. Опуская взгляд, упирается им в торчащие из ящика розовые ленты. – Что, я не вовремя? – спрашивает он, окидывая нас с Марленой красноречивым взглядом. Спрашивает очень обыденно, как если бы просил передать соль. – Дорогой, я не понимаю, о чем ты, – мягко говорит Марлена. Август наклоняется, вытаскивает из ящика длинную, почти прозрачную оранжевую ленту и, пропустив ее сквозь пальцы, принимается обматывать вокруг них. – Баловались с ленточками, а? – Он перехватывает ленту за другой конец и вновь пропускает сквозь пальцы. – Ах ты, негодница! А ведь я догадывался. Марлена таращится на него, потеряв дар речи. – Итак, – продолжает он, – празднуем случку? А времени‑ то я вам дал достаточно? Или, может, мне уйти и вернуться попозже? Должен признать, слон – это что‑ то новенькое. Страшно подумать. – Боже правый, о чем ты? – Ага, два бокала, – замечает он, взглянув на ее руки. – Что? – она поднимает бокалы так быстро, что их содержимое выплескивается в траву. – Так третий же… – Думаешь, я совсем дурак? – Август… – вмешиваюсь я. – Заткни пасть! Заткни свою вонючую пасть! Август багровеет и выпучивает глаза. Он весь дрожит от ярости. Мы с Марленой стоим совершенно неподвижно и от удивления не можем вымолвить ни слова. На лице Августа теперь появляется что‑ то вроде удовлетворения. Он продолжает играть с лентами и даже улыбается, а потом, аккуратно их свернув, складывает обратно в ящик. Выпрямившись, он принимается медленно покачивать головой. – Вы… вы… вы… – подняв руку, он обмахивается пальцами, а перестав, замечает свою трость с серебряным набалдашником, прислоненную к стене у стола, где я ее поставил. Медленно подойдя к столу, Август берет ее в руки. Услышав, как за моей спиной что‑ то льется, я резко поворачиваюсь. Рози, плотно прижав к голове уши и загнув хобот под морду, мочится в траву. Август постукивает серебряным набалдашником о ладонь. – И как вам кажется, долго вы еще могли от меня скрываться? – Помедлив, он смотрит мне прямо в глаза. – А? – Август, – начинаю я, – я не понимаю, о чем… – Я сказал, заткни пасть! – он разворачивается и лупит тростью по сервировочному столику, сбрасывая на землю бутылки, тарелки, вилки и ножи. А потом опрокидывает столик, толкнув его ногой. Столик заваливается на бок, фарфор, стекло и угощение падают в траву. Оглядев учиненный разгром, Август вновь поднимает глаза. – Думаешь, я не понял, что у вас тут творится? – Он сверлит Марлену взглядом, на виске у него бьется жилка. – Хороша же ты, дорогая. Ничего не скажешь. Хороша. Вернувшись к туалетному столику, Август прислоняет к нему трость. Склонившись, пялится в зеркало. Поправляет волосы на лбу и приглаживает их ладонью. И вдруг замирает, не убирая ладони со лба. – Ку‑ ку, – говорит он нашим отражениям. – А я вас вижу. Из зеркала на меня смотрят полные ужаса глаза Марлены. Август поворачивается и берет розовый головной убор с блестками, который Марлена сшила для Рози. – В том‑ то и беда, верно? Я вас вижу. Вы думаете, я не вижу, а я вижу. А что, неплохо вышло, надо сказать, – говорит он, крутя в руках сверкающий головной убор. – Любящая жена, спрятавшись в уборной, шьет что‑ то грандиозное. А может, не в уборной? А прямо здесь? Или в шатре у шлюх? Шлюхи ведь друг другу помогают, правда? – Он оглядывается на меня. – Ну, и где ж ты умудрился, Якоб, a? Гдe именно ты отодрал мою жену? Я беру Марлену под локоть: – Пойдем отсюда. – Ага! То есть вы даже не отрицаете! – взвизгивает он. Вцепившись пальцами с побелевшими костяшками в розовый головной убор, он тянет что было сил, скрежеща зубами, пока наконец не разрывает его пополам. Марлена вскрикивает и, уронив бокалы, зажимает рот руками. – Шлюха! – орет Август. – Потаскуха! Сука паршивая! – с каждым новым эпитетом он разрывает убор еще на несколько кусков. – Август! – кричит Марлена, делая шаг вперед. – Прекрати! Прекрати! Видимо, крик сбивает его с толку, потому что он и правда прекращает. Глядит на Марлену и моргает. Глядит на головной убор. И снова на Марлену, в заметном недоумении. Марлена делает еще шаг вперед. – Агги, – нерешительно говорит она, умоляюще глядя на него. – Ты пришел в себя? Август недоуменно таращится на нее, как будто только что очнулся и неожиданно для себя оказался здесь, с нами. Марлена медленно, шаг за шагом, подходит все ближе к нему: – Дорогой… Он двигает нижней челюстью и морщит лоб. Обрывки головного убора Рози падают на землю. Я, кажется, вообще перестаю дышать. А Марлена между тем уже совсем рядом с ним. – Агги… Он смотрит на нее сверху вниз, подергивая носом. И вдруг толкает с такой силой, что она падает прямо на разбросанные тарелки. Шагнув вперед, он нагибается и пытается сорвать с ее шеи колье. Но замочек не расстегивается, и все заканчивается тем, что он тащит ее за шею, а она пронзительно кричит. Рози трубит, а я скорее устремляюсь к ним и перехватываю Августа. Мы падаем прямо на осколки тарелок, в разлитую по траве подливку. Сперва сверху оказываюсь я и луплю его по лицу. Но вот сверху уже он, заезжает мне кулаком в глаз. Я сбрасываю его и рывком поднимаю на ноги. – Агги, Якоб! – кричит Марлена. – Перестаньте! Я отшвыриваю его назад, но он хватает меня за лацканы, и мы вдвоем обрушиваемся на туалетный столик. До меня доносится звон, и на нас дождем сыплются осколки зеркала. Август швыряет меня на землю, и мы, схватившись, выкатываемся на середину шатра. Мы пыхтим, прижавшись друг к другу так тесно, что я чувствую на своем лице его дыхание. И вот уже я снова сверху, луплю его кулаками. А вот сверху он, бьет меня головой об землю. Марлена кружит над нами и требует, чтобы мы остановились, но мы не можем. По крайней мере, я уж точно не могу: мои кулаки наливаются яростью, болью и отчаянием последних нескольких месяцев. Вот прямо перед моим носом перевернутый стол. Вот Рози – она трубит, и пытается выдернуть из земли кол. А вот мы снова на ногах, вцепились друг другу в лацканы и в воротнички, наносим удары и отбиваемся. В конце концов мы выкатываемся из шатра и попадаем в самую гущу собравшейся снаружи толпы. Меня тут же оттаскивают и крепко хватают за руки Грейди и Билл. В какой‑ то миг кажется, что Август вот‑ вот вновь на меня набросится, но вдруг выражение его разбитой физиономии меняется. Он поднимается на ноги и спокойно отряхивается. – Да вы же сумасшедший! Сумасшедший! – ору я. Он окидывает меня хладнокровным взглядом, поправляет рукава и возвращается в шатер. – Пустите, – умоляю я, поворачиваясь сперва к Грейди, а потом к Биллу. – Христа ради, пустите! Он же чокнутый! Он ее убьет! Я вырываюсь с такой силой, что мне удается протащить их на несколько футов вперед. Из шатра доносится звон бьющейся посуды и вскрик Марлены. Грейди и Билл, пыхтя, зажимают меня ногами, не давая высвободиться. – Не убьет, – цедит Грейди. – Ты уж не беспокойся. Откуда ни возьмись появляется Граф и ныряет в шатер. Погром прекращается. Раздаются два глухих удара, затем один погромче – и, наконец, говорящая сама за себя тишина. Я замираю, таращась на бледный свод шатра. – Ну, вот и все. Понял? – говорит Гейди, все еще крепко держа меня за руку. – Ты как, остыл? Можно тебя отпустить? Я киваю, не отводя взгляда от шатра. Грейди с Биллом хотя и решаются меня выпустить, но не сразу. Сперва ослабляют хватку Потом дают сделать шаг‑ другой, но сами держатся рядом и не перестают за мной следить. Кто‑ то берет меня за запястье. Это Уолтер. – Давай, Якоб, – говорит он, – уходи отсюда. – Не могу, – отвечаю я. – Можешь. Уходи. И поскорее. Я продолжаю смотреть на затихший шатер. Но потом, оторвавшись наконец от вздымаемого ветром входного крыла, все‑ таки ухожу. Мы с Уолтером забираемся в наш вагон. Из‑ за сундуков, где похрапывает Верблюд, выскакивает Дамка. Поприветствовав нас обрубком хвоста, она замирает и принюхивается. – Сидеть, – командует Уолтер, указывая на раскладушку. Но Дамка садится прямо на пол, а на край раскладушки присаживаюсь я. Адреналиновый дурман проходит, и я начинаю ощущать, как же у меня все болит. Руки покалечены, дышу я как в противогазе, а на мир взираю через щелочку правого глаза, веко на котором распухло дальше некуда. Когда я дотрагиваюсь до лица, на руке остается кровь. Уолтер склоняется над открытым сундуком и поворачивается ко мне с бутылочкой самогона и чистым носовым платком в руках. И, стоя прямо передо мной, вытаскивает пробку. – Эй, это ты, Уолтер? – слышится из‑ за сундуков. Ну конечно, Верблюд был бы не Верблюд, если бы не проснулся от звука вытаскиваемой пробки. – Да ты просто весь в кровище, – не обращает на него внимания Уолтер. Прижав платок к горлышку бутылки, он переворачивает ее кверху дном, а потом подносит мокрую тряпицу к моему лицу. – Не дергайся. Будет щипать. Но это просто неслыханное преуменьшение. Едва самогон касается моего лица, я вскрикиваю и откидываюсь назад. Уолтер выжидает с платком наготове. – Может, дать тебе что‑ нибудь прикусить? – он нагибается и поднимает пробку. – Вот, возьми. – Не надо, – отвечаю я, стиснув зубы, – я сейчас. – Обхватив себя руками, я принимаюсь раскачиваться туда‑ сюда. – Ага, я придумал кое‑ что получше, – говорит Уолтер, протягивая мне бутылку. – На, отхлебни. Горло дерет со страшной силой, но зато глоток‑ другой – и уже ничего не почувствуешь. Из‑ за чего весь сыр‑ бор, черт возьми? Я беру бутылку и, ухватившись за нее обеими израненными руками, подношу ко рту. У меня получается неуклюже, как у боксера в перчатках. Уолтеру приходится мне помочь. Самогон жжет окровавленные губы, ножом проходит через горло и буквально взрывается в желудке. Я сглатываю и отодвигаю бутылку в сторону настолько резко, что часть содержимого выплескивается из горлышка. – Да, крепкая штучка, – замечает Уолтер. – Эй, парни, выньте‑ ка меня отсюда и поделитесь! – кричит Верблюд. – Заткнись, Верблюд, – отвечает Уолтер. – Ты чего? Разве можно так говорить со старым и больным… – Я сказал, заткнись! У нас тут проблема. Давай, – возвращает он мне бутылку, – хлебни еще. – Это какая же? – спрашивает Верблюд. – Якоба побили. – Что? Как? Лохобойка была? – Нет, – мрачно отвечает Уолтер, – хуже. – А что такое лохобойка? – спрашиваю я, едва шевеля распухшими губами. – Пей, – он снова пытается впихнуть мне бутылку. – Это когда у нас выходит потасовка с ними. Ну, у цирковых с лохами. Готов? Я отхлебываю еще глоточек самогона, который, несмотря на уверения Уолтера, все равно жжет ничуть не хуже горчичного газа. – Вроде готов. Придерживая меня одной рукой за подбородок, Уолтер поворачивает мою голову то вправо, то влево, чтобы дотянуться до ран. – Мать честная, Якоб! Да что у вас там вышло, в конце‑ то концов? – вновь спрашивает он, раздвигая волосы у меня на затылке. Должно быть, нашел еще какую‑ нибудь гадость. – Он толкнул Марлену. – Что, вот так взял и толкнул? – Ну да. – Чего это? – А просто спятил. Не знаю, как еще сказать. – У тебя в волосах куча стекла. Не шевелись, – он водит пальцами у меня по голове, раздвигая и отделяя пряди волос. – А с чего это он вдруг спятил? – интересуется он, складывая осколки на ближайшую книжку. – Да если б я знал… – Врешь ведь! Ты за ней часом не волочился? – Нет. Вовсе нет, – отвечаю я, ничуть не сомневаясь, что если бы лицо у меня не напоминало мясной фарш, я бы непременно покраснел. – Хорошо бы так, – говорит Уолтер. – Ох, хорошо бы. Справа от меня что‑ то шуршит и случит. Я пытаюсь оглянуться, но Уолтер крепко держит меня за подбородок. – Верблюд, куда ты, черт тебя дери, лезешь? – сердится он, горячо дыша прямо мне в лицо. – Хочу посмотреть, как там Якоб. – Христа ради, сиди на месте, а? Сдается мне, вот‑ вот у нас будут гости. Скорее всего, придут за Якобом, но не думай, что не прихватят заодно и тебя. Когда Уолтер заканчивает обрабатывать мои раны и выбирать из волос стекло; я переползаю на постель и пытаюсь устроиться так, чтобы голова, разбитая и спереди, и сзади, болела поменьше. Правый глаз заплыл окончательно. Ко мне тут же подбегает Дамка и осторожно принюхивается, а потом укладывается в нескольких футах, внимательно за мной наблюдая. Уолтер прячет бутылку обратно в сундук и, не разгибаясь, принимается там рыться, пока не вытаскивает наконец большой нож. Закрыв дверь комнатушки, он закрепляет ее куском дерева. А потом садится, прислонившись спиной к стене, и кладет нож рядом с собой. Вскоре мы слышим, как по сходням стучат лошадиные копыта. Из другого конца вагона до нас доносятся приглушенные голоса Пита, Отиса и Алмазного Джо, но к нам не стучат и за дверь не дергают. Через некоторое время они спускаются по сходням и захлопывают дверь вагона. Когда поезд наконец отправляется, Уолтер испускает громкий вздох. Я поднимаю на него глаза. Уткнувшись на миг носом в колени, он поднимается и прячет нож за сундуком. – Ну, и счастливчик же ты! – говорит он, вынимая из двери деревянный клин, и, распахнув дверь, направляется к сундукам, за которыми прячется Верблюд. – Кто, я? – спрашиваю я сквозь самогонный туман. – Ну да, ты. До поры до времени. Уолтер отодвигает сундуки, извлекает Верблюда и тут же тащит его в другую часть вагона, дабы заняться вечерним туалетом. Я дремлю, оглушенный совместным действием побоев и самогона. Смутно замечаю, как Уолтер кормит Верблюда ужином. Помню, как приподнялся, чтобы выпить глоток воды, и упал обратно на постель. Когда я вновь прихожу в себя, Верблюд похрапывает на раскладушке, а Уолтер, захватив с собой лампу, устроился в углу на попоне с книжкой на коленях. Я слышу чьи‑ то шаги по крыше, и миг спустя в дверь тихонько случат. Я тотчас же просыпаюсь. Уолтер по стеночке подползает к сундуку и вытаскивает нож. Потом, крепко сжимая в руке его рукоятку, перебирается к двери. Делает мне знак, указывая на лампу. Я пытаюсь пересечь комнату, но, поскольку правый глаз у меня напрочь заплыл, мир кажется мне плоским, и ничего не получается. Дверь со скрипом приоткрывается. Уолтер сжимает и разжимает пальцы на рукоятке ножа. – Якоб? – Марлена! – вскрикиваю я. – Господи Иисусе, женщина! – кричит Уолтер, отбрасывая нож. – Чуть вас не убил. – Он хватается за край двери и вытягивает голову, пытаясь заглянуть ей за спину. – Вы одна? – Да. Извините. Мне нужно поговорить с Якобом. Уолтер приоткрывает дверь пошире. Лицо у него вытягивается. – Ну да, ну да. Лучше зайдите. Когда Марлена входит, я поднимаю ей навстречу керосиновую лампу. Ее левый глаз, украшенный лиловым фингалом, заплыл, как у меня. – Боже правый! – говорю я. – Что он с вами сделал? – Господи, на себя посмотри! – отвечает она, почти коснувшись кончиками пальцев моего лица. – Тебе бы показаться врачу. – Да у меня все в порядке, – говорю я. – Кто это, черт возьми? – вопрошает с раскладушки Верблюд. – Неужели леди? Ни шиша не вижу. А ну, поверните‑ ка меня. – Ой, простите, – произносит Марлена, ошеломленно глядя на парализованного старика в углу. – Я думала, вы тут вдвоем. Ох, прошу прощения. Я лучше пойду. – Нет, не пойдете, – говорю я. – Я же не говорю, что… к нему. – Нечего вам ходить по вагонам несущегося поезда, не дай бог провалитесь. – Якоб прав, – говорит Уолтер. – Мы переберемся к лошадкам, а вы располагайтесь здесь. – Нет, мне не хотелось бы вас выгонять. – Тогда давайте я вытащу для вас сюда свою постель, – говорю я. – Да нет же, я вовсе не предполагала… – качает головой Марлена. – Боже. Мне не следовало приходить. – Она прячет лицо в ладони и начинает плакать. Я передаю лампу Уолтеру и притягиваю Марлену к себе. Всхлипывая, она утыкается носом прямо мне в рубашку. – Ну да, ну да, – вновь начинает Уолтер. – Похоже, я теперь сообщник. – Пойдемте поговорим, – предлагаю я Марлене. Хлюпнув носом, она отстраняется и уходит к лошадкам. Прикрыв дверь, я следую за ней. Лошади, узнав свою хозяйку, тихонько ржут. Она подходит к Ночному и гладит его по боку. Я в ожидании прислоняюсь к стене. Наконец она ко мне присоединяется. На повороте дощатый пол у нас под ногами покачивается, и вот мы уже стоим плечом к плечу. Я заговариваю первым. – Он вас раньше бил? – Нет. – Если еще хоть раз ударит, клянусь Господом, я его убью. – Если еще хоть раз ударит, тебе не придется иметь с ним дело, – тихо говорит она. Я окидываю ее взглядом. Через доски за ее спиной пробивается лунный свет, лишая ее черный профиль всяческих черт. – Я от него ухожу, – добавляет она, опуская голову. Я непроизвольно хватаю ее за руку. Кольца нет. – А ему вы сказали? – Совершенно недвусмысленно. – И как он воспринял? – Его ответа трудно не заметить. Мы сидим и слушаем, как под нами постукивают стыки. Я смотрю поверх спин спящих лошадей на кусочки ночного неба, мелькающие в щелях между досками. – И что вы будете делать дальше? – Пожалуй, когда приедем в Эри, поговорю с Дядюшкой Элом, чтобы перевел меня в женский спальный вагон. – А до того? – А до того поживу в гостинице. – А к родным вернуться не хотите? Она медлит с ответом. – Не хочу. Да и едва ли они меня примут. Мы умолкаем, опираясь о стену вагона и не разнимая рук. Где‑ то через полчаса она засыпает, голова ее соскальзывает ко мне на плечо. А я не сплю, всем телом ощущая ее близость.
ГЛАВА 19
– Мистер Янковский, пора! Голос приближается, и я открываю глаза. Надо мной, на фоне потолочной мозаики, склоняется Розмари. – Что? Ну да, – отвечаю я, приподнимаясь на локтях. Меня буквально распирает от радости, ведь я помню не только о том, где нахожусь и кто она такая, но и о том, что сегодня я иду в цирк. Может, у меня было просто временное помутнение разума? – Постойте‑ ка, мистер Янковский, сейчас я подниму изголовье. Вам не нужно в уборную? – Нет, но я хочу надеть свою лучшую рубашку. И галстук‑ бабочку. – Галстук‑ бабочку! – присвистнув, она откидывает голову и хохочет. – Да, галстук‑ бабочку. – Боже мой, боже мой, какой вы забавный! – восклицает она, направляясь к моему шкафчику. Когда она возвращается, я уже успеваю расстегнуть на своей рубашке три пуговицы. Не так уж и плохо для скрюченных пальцев. Я весьма доволен собой. Душа и тело готовы к делу. Сняв не без помощи Розмари рубашку, я принимаюсь разглядывать свой тощий костяк. Ребра торчат, на груди осталось несколько седых волосков. До чего я похож на борзую – кожа да кости. Розмари помогает мне попасть руками в рукава свежей рубашки и, склонившись надо мной, подтягивает концы галстука‑ бабочки. Отступив на шаг, она склоняет голову и еще раз поправляет галстук. – Однако, скажу я вам, мне нравится этот галстук‑ бабочка! – говорит она, одобрительно кивая. Какой у нее глубокий и ласковый голос, какой он лиричный. Так бы и слушал весь день напролет. – Хотите взглянуть? – Надеюсь, вы повязали галстук ровно? – Да, конечно. – Тогда не хочу. Что‑ то разлюбил смотреть в зеркало, – бормочу я. – А по‑ моему, вы просто красавец, – говорит она, уперев руки в боки и окидывая меня оценивающим взглядом. – Да ладно вам, – отмахиваюсь костлявой рукой я. Она вновь смеется, и ее смех греет меня словно вино. – Ну что, подождете своих здесь, или вывезти вас в вестибюль? – А во сколько начинается спектакль? – В три, – отвечает она. – А сейчас два. – Тогда в вестибюль. Когда они приедут, не хочу терять ни минуты. Розмари терпеливо ждет, пока я, скрипя костями, пересяду в кресло‑ каталку. Когда она вывозит меня в вестибюль, я вцепляюсь руками в колени и принимаюсь нервно поигрывать пальцами. В вестибюле уже полно народу, кресла‑ каталки выстроены в ряд перед сиденьями для посетителей. Розмари ставит мое кресло в самом конце, рядом с Ипфи Бейли.
|
|||
|