Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





ОТ АВТОРА 9 страница



– Привет, милый, – говорит Барбара, гладя меня по щеке. – У тебя все в порядке?

– Ммммм, – мычу в ответ я, пытаясь кивнуть.

Кончики ее пальцев соскальзывают мне на подбородок, сама же она оборачивается к блондинке, пристроившейся на корточках за ее спиной.

– Надо же, совсем мальчик. Хорошенький, словно цветочек, верно, Нелл?

Нелл затягивается и выпускает дым из уголка рта.

– А то. Только, сдается мне, я его раньше не видела.

– Он дежурил пару дней назад в моем шатре, – говорит Барбара и поворачивается ко мне. – Как тебя зовут, милый мой? – мягко спрашивает она, водя костяшками пальцев по моей щеке.

– Якоб, – отвечаю я, чувствуя, что меня вот‑ вот вырвет.

– Якоб, – повторяет она. – Послушай‑ ка, а я знаю, кто ты такой. Это про него рассказывал Уолтер, – поясняет она Нелл. – Он у нас совсем новенький. Но зато как себя держал у меня в шатре!

Схватив меня за подбородок, Барбара поднимает его и проникновенно смотрит мне в глаза.

Я пытаюсь посмотреть на нее так же, но никак не могу сфокусироваться.

– Ах ты, лапочка! А скажи, Якоб, ты когда‑ нибудь был с женщиной?

– Я… ну… – отвечаю я. – Ну…

Нелл прыскает. Барбара, откинувшись, упирает руки в боки.

– Ну что? Устроим ему теплый прием?

– А что нам остается? – отвечает Нелл. – Новичок и девственник? – Ее рука соскальзывает по моему животу прямо в промежность. И тут мой безжизненно болтавшийся член просто‑ таки подпрыгивает. – Интересно, а там он тоже рыжий? – продолжает Нелл, накрывая его ладонью.

Барбара, склонившись ко мне, разжимает мои ладони и подносит одну из них к губам. Она проводит по ладони длинным ногтем и, глядя мне прямо в глаза, повторяет тот же путь языком. А потом берет мою руку и кладет себе на грудь, туда, где должен быть сосок.

Боже мой. Боже мой. Я трогаю грудь. Пусть через одежду, но все же…

Барбара на миг встает, одергивает юбку, украдкой оглядывается и присаживается обратно. Пока я обдумываю эту перемену поз, она вновь берет меня за руку и на этот раз запускает ее под юбку и прижимает к чему‑ то горячему и влажному, шелковистому на ошупь.

У меня перехватывает дыхание. Виски, самогон, джин, бог знает что – все это выветривается в мгновение ока. Она водит моей рукой по своим загадочным и прекрасным выемкам.

Ох ты, черт. Я же сейчас кончу.

– Гмммм? – мурлычет Барбара, чуть перемещая мою руку, и средний палец уходит еще глубже. Вокруг него набухает и пульсирует теплый шелк. Она возвращает мою руку обратно на колено и оценивающе сжимает пенис.

– Ммммм, – мычит она с полузакрытыми глазами. – Он готов, Нелл. Ах, как я их люблю, таких вот молоденьких!

Остаток ночи проходит в припадочных вспышках. Я понимаю, что меня поддерживают с двух сторон две женщины, но чувствую, что выпадаю из вагона. Во всяком случае, я обнаруживаю, что валяюсь лицом в грязи. Потом меня водружают обратно и принимаются пихать туда‑ сюда в темноте, пока я наконец не осознаю, что сижу на краю кровати.

Теперь передо мной определенно две Барбары. И две других… как ее там… Нелл.

Барбара делает шаг назад и поднимает руки. Откинув голову, она проводит руками по телу, танцуя при свете свечи. Мне интересно – иначе и быть не могло. Но я уже просто не могу сидеть прямо и падаю назад.

Кто‑ то стаскивает с меня штаны. Я что‑ то бормочу, не скажу что, но явно не «давай‑ давай». Мне внезапно становится дурно.

Боже мой. Она трогает меня – его – поглаживает и заодно проверяет. Я приподнимаюсь на локтях и перевожу взгляд вниз. Он обмяк, маленькая розовая черепашка прячется в панцире. Похоже, он еще и прилип к ноге. Та, что за меня взялась, высвобождает его, запускает обе руки между моими бедрами и тянется к яичкам. Взяв их в руку, она принимается ими поигрывать, словно теннисными шариками, а сама в это время изучает мой пенис. Несмотря на ее старания, он беспомощно болтается, и я подавленно наблюдаю за происходящим.

Вторая женщина – она снова одна, и как бы мне, черт возьми, разобраться, сколько их на самом деле?! – лежит рядом со мной на постели. Выудив из платья тощую грудь, она подносит ее к моему рту и проводит по всему лицу. А прямо надо мной ее накрашенные губы, жаждущая пасть с торчащим наружу языком. Я отворачиваюсь вправо, туда, где женщин нет. И чувствую, что она добралась ртом до головки моего пениса.

Я задыхаюсь. Женщины хихикают, но ласково и ободряюще, поскольку все еще надеются, что я смогу ответить им взаимностью.

Боже мой, боже мой, она его сосет. Во имя всего святого, сосет!

А у меня, похоже, больше не выйдет ни…

Боже мой, мне нужно…

Я отворачиваюсь, и прискорбно эклектичное содержимое моего желудка выплескивается прямо на Нелл.

Раздается ужасный скрежет, и сквозь черноту надо мной пробивается лучик света.

На меня пялится Кинко.

– Проснись, солнышко. Тебя ищет босс.

Он приоткрывает крышку. Я не сразу понимаю, что происходит, но по мере того, как в моем скрюченном теле постепенно включаются мозги, до меня доходит, что меня запихнули в сундук.

Зафиксировав крышку в открытом положении, Кинко удаляется. Я высвобождаю искривленную шею и с трудом сажусь. Сундук стоит в шатре, а вокруг – ряды вешалок с яркими костюмами, всяческий реквизит и туалетные столики с зеркалами.

– Где я? – хрипло кричу я ему вдогонку и кашляю, пытаясь прочистить пересохшее горло.

– В Галерее Клоунов, – отвечает Кинко, тыча пальцем в склянки с белилами на одном из шкафчиков.

Я прикрываю глаза рукой и замечаю, что одет в шелк. Вернее сказать, в красный шелковый пеньюар. Причем в широко распахнутый красный шелковый пеньюар. Глянув вниз, я обнаруживаю, что кто‑ то побрил мне причинное место.

Я поскорей запахиваю полы пеньюара. Интересно, Кинко видел?

Господи, что я делал прошлой ночью? Понятия не имею. Но что‑ то смутно мелькает в памяти, и…

Боже мой, меня вырвало прямо на женщину!

Я кое‑ как встаю на ноги и завязываю пеньюар. Вытираю непривычно скользкий лоб. И замечаю, что рука побелела.

– Что за… – начинаю я, пялясь на нее.

Кинко разворачивается и протягивает мне зеркальце. Я беру его в руки с превеликим беспокойством, а когда подношу к лицу, оттуда на меня таращится клоун.

Высунув голову из шатра, я смотрю направо и налево и несусь в свой вагон. Вослед мне раздаются гогот и свист.

– Ой‑ е, только посмотрите на эту красотку!

– Эй, Фред! Не пропусти нашу новую стриптизершу!

– Послушай, дорогуша, а что ты делаешь сегодня вечером?

Я ныряю в козлиный загончик и, захлопнув дверь, прислоняюсь к ней спиной. Тяжело дыша, жду, пока хохот снаружи не утихнет. Схватив какой‑ то лоскут, снова вытираю лицо.

Прежде чем выбежать из Галереи Клоунов, я его кое‑ как оттер, но все еще не верю, что оно чистое. Мне кажется, ничто во мне отныне больше не будет чистым. Но, что хуже всего, я понятия не имею, что вытворял. В голове одни обрывки, причем совершенно ужасные, но куда как ужаснее то, что я ума не приложу, чем занимался в промежутках.

Постойте, а ведь я не знаю даже, девственник ли я или уже нет.

Запустив руку в пеньюар, я почесываю свои щетинистые яйца.

Несколько минут спустя приходит Кинко. Я валяюсь на постели, заложив руки за голову.

– А не пойти ли тебе отсюда? – говорит Кинко. – Он тебя все еще ищет.

Прямо у моего уха раздается сопение. Приподняв голову, я впечатываюсь в мокрый нос.

Дамка отпрыгивает, как если бы ее отбросило взрывной волной, и изучает меня с расстояния трех футов, осторожно принюхиваясь. Ох, сдается мне, сегодня я пахну так, что и мусорщика замутит. Я снова роняю голову.

– Ты что, хочешь, чтобы тебя уволили?

– Признаться, сейчас мне без разницы, – мямлю я.

– Что?

– Все равно я ухожу.

– Да о чем ты, черт возьми?

Я не отвечаю. Не могу же я рассказать ему, что не только окончательно и бесповоротно опозорился, но и не сумел воспользоваться первой в жизни возможностью переспать с женщиной, о чем за последние восемь лет думал чуть ли не ежедневно. Не говоря уже о том, что меня вырвало на женщину, которая предлагала себя, а потом я вырубился, и кто‑ то побрил мне яйца, измазал лицо белилами и запихал в сундук. Впрочем, должно быть, кое о чем он проведал – ведь знал же, где искать меня утром. Может, даже и поучаствовал в этих безобразиях.

– Не будь идиотом, – говорит Кинко. – Ты что, тоже хочешь уйти по рельсам, как эти несчастные бродяги? А ну пошел, пока тебя не выгнали!

Я не шевелюсь.

– Я сказал – встань!

– Тебе‑ то какая разница? – бормочу я. – И не ори. У меня болит голова.

– Да встань же ты, черт возьми, или у тебя будет болеть все остальное!

– Ладно‑ ладно! Только не ори.

Я воздвигаюсь и бросаю на него обозленный взгляд. Голова опухла, а к рукам и ногам как будто привязали по свинцовой гире. Поскольку он продолжает на меня пялиться, я отворачиваюсь к стене и, придерживая пеньюар, натягиваю штаны, чтобы он не заметил, как меня обрили. Тем не менее я краснею.

– Хочешь добрый совет? – спрашивает Кинко. – Я бы на твоем месте озаботился цветочками для Барбары. Вторая – так, шлюха, а Барбара – друг.

От стыда я чуть не падаю в обморок. Но даже когда приступ внезапной слабости проходит, не поднимаю взгляда: похоже, я в жизни больше не смогу посмотреть никому в глаза.

Поезд «Братьев Фокс» уводят на запасный путь, а ставший притчей во языцех вагон для перевозки слона цепляют прямо к нашему паровозу, чтобы не слишком трясло. Вместо щелей в нем вентиляционные отверстия, а сделан он из металла. Ребята из Передового отряда сворачивают шатры: с самыми большими они уже почти закончили, и теперь видны постройки Жолье. За их работой наблюдает группка горожан.

Августа я нахожу в зверинце, рядом со слонихой.

– Пошла! – орет он, размахивая перед ее мордой крюком.

Она помахивает хоботом и моргает.

– Я сказал, пошла! – он обходит слониху и бьет сзади по ноге. – Пошла, черт тебя дери!

Глаза ее сужаются, а огромные уши прижимаются к голове.

Заметив меня, Август замирает и отбрасывает крюк.

– Что, бурная была ночка? – ухмыляется он.

Сперва шея, а потом и вся моя голова от смущения заливается краской.

– Ладно, забудь. Возьми‑ ка лучше палку и помоги мне сдвинуть эту безмозглую тварь с места.

К нам подходит Пит, комкая в руках шляпу.

– Август!

Август в гневе поворачивается:

– Господи боже мой! Что тебе нужно, Пит? Я занят – не видишь, что ли?

– Мясо для кошек здесь.

– Отлично. Вот и займись им. У нас нет времени.

– А что именно мне с ним делать?

– Черт возьми, Пит, а сам‑ то ты как думаешь, что с ним делать?

– Но, босс… – Питу явно не по себе.

– Вот проклятье! – жилка на виске Августа угрожающе набухает. – Ну неужели же я должен делать все сам? Вот, – он протягивает мне крюк, – покажи этой зверюге. Что хочешь, то и делай. Насколько я понял, она только и умеет, что гадить и жрать.

Взяв крюк, я дожидаюсь, пока он выйдет наконец из шатра. Я все еще гляжу ему вслед, как вдруг хобот слонихи касается моего лица и выдувает теплый воздух прямо в ухо. Повернувшись, я встречаюсь взглядом с ее янтарным глазом. И этот глаз мне подмигивает. Я перевожу взгляд на крюк, который все еще сжимаю в руке, а потом вновь на глаз, и он снова подмигивает. Я наклоняюсь и опускаю крюк на землю.

Она покачивает хоботом и помахивает ушами, словно огромными листьями, а ее рот расплывается в улыбке.

– Привет, – говорю я. – Привет, Рози. Меня зовут Якоб.

Помешкав, я вытягиваю вперед руку, совсем чуть‑ чуть.

Мимо со свистом проносится хобот. Этот жест придает мне храбрости, и я кладу руку слонихе на бок. Кожа у нее шершавая, щетинистая и удивительно теплая.

– Привет! – повторяю я, пробуя легонько похлопать ее.

Ухо поворачивается вперед и возвращается на место, хобот тоже. Я нерешительно к нему прикасаюсь, потом глажу. Я влюблен без памяти и настолько поглощен происходящим, что не замечаю Августа до тех пор, пока он не встревает между мной и Рози.

– Да что с вами со всеми сегодня утром творится? Всех бы к чертям собачьим поувольнял! То Пит не хочет заняться своим делом, то ты сперва как сквозь землю проваливаешься, а потом милуешься со слоном. Где этот чертов крюк?

Я поднимаю крюк с земли. Август выхватывает его у меня, и слониха тут же снова прижимает уши к голове.

– Послушай, золотце, – начинает Август. – Есть у меня одна задачка, которая тебе по силам. Пойди‑ ка отыщи Марлену и последи, чтобы дна пока не заходила за зверинец.

– А в чем дело?

Глубоко вдохнув, Август сжимает крюк до того крепко, что костяшки его пальцев белеют.

– А в том, что я так сказал. Ясно? – цедит он сквозь сжатые зубы.

Разумеется, я тут же отправляюсь за зверинец, чтобы посмотреть, что Марлене не следует видеть. Когда я заворачиваю за угол, Пит как раз перерезает горло одряхлевшей чалой кобыле. Лошадь пронзительно кричит, а кровь из дыры в ее горле выхлесщвает на шесть футов вперед.

– Боже праведный! – вскрикиваю я, отшатываясь.

Сердце лошади останавливается, она взбрыкивает все слабее и в конце концов падает на колени. Обрушившись вперед, она еще некоторое время скребет землю передними копытами и наконец затихает. Глаза у нее широко раскрыты, а вокруг шеи натекает темная лужица крови.

Пит стоит над подергивающимся животным и, не разгибая спины, поднимает на меня взгляд.

Рядом с ним привязана к колу изнуренная гнедая лошадь, вне себя от ужаса. Ноздри раздуваются так, что видно, какие они красные внутри, морда устремлена вверх, а поводок натянут до предела – кажется, что он вот‑ вот лопнет. Пит перешагивает через прирезанную лошадь, хватается за веревку рядом с шеей и перерезает горло второй кобыле. Вновь хлещет кровь, вновь агония – и еще один труп.

Пит вяло опускает руки. Рукава закатаны по локоть, в пальцах – окровавленный нож. Он смотрит на лошадь, пока она бьется в конвульсиях, и снова поднимает взгляд на меня.

Вытерев нос, он сплевывает и возвращается к работе.

– Марлена! Вы здесь? – случусь я в купе.

– Якоб? – тихо отзывается она.

– Да, – отвечаю я.

– Заходи.

Она стоит перед открытым окном, глядя в сторону паровоза. Когда я захожу, она поворачивается ко мне. Глаза у нее широко распахнуты, лицо опухшее.

– Ох, Якоб… – голос у нее дрожит, она готова разрыдаться.

– В чем дело? Что случилось? – спрашиваю я, подходя к ней.

Она зажимает рот ладонью и вновь отворачивается к окну.

Август и Рози шумно шествуют к началу поезда. Передвижение обоим дается мучительно, и всяк останавливается поглазеть.

Август лупит ее сзади, и Рози спешно продвигается на несколько шагов вперед. Нагнав ее, Август вновь бьет сплеча, и на сей раз Рози поднимает хобот, трубит от боли и шарахается в сторону. Длинно выругавшись, Август обходит ее сбоку, покачивая крюком, и подносит острый конец к холке. Рози взвизгивает, но больше не сдвигается ни на дюйм. Даже издалека видно, что она дрожит.

Марлена всхлипывает. Повинуясь внезапному порыву, я беру ее за руку, и она вцепляется в мои пальцы с такой силой, что мне делается больно.

Еще череда тяжелых ударов – и Рози наконец замечает у головы поезда свой вагон. Снова подняв хобот, она трубит и пускается чуть ли не вскачь, вздымая за собою облако пыли, в котором тут же исчезает Август. Испуганные разнорабочие разбегаются, давая ей дорогу. С явным облегчением она забирается в вагон.

Когда пыль оседает, мы вновь видим Августа. Он кричит и размахивает руками. Алмазный Джо и Отис неторопливо направляются в сторону вагона, где только что скрылась Рози, и запирают его на замок.

 

ГЛАВА 11

 

Первые несколько часов перегона до Чикаго Кинко, вооружившись кусочками вяленой говядины, учит Дамку, явно исцелившуюся от поноса, ходить на задних лапках.

– Aп! Ап, Дамка, ап! Вот это девочка! Хорошая девочка!

Я валяюсь на постели, свернувшись в клубок и глядя в стену. Чувствую я себя просто ужасно, как телесно, так и душевно. В голове теснятся видения, перепутанные, словно клубок бечевки. Вот родители, еще живые, отправляют меня в Корнелл. Вот они уже мертвые, а под ними – бело‑ зеленый кафельный пол. Марлена танцует со мной вальс в зверинце. Марлена нынче утром борется со слезами у окна. Рози обнюхивает меня своим любопытным хоботом. Рози, ростом в десять футов и внушительная, как скала, стонет под ударами Августа. Август отбивает чечетку на крыше движущегося поезда. Август, как безумный, размахивает крюком. Барбара на сцене раскачивает грудями. Барбара и Нелл берут меня в оборот.

На меня обрушиваются воспоминания прошлой ночи. Я зажмуриваюсь, пытаясь от них отделаться, но безуспешно. Чем страшнее воспоминание, тем прочнее оно засело в памяти.

Вдруг Дамка прекращает восторженно тявкать. Мгновение спустя я слышу скрип пружин – это раскладушка Кинко. Потом наступает тишина. Он на меня смотрит. Я чувствую его взгляд и поворачиваюсь к нему лицом.

Он сидит на краю раскладушки, скрестив голые ноги. Рыжие волосы топорщатся во все стороны. Дамка забирается к нему на колени. Ее задние лапы торчат, как у лягушки.

– Ну, и откуда ты такой взялся? – спрашивает Кинко.

Из щелей за его спиной словно лезвия кинжалов пробиваются солнечные лучи. Я закрываю глаза и корчу рожу.

– Да нет, я серьезно.

– Ниоткуда, – отвечаю я, отворачиваясь к стене и пряча голову под подушку.

– А чего ты так расстроился? Из‑ за прошлой ночи?

Достаточно одного только упоминания о ней – и к горлу подкатывает тошнота.

– Неужто тебя это так смутило?

– О господи, оставь же меня наконец в покое! – огрызаюсь я.

Он умолкает. Помедлив, я вновь поворачиваюсь к нему. Он продолжает на меня глядеть, почесывая Дамку за ушами. Она лижет его руку, виляя обрубком хвоста.

– Прости, – говорю ему я. – В жизни ничего подобного не делал.

– Ну, что тут скажешь – это было и так ясно.

Я обхватываю гудящую голову руками. Полцарства бы отдал за галлон воды…

– Послушай, да что тут такого? – продолжает он. – Еще научишься пить так, чтоб ни в одном глазу. Что до остального, у нас ведь были старые счеты. Так что теперь мы квиты. А если подумать, то я твой должник. Помнишь, ты посоветовал дать Дамке мед? Так ее потом словно пробкой заткнули! А читать‑ то ты умеешь?

Я недоуменно моргаю.

– А?

– Может, почитаешь? Не все же валяться и страдать.

– Я, пожалуй, поваляюсь и пострадаю.

Я вновь зажмуриваюсь и прикрываю глаза ладонью. Мозги будто бы не помещаются в черепной коробке, глаза болят, меня вот‑ вот вырвет. Да еще и яйца чешутся.

– Как знаешь, – говорит он.

– Может, в другой раз, – отвечаю я.

– Без вопросов. Когда захочется.

Молчание.

– Кинко!

– Да?

– Спасибо за предложение.

– Не за что.

Еще более долгое молчание.

– Якоб!

– Да?

– Если хочешь, зови меня Уолтером.

Прикрытые ладонью глаза лезут на лоб.

Раскладушка вновь скрипит – Кинко устраивается поудобней. Я подглядываю сквозь пальцы. Сложив подушку пополам, он откидывается и вытаскивает из ящика книгу. Дамка устраивается у него в нoгax и наблюдает за мной.

В Чикаго поезд прибывает ближе к вечеру. И, хотя голова у меня раскалывается, а тело ноет, я стою в дверях вагона и вытягиваю шею, чтоб было получше видно. В конце концов, это же город знаменитой бойни в день святого Валентина[9], город джаза, гангстеров и ночных клубов, где торгуют выпивкой из‑ под полы.

Вдали я замечаю горстку высотных зданий, но стоит мне начать приглядываться, которое из них – легендарный Аллертон, как вдоль железной дороги начинаются скотопригонные дворы. Поезд тащится через них еле‑ еле, минуя низкие уродливые здания и жмущиеся прямо к путям загоны, набитые испуганно мычащими коровами и грязными хрюкающими свиньями. Но это еще ничего по сравнению с шумами и запахами, доносящимися из зданий: миг спустя кровавый смрад и душераздирающий визг заставляют меня вернуться в козлиный загончик и прикрыть нос заплесневелой попоной, спасаясь от запаха смерти.

Ярмарочная площадь от скотных дворов далеко, но мне до того дурно, что пока цирк не обустроится на новом месте, из вагона я не выхожу. А потом, ища общества животных, отправляюсь на обход зверинца.

Трудно выразить, какая меня внезапно охватывает нежность – и к гиенам, и к верблюдам, и ко всем остальным. Даже к белому медведю, который сидит и гложет свои четырехдюймовые когти четырехдюймовыми зубами. Любовь к братьям нашим меньшим поднимается во мне внезапно, словно паводок, и вот она со мной – стойкая, как обелиск, и липкая, как патока.

Отец считал своим долгом продолжать их выхаживать, даже когда ему перестали платить. Он просто не мог стоять и смотреть, как лошадь мучается от колик, а корова пытается родить теленка, развернувшегося задом, пускай тем временем рушилось его собственное благосостояние. Вот и я, оказывается, такой же. Я – единственный посредник между этими зверями и делишками Дядюшки Эла и Августа, и отецна моем месте посвятил бы себя уходу за ними – да и от меня ожидал бы того же самого, так что я исполняюсь непоколебимой решимости. Что бы я ни вытворял прошлой ночью, бросить их я не имею права. Я их пастырь, их защитник. Это больше чем долг – это отцовский завет.

Одному из шимпанзе хочется пообниматься, и пока я обхожу зверинец, он висит у меня на бедре. Дойдя до большого пустого загона, я понимаю, что его отгородили для слонихи. Должно быть, Августу не удалось вывести ее из вагона. Испытывай я к нему сейчас добрые чувства, я бы попытался помочь. Но увы.

– Эй, док! – окликает меня Пит. – Отис говорит, у нас там жирафа простудилась. Может, глянешь?

– Конечно, – отвечаю я.

– Иди сюда, Бобо! – тянется Пит к шимпанзе.

Но шимпанзе волосатыми руками и ногами крепко держится за меня.

– Давай‑ ка, – подхватываю я, пытаясь разжать его пальцы, – я вернусь.

Бобо не шевелится.

– Ну, давай же, – снова прошу я.

Безрезультатно.

– Ладно. Давай еще разочек обнимемся – и ты пойдешь, – говорю я, прижимаясь лицом к его темной шерсти.

Шимпанзе расплывается в улыбке и целует меня в щеку, после чего слезает, вкладывает ладошку в руку Пита и ковыляет прочь на кривых ногах.

Из длинных носовых каналов жирафы подтекает гной. Будь она лошадью, меня бы это ничуть не потревожило, но с жирафами я дела не имел, так что решаю подстраховаться и поставить ей на шею компресс, для чего приходится вооружиться стремянкой, рядом с которой стоит Отис и подает мне все необходимое.

Жирафа – застенчивое и прекрасное создание, пожалуй, самое необычное из всех, кого мне доводилось видеть. У нее изящные шея и ноги и покатое тело, покрытое узором, напоминающим кусочки мозаики. Из верхушки ее треугольной головы, прямо над большими ушами, торчат странные меховые шишки. У нее огромные темные глаза, а губы – лошадиные, мягкие, как бархат. На ней недоуздок, за который я держусь, но в целом, пока я чищу ей ноздри тампоном и обертываю горло фланелью, она стоит смирно. Закончив, я спускаюсь вниз.

– Можешь меня ненадолго заменить? – спрашиваю я Отиса, вытирая руки тряпичным лоскутом.

– Запросто. А зачем?

– Так, нужно кое‑ куда сходить, – отвечаю я.

Отис щурится.

– А не удерешь?

– Что? Нет. Ни в коем случае.

– Лучше скажи сразу. Если удерешь, не буду я тебя заменять.

– Не удеру. С чего бы?

– Ну, так… было тут всякое.

– Нет‑ нет, не удеру! Даже не думай.

Неужели не осталось никого, кто не слышал бы о моих ночных злоключениях?

Пройдя несколько миль, я оказываюсь в жилых кварталах. Дома здесь обветшали, во многих окна заколочены досками. Я миную очередь за бесплатным питанием – длинную цепь из оборванных и подавленных людей, ведущую к зданию миссии. Чернокожий парнишка предлагает почистить мне туфли. Я и рад бы принять его предложение, но в кармане у меня ни гроша.

Наконец я нахожу католическую церковь. Долго сижу на одной из дальних скамеек, разглядывая витражи за алтарем, и страстно желаю отпущения грехов, но не могу найти в себе сил исповедаться. Наконец я поднимаюсь со скамьи и ставлю свечки за упокой души родителей.

Повернувшись, чтобы уйти, я замечаю Марлену: должно быть, она вошла, пока я был в алькове. Мне видно лишь спину, но это, несомненно, она. Она сидит на передней скамье в желтом платье, в тон к которому подобрана шляпка. Какая у нее изящная шея, какая дивная осанка! Из‑ под полей шляпки выбивается несколько прядей светло‑ каштановых волос.

Она опускается на колени, чтобы помолиться, и сердце у меня сжимается, как в тисках.

Я поскорей ухожу, чтобы не мучить себя еще больше.

Вернувшись, я обнаруживаю, что Рози уже в зверинце. Не знаю, как им это удалось, и спрашивать не хочу.

Когда я к ней подхожу, она улыбается и трет глаз хоботом, сжав его кончик в подобие кулака. Понаблюдав за ней несколько минут, я переступаю через ограждение. Она прижимает уши к голове и прищуривается. Сердце у меня вздрагивает: господи, неужели она стала меня бояться? Но тут я слышу его голос.

– Якоб!

Еще секунду‑ другую я смотрю на Рози, потом поворачиваюсь к нему.

– Послушай, – говорит Август, ковыряя землю носком ботинка. – Я знаю, что последние пару дней вел себя не лучшим образом.

Мне бы следовало хоть что‑ нибудь ответить, чтобы его успокоить, но я молчу. Сегодня я не склонен к примирению.

– Я хочу сказать, что зашел слишком далеко. Такая уж, понимаешь ли, у меня работа. Может и доконать. – Он протягивает мне руку. – Ну что, мир?

Чуть помедлив, я пожимаю ему руку. В конце концов, он мой начальник. А раз уж я решил остаться, было бы глупо тут же дать повод для увольнения.

– Спасибо, дружище, – говорит он, вцепляясь в протянутую руку, а другой похлопывая меня по плечу. – Сегодня вечером я вас с Марленой кое‑ куда приглашу. Я ведь виноват перед вами обоими. А тут неподалеку есть чудесное местечко.

– А как же представление?

– Сегодня устраивать представление не имеет смысла. О нас еще никто не слышал. Вот так оно всегда и бывает, когда меняешь маршрут и действуешь на свой страх и риск, – вздыхает он. – Но Дядюшке Элу виднее. Тут уж не поспоришь.

– Даже не знаю, – говорю я. – Ночка вышла… бурная.

– Тебе нужно опохмелиться, Якоб. Просто опохмелиться, и все дела. Заходи в девять. – Он широко улыбается и уходит.

Я смотрю ему вслед, поражаясь: как же мне не хочется проводить вечер с ним – и с каким удовольствием я провел бы время с Марленой.

Дверь купе распахивается, и на пороге появляется Марлена, само великолепие в алом атласном наряде.

– Что такое? – спрашивает она, осматривая подол. – С платьем что‑ то не так?

– Да нет, – отвечаю я. – Просто шикарно.

Она встречается со мной взглядом.

Из‑ за зеленой шторы выходит Август в белом галстуке. Взглянув на меня, он говорит:

– В этом идти нельзя.

– Но мне больше не в чем.

– Придется одолжить. И поторопись, такси ждет.

Пробравшись через лабиринт автостоянок и трущоб, мы внезапно останавливаемся на углу в промышленном районе. Август выскакивает из машины и протягивает водителю свернутую банкноту.

– Пойдемте, – говорит он, помогая Марлене выбраться с заднего сиденья. Я следую за ней.

Выйдя, мы оказываемся в переулке, застроенном большими складскими зданиями из красного кирпича. Фонари освещают неровный асфальт. По одной стороне переулка вдоль стен валяется мусор, вдоль другой припаркованы машины: родстеры, седаны, даже лимузины – сияющие, новенькие, как с иголочки.

Август останавливается у незаметной деревянной двери. Он коротко стучит и ждет, притопывая ногой. В квадратном окошке показывается мужской глаз под кустистой бровью.

Из‑ за двери доносится шум вечеринки.

– Да?

– Мы на шоу, – говорит Август.

– Какое такое шоу?

– Конечно же, к Фрэнки, – улыбаясь, отвечает Август.

Окошко захлопывается, за дверью что‑ то щелкает и гремит, и наконец мы слышим легко узнаваемый скрежет засова. Дверь распахивается.

Человек быстро оглядывает нас с головы до ног, пропускает и запирает дверь. Мы проходим в облицованное плиткой фойе, минуем гардероб с облаченными в униформу гардеробщиками и спускаемся в танцевальный зал с мраморным полом. С высокого потолка свисают изысканные хрустальные люстры. На небольшой эстраде играет ансамбль, а на танцевальной площадке яблоку негде упасть. Вокруг нее – столики и отдельные кабинки.

На возвышении вдоль дальней стеньг – отделанный деревом бар, бармены во фраках и сотни бутылок, расставленных на полках перед закопченным зеркалом.

Мы с Марленой остаемся в одной из обитых кожей кабинок, а Август отправляется выбирать напитки. Марлена смотрит на музыкантов, закинув ногу на ногу и вновь раскачивая туфелькой, на сей раз в такт музыке.

Передо мной появляется бокал. Миг спустя рядом с Марленой усаживается Август. Заглянув в бокал, я обнаруживаю там кубики льда и виски.

– Ты вообще как? – спрашивает Марлена.

– В порядке, – отвечаю я.

– Неважно выглядишь, – продолжает она.

– У нашего Якоба что‑ то вроде похмелья, – говорит Август. – Но сейчас мы попробуем ему помочь.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.