|
|||
В ЛЕСУ. ЧУЖИЕ ПИСЬМАВ ЛЕСУ
В эту зиму было плохо с топливом, кизяк кончился, дров не было. Ребята решили отправиться в лес и на санках привезти хотя бы хвороста или толстых сучьев. Накануне выпал снег, и санки катились легко, оставляя за собой две полоски. Выглянуло радужное солнце, от которого снежок слегка поблескивал. Ребята, как всегда, вышли из села поодиночке и в разное время. Олю и Надю задержал у околицы немецкий солдат, но Надя так спокойно и убедительно сказала ему «вальде, холц», указывая на санки, что он пропустил девочек. Далеко в степи ждали ребята с санками. Они подпрыгивали и руками отогревали уши. – Пошли. Не сговариваясь, все побежали, чтобы согреться. Бежали во всех дух, а когда Лена начала отставать, Вася вернулся, схватил ее за руку, и они побежали так быстро, что даже обогнали всех остальных. Давно не было им так весело. Снежная степь ослепительно сверкала, ноги бежали сами собою – даже удивительно, до чего славно бежать, до чего легко дышать сейчас в степи. Лене казалось, что ей снится сон, что еще минута, и она полетит прямо по воздуху. Степь была совсем ровная и ослепительно белая, только впереди чернел куст. Лена оглянулась – их догоняли остальные ребята. – Быстрей, быстрей, – задыхаясь, говорила она. – Догоняют. Но Вася, напротив, замедлил бег, а скоро и вовсе перешел на шаг. Их тотчас нагнали остальные. – Как ты думаешь, Борис, – спросил Вася, – что там такое? – Это не куст, – быстро сказал Толя Цыганенко, – это что‑ то плоское. – Какое же плоское, – возразила осторожная Оля. – Вон какая загогулина торчит. – Айда посмотрим! – крикнул Володя Моруженко и побежал. Но, пробежав шагов сто, ребята остановились. Теперь они поняли, что это такое. Медленно шли они вперед, почему‑ то стараясь не шуметь, хотя кругом не было ничего живого. В снегу лежал мертвый немец. Одна согнутая в локте рука его торчала в воздухе. Шинель, и лицо, и даже пальцы на руке – все это было присыпано снегом. Кто убил его здесь, в степи? Партизаны? Немец казался костяным. Ребята стояли не двигаясь. Они смотрели на костяное лицо с запавшими закрытыми глазами, на застывшую в воздухе руку, которая, казалось, просила о чем‑ то. Борис подошел к мертвому, и все с испугом подумали, что он ударит его ногой. Но нет, он только хмуро смотрел на убитого. Лена, не глядя, нашла Васину руку и уцепилась за нее. Девочки придвинулись друг к другу. Покровские ребята уже не раз видели смерть. Они даже видели смерть дорогих им людей. И все‑ таки этот мертвый в ненавистной серо‑ зеленой шинели, этот враг, лежащий в их родной степи, не вызвал у них радости. Они испытывали другое чувство – тягостное, мучительное, которому не знали названия. – Нужно обыскать, – сказал Борис. – Ой, Боря, не трогай! – прошептала Лена. – Борька верно говорит, – решительно сказал Вася, отпустил ее руку и подошел к мертвому. – Вдруг при нем есть документы? Отнесем их Степану Ивановичу. Мало ли? Может, найдется что‑ нибудь важное? Он наклонился. Девочки старались не глядеть и все‑ таки не могли не глядеть, как Вася обыскивает карманы. В одном кармане оказался бумажник с письмами. Никому уже не хотелось в лес, но дело есть дело, и ребята отправились дальше.
ЧУЖИЕ ПИСЬМА
Письма из кармана убитого были написаны разными почерками. Что там написано – ребята понять не могли. Даже старшие, изучавшие в школе немецкий язык. Кроме того, в бумажнике оказались фотографии. На одной где‑ то в саду, на дорожке, стоял мальчик, очень аккуратный и нарядный, в вышитом свитере и штанишках, застегнутых под коленками. На другой фотографии тот же мальчик, только поменьше, сидел на руках у старой женщины с большим лицом и пышной белой прической. Женщина сидела в кресле с высокой резной спинкой, переплетя пальцы на животе у мальчика. – Ишь, немка! – сказал Толя Прокопенко. «Помещица, должно быть, – думал Борис. – Может быть, наша Таня у нее работает? А она держит собак, надсмотрщиков и издевается над своими рабами? » Маленький немец смотрел с фотографии внимательно и серьезно. Но казалось, отпусти его сейчас та женщина, чьи пальцы сцеплены у него на животе, и он мигом убежит – может быть, чтобы играть в чижа. Но никто из ребят не сказал этого вслух. Что‑ то невидимое и злое отгораживало их от маленького немца, и Володя Моруженко сказал сквозь зубы: – Попался бы он мне, фриценок проклятый. И все‑ таки им было интересно, что это за мальчик и кем он приходится убитому немцу. Была еще фотография женщины, молодой и красивой. Жена или невеста? Обо всем этом, должно быть, говорилось в письмах, которых они не могли прочесть. – Давайте отнесем их Ольге Александровне, – предложила Оля, – уж очень интересно.
…Ольга Александровна не сразу перевела им эти письма. Ей пришлось долго сидеть со словарем, некоторых слов она вообще не могла разобрать, однако в конце концов Надя под ее диктовку записала перевод. Одно письмо оказалось от матери, вернее – это был листок из середины письма. «Не знаю, может быть, я сделала ошибку, что не сказала мальчику правды, я думала: пусть считает, что мать только уехала и вернется, а потом мал еще, позабудет понемножку, но он не забывает и все спрашивает: „Где моя мама“? Я прошу тебя, дорогой мой сын, мое сокровище, останься жив. Я понимаю, как глупо это с моей стороны писать мужчине на фронт такие слова, но я прошу тебя: останься жив. У Ганса, кроме тебя, нет больше никого на свете, и никому на свете он больше не нужен. А я уже стара, мне его не вырастить, дорогой сынок. Не сердись, что пишу это грустное письмо, нам здесь говорят, что мы должны вселять в вас мужество, а я могу повторять все одно, все одно и то же: „Останься жив…“». Ребята читали это письмо одни в своей пещере. – Ишь, как заговорила! – сказал Борис. – Небось, когда посылки приходили, все было гут. Варя Ковалева снова взяла фотографии и стала их рассматривать. – Вот это, наверно, – сказала она, показывая из молодую красивую женщину, – мать этого парнишки. Отчего же она умерла? – Своих‑ то детей они жалеют? А вот наших… Небось по Костику она бы не заплакала. Может быть, этот ее сынок и убил Костика, – ответил Толя Прокопенко. Все почувствовали облегчение: слово было найдено. Своих детей они жалеют, а чужих вешают на дереве, как Егорку и Колю Панченко. И только одна Варя сказала тихо, словно стесняясь: – А помните, на уроке к нам приходил немец? Знаете, я не могу забыть, он так посмотрел серьезно… – А, брось разводить! – зло прервал ее Володя Моруженко. – Посмотрел, посмотрел… А мне бы он попался… – А я, между прочим, ему жизнью обязана, – так же негромко продолжала Варя. – Послушайте, послушайте, – быстро заговорила Оля, – его же послали! Он же отличиться мог! Поймал, дескать, партизанку. А он ничего не сказал. Как же так? – Читайте дальше, – сказала Надя, которая до сих пор все время молчала. – Тут еще письмо. Второе письмо, по‑ видимому, писал тот самый немец, которого они нашли мертвым в степи. «Дорогая моя мать, – читал Вася, конечно, ты сделала правильно, что ничего ему не сказала. Бедный мальчик, пусть хоть на время минует его это горе. Помнишь наш разговор с тобою, когда мы ездили к дяде в Мюнхен? Если бы ты знала, как ты была тогда права! Все произошло именно так – что посеешь, то и пожнешь. Да, я постараюсь остаться жить („Как же! “ – зло воскликнул Толя Погребняк) и встретиться с вами… Обязательно встретиться с вами. И чтобы нашему маленькому Гансу не пришлось видеть того, что видят русские дети. Вчера жгли деревню. Ах, как ты была тогда права…» – Еще бы! – воскликнул Толя Погребняк. – Наверно, мать его и научила, как наши деревни жечь! Вот гад! – Говорят, в Козловку девушка из плена прибежала вся изуродованная. Варя снова взяла фотографию, где старая женщина с белыми волосами держала на коленях мальчика. – Это, значит, и есть Ганс, – сказала она. – А это его бабушка. А здесь, отдельно, его мама, которая умерла. А он, значит, не знает, что она умерла. Все наклонились над фотографией. Мальчик смотрел на них с любопытством и серьезно и, казалось, каждую минуту готов был убежать. – Может, он и ничего, – сказал Толя Погребняк, – только… – Только вырастет таким же зверем, каким был его отец, – резко сказал Борис. – Подождите, – сказала Надя. – Вася, дай письмо. Может быть, они, этот немец со своей матерью, совсем не о том говорили, в этом, как его… в Мюнхене. Смотрите. Что посеешь, то и пожнешь. По‑ моему, это она его, наоборот, предупреждала, а он сейчас вроде горюет о чем‑ то… – Еще бы! Прижали ему хвост, вот и загоревал! Теперь все они будут горевать! Волк проклятый. – А мне кажется, – сказала Варя, – что это тот самый немец… – Рехнулась ты на этом немце! – заявил Толя Цыганенке. – Скоро он будет тебе по ночам сниться. – А что? Он похож на того? – с тревогой спросила Оля. – Да нет. Не знаю… – Бросьте, девчонки, – начал Борис. – Фашист и есть фашист… – Постой, – сказал Вася, – погоди минутку. Я хочу еще раз посмотреть, что он про нас пишет… – Как про нас? – Да вот: «…чтобы не пришлось ему видеть того, что видят русские дети…» – Так ведь это он своего сынка жалеет, а не нас! – крикнул Борис. Вася покачал головой. – Не знаю… – Ну чего тут не знать! – волновался Толя Погребняк. – Станет фашист о русских детях думать. – Почему же? – зло вставил Борис. – Он думал. И о Кольке Панченко он подумал и о Костике. – А, бросьте, ребята! Не стоит он того, чтобы о нем разговаривать! – А что же дальше? – спросила Лена. – В письме‑ то что дальше? Вася снова стал читать. «Мюллер ведет себя все так же, а может быть, и еще хуже с тех пор, как его произвели в обер‑ лейтенанты. Вчера вынул револьвер и выстрелил в мальчика, работавшего на огороде, просто так. Мальчику было лет девять, как и нашему. Иногда мне кажется, что я с ума сойду, так я его ненавижу. И он это чувствует. Недавно мне передавали его угрозы. Наплевать, мы здесь стали не из пугливых. Но только…» На этом письмо обрывалось. Ребята молчали. Этот немец казался им странным. – Ну и что же? – нерешительно начал Толя Погребняк. – Немец ненавидит немца… Разве не может так быть? – Но ведь за что! – воскликнула Лена. – Главное, надо смотреть – за что! За то, что он выстрелил в нашего хлопца! Варя глядела перед собой недвижным взглядом. – Девочки, – сказала она тихо, – что я подумала! Ведь, наверно, его этот Мюллер убил! – Здравствуйте! – Еще чего! – Кто его знает? – сказал Вася. – Все может быть. Этот Мюллер, обер‑ лейтенант, стоит у Тимашука. Говорят, он страшный зверь. По его приказу сожгли целый дом с людьми. – А знаете, ребята, мне этого убитого немца жаль, – сказала Варя. – А я думаю, – жестко сказал Борис, – что жалеть врага могут только предатели! – Борька! – Да, предатели! У нас сейчас одно дело – бить врагов! А мы собрались здесь и жалеем их. Бедненькие! Поднялся шум. – Правильно! – кричал Толя Погребняк. – Не имеешь права! – кричала Лена. – Неправильно! – орал Толя Цыганенко. И никто уже не мог понять, кто с чем согласен, а с чем нет. Варя готова была заплакать. Видно было, что она ищет и не находит доводов, которые могли бы убедить Бориса. – Его там мать ждет! – крикнула она, наконец, дрожащим голосом. – А он в степи… – А моя мать не ждет? – А моя мать? А его? – кричали все. – И кто его звал! – крикнул Борис. – Кто звал его на Украину?
…На следующий день к вечеру в хату Носаковых, где уже сидели Борис и Варя, ворвалась Оля Цыганкова. Она еле дышала и ничего не могла выговорить. – Ксана… Ксана… – твердила она. – Уехала твоя Ксана, – заметил Борис. Оля смотрела на него круглыми от ужаса глазами. – В степи она лежит… Один дед из их села возвращался в тот день из Артемовска и, как всегда, шел не большаком, а боковыми тропками. Снегу в тот год было немного, а после недельной оттепели он и совсем подтаял. Временами дед шел просто степью, без дороги, так было вернее. Он уже издали увидел, что лежит мертвый, и хотел было его стороною обойти, но потом, когда понял, что это женщина, решил подойти и посмотреть. Ксана лежала в одном платье, полушубок и сапожки с нее сняли… – Недалеко же она уехала, – качая головой, молвила Домна Федоровна. – Сейчас Варя станет ее жалеть, – насмешливо сказал Борис. – Нет! – немного помедлив, отозвалась Варя. – Ее я не стану жалеть. – А того немца? – А того немца я как жалела, так и жалею.
|
|||
|