Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Лорел Гамильтон Смеющийся труп 6 страница



– У каждого есть своя цена, Анита. Назови сумму. Мы ее рассмотрим.

Он ни разу не упомянул имя Гейнора. Только я. Он был до чертиков осторожен, слишком осторожен.

– У меня нет цены, малыш Томми. Возвращайся к мистеру Гарольду Гейнору и передай ему это.

Он нахмурился. Между бровей собрались морщинки.

– Я не знаю такого имени.

– О, не смеши меня. На мне нет жучков.

– Назови свою цену. Мы можем ее обсудить, – вновь предложил он.

– Нет никакой цены.

– Два миллиона, свободные от налогов, – сказал он.

– Какой зомби может стоить два миллиона, Томми? – Я смотрела на его медленно мрачнеющую физиономию. – Что Гейнор надеется получить от него, чтобы покрыть такие расходы?

Томми смерил меня взглядом:

– Тебе не нужно этого знать.

– Так и знала, что ты это скажешь. Проваливай, Томми. Я не продаюсь.

Я сделала шаг к двери, собираясь выпроводить его, но он внезапно шагнул вперед – быстрее, чем можно было ожидать – и растопырил свои ручищи, чтобы меня схватить.

Я выхватила “файрстар” и направила ему в грудь. Он замер. Мертвые глаза моргнули, большие руки сжались в кулаки. Шея побагровела и стала почти фиолетовой. Сердится.

– Не надо этого делать, – мягко сказала я.

– Сука, – прохрипел он в ответ.

– Ну, ну, Томми, не надо грубить. Расслабься, и мы оба доживем до следующего дня.

Его блеклые глаза метнулись от пистолета к моему лицу и обратно.

– Без этой штуки ты не была бы такой крутой.

Если он думал, что я предложу помериться силами без оружия, его ждало разочарование.

– Убирайся, Томми, иначе я уложу тебя прямо сейчас. И никакие мускулы тебе не помогут.

В его пустых мертвых глазах что-то шевельнулось. Потом он опустил руки и сделал глубокий вдох.

– Ладно, сегодня ты оказалась проворней. Но если ты и дальше будешь огорчать моего босса, я поймаю тебя без пистолета. – Его губы снова скривились. – И тогда мы посмотрим, какая ты крутая на самом деле.

Слабый голос у меня в голове сказал: “Пристрели его прямо сейчас”. Я была уверена как ни в чем, что рано или поздно милый Томми меня подкараулит. Мне этого совсем не хотелось, но... Я не могла убить его только из-за этой уверенности. Недостаточно веская причина. И потом – как бы я все объяснила полиции?

– Уходи, Томми. – Я открыла дверь, не сводя с него взгляда и не убирая оружия. – Уходи и скажи Гейнору, что, если он будет продолжать мне докучать, я начну присылать ему его телохранителей в ящиках для посылок.

Ноздри его раздулись, на шее выступили вены. Он как деревянный прошел мимо меня и вышел на лестничную клетку. Опустив пистолет, я слушала, как его шаги удаляются вниз по лестнице. Убедившись, что Томми ушел, я убрала “файрстар” в кобуру, взяла сумку и отправилась заниматься дзюдо. Ни к чему позволять мелким неприятностям нарушать расписание занятий. Тем более что завтра мне точно придется их пропустить: я должна присутствовать на похоронах. А, кроме того, если Томми действительно захочется помериться со мной силами, мне потребуются все мои умения.

 

 

Я ненавижу похороны. Хорошо еще, что на этот раз хоронили того, к кому я не испытывала большой симпатии. Цинично, но это правда. Питер Бурк при жизни был бессовестным сукиным сыном. И я не понимала, почему смерть автоматически должна придать ему ореол святости. Смерть, особенно насильственная, превращает самого подлого ублюдка в милейшего человека. Почему так?

Я стояла под ярким августовским солнцем в своем маленьком черном платье и в темных очках и посматривала на скорбящих. Были организованы тент над гробом, цветы и стулья для родственников. Вы могли бы спросить, почему я здесь, если не являюсь другом покойного? Потому что Питер Бурк был аниматором. Не очень хорошим, но мы образуем маленький клуб избранных. Если один из нас умирает, то на похороны приходят все. Таково правило. Из него нет исключений. Исключением может стать ваша собственная смерть – но поскольку мы занимаемся оживлением мертвых, то и она может не стать.

Есть способы сделать так, чтобы труп нельзя было оживить в качестве вампира, но зомби – это другой зверь. Если тело не было кремировано, аниматор всегда может поднять тебя из могилы. Огонь – единственная вещь, которую зомби уважают или боятся.

Мы могли бы оживить Питера и спросить, кто его застрелил. Но убийца всадил разрывную пулю из “магнума-357” чуть ниже уха, и тем, что осталось от головы Питера, нельзя было бы наполнить даже пакетик для бутербродов. Можно сделать из него зомби, но все равно не скажет ни слова. Даже мертвым нужен для этого рот.

Мэнни стоял рядом со мной; ему явно было неудобно в темном костюме. Чуть дальше стояла Розита, его жена, держа спину на удивление прямо и сжимая толстыми коричневыми пальцами черную кожаную сумочку. О таких, как она, моя мачеха имела обыкновение говорить “в кости широка”. Ее черные, небрежно завитые волосы были пострижены коротко. Ей надо носить прическу длиннее. Короткие волосы только подчеркивают идеальную круглоту ее лица.

За спиной у меня, подобно высокой темной горе, высился Чарльз Монтгомери. Чарльз похож на бывшего футболиста. Он обладает способностью хмуриться так, что люди бегут в укрытие. Но он только внешне похож на палача. На самом деле Чарльз падает в обморок при виде любой крови, кроме крови животных. Его счастье, что он с виду смахивает на большого черного ублюдка: Чарльз совершенно не переносит боли. И плачет над диснеевскими мультиками – например, в том месте, когда у Бэмби умирает мама. Это в нем особенно подкупает.

Его жена, Каролина, сегодня работала: ей не удалось ни с кем поменяться. Интересно, сильно ли она старалась? Каролина – нормальная баба, но смотрит на то, чем мы занимаемся, сверху вниз. Она называет это “зомбизм-момбизм”. Каролина – дипломированная медсестра. Я подозреваю, что после того, как она весь день проведет в обществе докторов, выполняя их указания, ей просто необходимо хоть на кого-нибудь смотреть сверху вниз.

В переднем ряду стоял Джемисон Кларк. Долговязый и тощий, он был единственным рыжеволосым и зеленоглазым негром из всех, что я видела. Джем кивнул мне через могилу, и я кивнула в ответ.

Мы все были здесь; все аниматоры из “Аниматор Инкорпорейтед”. Берт и Мэри, наша дневная секретарша, остались защищать крепость. Я надеялась, что Берт не втянет нас в дело, с которым мы бы не справились. Или отказались справляться. Он может, если за ним не присматривать.

Солнце лупило меня по спине, как раскаленная железная ладонь. Мужчины то и дело поправляли галстуки и стоячие воротнички. Густой запах хризантем залепил мне ноздри, как расплавленный воск. Никто не подарит тебе хризантему размером с футбольный мяч, пока ты не помрешь. У гвоздик или роз судьба гораздо счастливее; но хризантемы и гладиолусы – это цветы похорон. Хорошо, хоть высокие пики гладиолусов не душили меня ароматом.

Под навесом в первом ряду стульев сидела женщина. Она уткнулась лицом в колени, сложившись пополам, как сломанная кукла. Слова священника тонули в ее громких рыданиях. До меня, стоящей позади всех, долетайте только ритмичное убаюкивающее бормотание.

Двое маленьких детей цеплялись за руки пожилого мужчины. Дедушка? Дети были бледные, изнуренные. На их мордашках страх боролся со слезами. Они смотрели на свою сломавшуюся, ставшую бесполезной мать. Ее горе было важнее, чем их. Ее утрата больше. Бред собачий.

Моя собственная мать умерла, когда мне было восемь. Эту дыру никогда нельзя по-настоящему залатать. Это все равно, что потерять часть себя самого. Боль, которая никогда до конца не проходит. Ты ее превозмогаешь. Ты живешь дальше, но она остается.

Рядом с вдовой сидел мужчина и гладил ее по спине бесконечными круговыми движениями. Волосы у него были почти черные; стрижка – короткая и аккуратная. Широкоплечий. Со спины он до жути напоминал Питера Бурка. Призраки среди бела дня.

Там и сям по всему кладбищу торчали деревья. Листва шелестела, и бледные тени метались по земле. На противоположной стороне гравиевой дорожки, идущей через кладбище, ждали два человека. Они были спокойны и терпеливы. Могильщики. Ждут, когда можно будет закончить работу.

Я снова посмотрела на гроб, укрытый одеялом розовых гвоздик. Сразу за ним возвышалась насыпь, по крытая ярко-зеленым ковром искусственной травы. Под ним была свежевырытая земля, которой предстояло вернуться на прежнее место.

Не нужно позволять любящим думать о красной глинистой почве, Падающей на новенький сверкающий гроб. Комья стучат о дерево, засыпая вашего мужа или отца. Навсегда запирают их в ящике со свинцовой крышкой. Хороший гроб не пропустит воду и червей, но не спасет труп от разложения.

Я знала все, что дальше произойдет с телом Питера Бурка. Оберните его в атлас, повяжите галстук на шею, подкрасьте щеки, закройте глаза – все равно труп останется трупом.

Пока я смотрела по сторонам, погребение подошло к концу. Люди с облегчением встали единым движением. Темноволосый мужчина помог подняться скорбящей вдове. Она едва не упала. Другой мужчина поддержал ее с другой стороны. Она повисла у них на руках; ее ноги волочились по земле.

Она оглянулась через плечо; голова ее безвольно качнулась. Потом она закричала – голос ее прервался – и бросилась на гроб. Разгребая руками цветы, она искала замки на крышке гроба. Пыталась его открыть.

На мгновение все застыли. Мой взгляд упал на детишек; они смотрели на эту сцену широко открытыми глазами. Вот черт.

– Остановите ее, – сказала я слишком громко. Люди начали оборачиваться. Мне было плевать.

Я протолкалась через редеющую толпу и ряды стульев. Темноволосый мужчина держал вдову за руки, а она кричала и вырывалась. Потом она сползла на землю, и черное платье задралось, обнажив бедра.

У нее были белые трусики. Тушь стекала по ее лицу, словно черная кровь.

Я остановилась перед мужчиной и этими двумя детишками. Он смотрел на женщину так, словно окаменел навеки.

– Сэр, – сказала я. Он не реагировал. – Сэр? – Он моргнул и посмотрел мне в глаза так, словно я только что возникла перед ним ниоткуда. – Сэр, вы уверены, что детям нужно на это смотреть?

– Она моя дочь, – сказал он. Он говорил невнятно и хрипло. От таблеток или просто от горя?

– Я соболезную, сэр, но вам бы лучше увести детей к машине.

Вдова начала вопить, громко и бессвязно. Голая боль. Девочку начало трясти.

– Вы ее отец, но при этом вы еще и дедушка этих малышей. Вспомните об этом. Уведите их отсюда.

Теперь в его глазах вспыхнули искры гнева.

– Как вы смеете?

Он я не думал меня слушать. Я была только помехой его скорби. Старший из детей, мальчик лет пяти, посмотрел на меня. Его карие глаза были огромными, а осунувшееся личико – бледным, словно у призрака.

– По-моему, это как раз вы должны уйти, – сказал дедушка.

– Вы правы. Вы абсолютно правы, – сказала я. И пошла от них прочь по траве, опаленной летним зноем. Я не могу помочь этим детям. Я не могу им помочь, так же, как никто в свое время не мог помочь мне. Я выжила. Выживут и они, если смогут.

Мэнни и Розита ждали меня. Розита меня обняла.

– В воскресенье, когда мы вернемся из церкви, приходи на обед.

Я улыбнулась:

– Вряд ли у меня получится, но спасибо за приглашение.

– Будет мой кузен, Альберт, – сказала Розита. – Он инженер. Из него выйдет хороший кормилец.

– Мне не нужен хороший кормилец, Розита.

Она вздохнула.

– Ты слишком много зарабатываешь для женщины. Из-за этого тебе не нужен мужчина.

Я пожала плечами. Если я когда-нибудь выйду замуж – в чем я уже начала сомневаться, – это произойдет не из-за денег. По любви. Вот черт, неужели я жду любви? Не-е, только не я.

– Нам надо забрать Томаса из детского сада, – сказал Мэнни и виновато улыбнулся мне из-за плеча своей супруги. Розита была выше его почти на фут. Надо мной она вообще нависала, как башня.

– Конечно. Передавайте маленькому разбойнику от меня привет.

– Ты должна прийти на обед, – сказала Розита. – Альберт – очень красивый мужчина.

– Благодарю за заботу, Розита, но я перебьюсь.

– Пошли, жена, – промолвил Мэнни. – А то сын нас уже заждался.

Она дала ему увести себя к автомобилю, но ее коричневое лицо осталось недовольным. Тот факт, что мне уже двадцать четыре, а у меня до сих пор нет никаких перспектив выскочить замуж, оскорблял какую-то глубинную часть души Розиты. Ее и моей мачехи.

Чарльза нигде не было видно. Умчался в контору на встречу с клиентами, решила я. Наверное, и Джемисон тоже – но нет: он стоял в траве и поджидал меня.

Он был одет безукоризненно: строгий двубортный пиджак, узкий красный галстук в темную крапинку, булавка для галстука сделана из оникса и серебра. Он улыбнулся мне; плохой признак.

Его зеленоватые глаза казались двумя дырочками, которые кто-то протер ластиком на темной коже.

– Я рад, что пришло так много наших, – сказал он.

– Я знаю, что вы были друзьями, Джемисон. Прими мои соболезнования.

Он кивнул и посмотрел на свои руки. В пальцах он вертел солнечные очки. Потом он снова поглядел мне в глаза. Взгляд у него был очень серьезный.

– Полиция ничего не рассказывает семье, – сказал он. – Питера пристрелили, а ни у кого нет даже догадок, кто это сделал.

Я хотела сказать ему, что полиция делает все от нее зависящее – тем более что это была правда. Но за год в Сент-Луисе совершается чертова уйма убийств. Похоже, мы скоро отнимем у Вашингтона звание криминальной столицы Соединенных Штатов.

– Полиция делает все от нее зависящее, Джемисон.

– Тогда почему нам ничего не говорят? – Его пальцы судорожно сжались, и я услышала треск ломающейся пластмассы. Джемисон, казалось, этого даже не заметил.

– Не знаю, – сказала я.

– Анита, у тебя хорошие отношения с полицией. Ты не могла бы спросить? – Его глаза были полны неподдельной боли. Как правило, я не воспринимала Джемисона всерьез; скорее, даже его недолюбливала. Он был насмешник, ловелас и сердобольный либерал, который считает, что вампиры – это просто люди с клыками. Но сегодня... Сегодня он был настоящий.

– О чем?

– Как движется дело, есть ли у них подозреваемые. Ну и вообще...

Все это были вопросы неконкретные, но, разумеется, важные.

– Я постараюсь что-нибудь выяснить.

Он улыбнулся бледной улыбкой.

– Спасибо, Анита, правда, спасибо. – Он протянул мне руку. Я ее взяла. Мы обменялись рукопожатием. Только сейчас он заметил, что сломал очки. – Проклятие, девяносто пять долларов коту под хвост.

Девяносто пять долларов за солнечные очки? Шутит, наверное. Несколько человек из присутствовавших на похоронах наконец-то увели близких покойного. Вдова задыхалась в заботливых объятиях родственников мужского пола. Они буквально уносили ее от могилы. Дети и дед замыкали шествие. Никто не слушает хороших советов.

От толпы отделился мужчина и подошел к нам. Это был тот самый мужчина, который со спины напомнил мне Питера Бурка. Приблизительно шести футов ростом, темнокожий, черные усы, эспаньолка, правильные черты лица. Это было красивое лицо кинозвезды – но в его мимике было что-то настораживающее. А может быть, все дело в седой пряди в его черных волосах, прямо надо лбом. Одним словом, в чем бы ни заключалась причина, с первого взгляда было видно, что он всегда будет играть злодея.

– Она нам поможет? – спросил он. Ни вступления, ни приветствия.

– Да, – ответил ему Джемисон. – Анита Блейк, это Джон Бурк, брат Питера.

Джон Бурк – тот самый Джон Бурк, чуть не спросила я. Самый знаменитый в Новом Орлеане аниматор и истребитель вампиров? Родственная душа. Мы пожали друг другу руки. Он так стиснул мне пальцы, словно хотел проверить, поморщусь ли я. Я не поморщилась. Он отпустил мою руку. Может быть, он просто сам не знал своей силы? Но я почему-то в это не верила.

– Я сожалею о том, что произошло с вашим братом, – сказала я. Я говорила искренне. И была рада, что говорю это искренне.

Он кивнул:

– Спасибо, что согласились поговорить с полицией насчет него.

– Удивляюсь, что вы не смогли заставить вашу полицию выжать информацию из местных копов, – сказала я.

У него хватило совести изобразить смущение.

– У меня кое-какие разногласия с полицией Нового Орлеана.

– В самом деле? – сказала я, сделав большие глаза. До меня доходили слухи, но мне хотелось услышать правду. Правда всегда увлекательнее вымысла.

– Джона обвиняли в участии в ритуальных убийствах, – сказал Джемисон. – И только из-за того, что он практиковал вуду.

– О, – протянула я. Слухи подтверждались. – Вы давно в городе, Джон?

– Почти неделю.

– В самом деле?

– Питер пропал за два дня до того, как нашли... тело. – Он провел языком по губам. Его темные карие глаза уставились на что-то у меня за спиной. Могильщики взялись за работу? Я оглянулась, но, на мой взгляд, возле могилы ничего не изменилось.

– Все, что вам удастся выяснить, для меня будет ценно, – сказал Джон.

– Я сделаю, что смогу.

– Мне нужно вернуться домой. – Он пожал плечами; это выглядело так, словно человек хочет размять затекшие мышцы. – Моя невестка не очень хорошо держится.

Я не сделала никаких замечаний по этому поводу. Еще одна победа над собой. Но об одном я не могла не упомянуть.

– Вы позаботитесь о ваших племянниках? – Он озадаченно нахмурился. – Я имею в виду – убережете их от всяких трагических сцен, насколько это возможно?

Он кивнул.

– Мне самому было тяжело видеть, как она упала на гроб. Боже, каково было детям? – Слезы блеснули в его глазах, как серебро. Он широко раскрыл веки, чтобы слезы не пролились.

Я не знала, что сказать. Мне не хотелось видеть, как он плачет.

– Я поговорю с полицией и выясню все, что смогу. Если я что-то узнаю, то сообщу вам через Джемисона.

Джон Бурк осторожно кивнул. Глаза его напоминали переполненные стаканы, где только поверхностное натяжение не дает воде вылиться.

Я кивнула Джемисону и ушла. Сев в машину, я врубила кондиционер на полную мощность и медленно отъехала от кладбища. Двое мужчин остались стоять на солнцепеке.

Я поговорю с полицией и выясню, что удастся. К тому же у меня появилось новое имя для списка, который я дала Дольфу. Джон Бурк, крупнейший аниматор Нового Орлеана и вудуистский жрец. Лично для меня это звучит подозрительно.

 

 

Когда я вставила ключ в замок, зазвонил телефон. Я закричала: “Иду, иду! ” Почему все люди так делают? Кричат телефону, как будто тот, кто звонит, может услышать и подождать?

Я распахнула дверь и схватила трубку на четвертом звонке.

– Алло.

– Анита?

– Дольф? – сказала я. Мой живот напрягся. – Что случилось?

– Кажется, мы нашли мальчика. – Его голос был тихим и невыразительным.

– Кажется, – повторила я. – Что значит “кажется”?

– Ты знаешь, что я имею в виду, Анита, – проговорил Дольф. Казалось, он очень устал.

– Как его родители? – Это не был вопрос.

– Да.

– О Боже! Дольф, что от него осталось?

– Приезжай да посмотри. Мы на кладбище Баррел. Ты знаешь, где это?

– Конечно, я там работала.

– Приезжай побыстрее. Я хочу вернуться домой и обнять жену.

– Конечно, Дольф, я понимаю. – Эти слова я произнесла уже самой себе. Дольф повесил трубку. Мгновение я смотрела на телефон. Меня прошиб холодный пот. Я не хотела идти и смотреть, что осталось от Бенджамина Рейнольдса. Я не хотела этого знать. Я сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

Я поглядела на себя в зеркало. Темные колготки, высокие каблуки, черное платье. Не совсем подходящая экипировка для выезда на место преступления, но переодеваться слишком долго. Обычно меня вызывали последней. Как только я осмотрю тело, его увезут. И все – можно будет пойти по домам. Я сунула в сумку черные кроссовки – чтобы ходить в них по грязи и крови. Стоит посадить на вечерние туфли кровавое пятно и их уже больше никуда не наденешь.

Кобуру с браунингом я нацепила на сумку. Во время похорон пистолет лежал у меня в машине: я не могла придумать способа сочетать оружие с платьем. Я знаю, что в фильмах все носят набедренную кобуру, но слово “потертость” вам что-нибудь говорит?

Я хотела запихнуть в сумочку второй пистолет, но потом передумала. Моя сумочка, подобно всем сумочкам, похоже, имеет внутри блуждающую черную дыру. Если бы мне действительно понадобился второй пистолет, я бы в жизни не успела достать его из нее вовремя. Под платьем на бедре у меня был серебряный нож в ножнах. Я чувствовала себя Китом Карсоном в юбке, но после короткого визита Томми не хотела быть безоружной. Я не питала никаких иллюзий насчет того, что случится, если Томми поймает меня, когда у меня не будет средств защиты. Нож не очень удобная штука, но он все-таки лучше удара моей маленькой ножки и визга.

Мне никогда еще не приходилось быстро выхватывать нож. Вероятно, это должно выглядеть несколько неприлично, но если я сохраню себе жизнь... что ж, ради этого можно пережить небольшое смущение.

 

* * *

 

Кладбище Баррел находится на гребне холма. Возраст некоторых надгробий здесь исчисляется столетиями, и ветер давно обточил мягкий известняк, сделав надписи почти нечитаемыми. Трава доходит до пояса, и надгробные камни торчат из нее, как усталые стражи.

На краю кладбища стоит маленький домик – там живет кладбищенский сторож. Впрочем, работа у него не бей лежачего. На кладбище уже много лет нет свободного места; последний человек, похороненный здесь, мог помнить еще Всемирную ярмарку 1904 года.

Дороги на кладбище тоже давно уже нет. Остался только призрак ее, похожий на след от автомобиля, где трава примята колесами. Возле домика сторожа стояли полицейские машины и фургон коронера. Моя “нова” рядом с ними казалась какой-то раздетой. Может, мне приделать к ней вместо антенны спицу от детской коляски или намалевать “Зомби нас боятся” у нее на боку? Берт, наверное, с ума сойдет.

Мне выдали рабочий комбинезон, и я скользнула в него. Он закрыл меня от шеи до лодыжек. Почему-то у всех рабочих комбинезонов промежность попадает на уровень колен – но у меня хотя бы не мялась в нем юбка. Раньше я надевала его, только когда шла охотиться на вампиров, по кровь всегда кровь. Кроме того, колючки загубили бы мне колготки. Еще меня снабдили парой хирургических перчаток в небольшой коробке, напоминающей упаковку прокладок. Я переобулась в кроссовки и была готова изучать останки.

Останки. Хорошее слово.

Дольф возвышался над остальными, как древний витязь. Я двинулась к нему, стараясь не спотыкаться на обломках надгробий. Горячий ветер шелестел высокой травой. Я вся взмокла под комбинезоном.

Детектив Клайв Перри пошел мне навстречу, как будто мне был необходим эскорт. Перри был одним из самых вежливых людей, что я когда-либо встречала. Он обладал прямо-таки старосветской учтивостью. Джентльмен в лучшем смысле слова. Мне всегда хотелось спросить, что же он сделал такого, что попал в охотники за привидениями.

Его худощавое стройное лицо было покрыто бисеринками пота. Он не снимал пиджака, несмотря даже на то, что было, вероятно, больше ста градусов по Фаренгейту.

– Мисс Блейк.

– Детектив Перри, – сказала я в ответ и посмотрела на гребень холма. Дольф и горстка людей стояли с таким видом, словно не знали, что делать. Никто не смотрел на землю.

– Насколько ужасно, детектив Перри? – спросила я.

Он покачал головой:

– Зависит от того, с чем сравнивать.

– Вы видели записи и фотографии из дома Рейнольдсов?

– Да.

– Это хуже, чем там? – Это была моя новая “самое ужасное, что я видела” единица измерения. Перед этим была банда вампиров, которая пыталась удрать из Лос-Анджелеса. Бандитов порубили на куски топорами их респектабельные сородичи. Когда мы приехали, куски еще ползали. А может быть, в доме Рейнольдсов и не было хуже. Может быть, время просто приглушило воспоминания.

– Крови не больше, чем там, – сказал Перри, поколебавшись. – Но ведь это был ребенок. Маленький мальчик.

Я кивнула. Не нужно мне этого объяснять. Всегда хуже, когда находишь останки ребенка. Я никогда не могла точно сказать почему. Наверное, это некий первобытный инстинкт защищать детенышей. На уровне гормонов. Как бы там ни было, всегда хуже, когда это дети. Я опустила глаза на белое надгробие. Оно напоминало унылый кусок подтаявшего льда. Я не хотела подниматься на холм. Я не хотела ничего видеть.

Я начала подниматься. Детектив Перри шел следом. Храбрый детектив. Храбрая я.

Простыня приподнималась над травой, словно палатка. Дольф стоял ближе всех к ней.

– Дольф, – сказала я.

– Анита.

Никто не предложил откинуть простыню.

– Это оно?

– Да.

Дольф, казалось, встряхнулся – а может, это был просто приступ дрожи. Он наклонился и взялся за край простыни.

– Готова?

Нет, я не была готова. Не заставляйте меня смотреть. Пожалуйста, не заставляйте меня смотреть. Во рту у меня пересохло. Сердце колотилось у самого горла. Я кивнула.

Ветер подхватил простыню, как бумажного змея. Трава была вытоптана. Борьба? Бенджамин Рейнольдс был жив, когда его бросили в высокую траву? Нет, конечно же, нет. Боже, как я надеялась, что нет.

Пижама, вся в маленьких сметных цифирьках, была располосована, как банановая кожура. Маленькая ручка лежала под головой, словно ребенок спал. Закрытые веки с длинными ресницами дополняли эту иллюзию. Бледная кожа была чистой и гладкой, губы чуть приоткрыты. Я ждала, что зрелище будет страшнее, намного страшнее.

В нижней чисти пижамы было грязно-коричневое пятно. Я не хотела видеть, отчего умер мальчик. Но именно для этого меня вызвали. Моя рука замерла над разрезанной на полоски пижамой. Я глубоко вдохнула; это была ошибка. В такую жару, да еще так близко от трупа запах был просто кошмарным. Свежая смерть пахнет выгребной ямой, особенно если живот распорот и внутренности вывалились наружу. Я знала, что увижу, когда подниму пропитанную кровью ткань. Запах уже сказал мне об этом.

Я опустилась на колени и закрыла рукавом рот и нос. Я старалась дышать неглубоко, но это не помогло. Стоит на секунду поймать этот запах, и нос его запоминает. Вонь встала комом у меня в горле, и я не могла от нее избавиться.

Быстро или медленно? Отдернуть ткань или потянуть? Быстро. Я дернула ткань, но пижама приклеилась к засохшей крови. Она отлепилась медленно, с влажным, сосущим звуком.

Казалось, кто-то взял гигантскую ложку для мороженого и выскреб все внутренности. Ни желудка, ни кишок не было. Солнце закружилось вокруг меня, и мне пришлось опереться рукой о землю, чтобы не упасть.

Я перевела взгляд на лицо. Волосы у мальчика были светло-каштановые, как у матери. Влажные кудряшки наползали на щеки. Я вновь посмотрела на то, что осталось от его живота. Темная густая жидкость сочилась на траву.

Я встала и, спотыкаясь, побрела прочь от сцены преступления, хватаясь руками за надгробные плиты, чтобы удержаться на ногах. Я побежала бы, если бы знала, что не упаду. Небо крутанулось и встретилось с землей. Я рухнула в задыхающуюся от жары траву, и меня вырвало.

Я блевала, пока было чем и пока мир не перестал крутиться. Потом я вытерла рот рукавом и, ухватившись за покосившееся надгробие, встала на ноги.

Когда я вернулась, никто не сказал ни слова. Тело вновь было накрыто простыней. Тело. Будем думать об этом так. Не могла я признать факт, что это был маленький ребенок. Не могла. Я сошла бы с ума.

– Ну что? – спросил Дольф.

– Он умер недавно. Черт возьми, Дольф, это случилось утром, возможно, как раз перед рассветом. Он был жив, жив, когда эта тварь схватила его! – Я смотрела на Дольфа и чувствовала, как к глазам подступают горячие слезы. Нет, я не заплачу. Я уже осрамила себя достаточно для одного дня. Я набрала в грудь побольше воздуха и медленно выдохнула его назад. Я не заплачу.

– У тебя были сутки, чтобы поговорить с этой Домингой Сальвадор. Ты выяснила что-нибудь?

– Она говорит, что она не знает ничего об этом. Я ей верю.

– Почему?

– Потому что если бы она хотела убивать людей, то сделала бы это не столь драматически.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился Дольф.

– Ей достаточно было бы пожелать им смерти, – сказала я.

Он расширил глаза.

– И в это ты тоже веришь?

Я пожала плечами:

– Возможно. Да. Дьявол, не знаю. Она меня напугала.

Его косматые брови поползли вверх.

– Я это запомню.

– Зато у меня появилось новое имя для твоего списка, – сказала я.

– Кто?

– Джон Бурк. Он приехал из Нового Орлеана на похороны брата.

Дольф записал имя в небольшой блокнотик.

– Если он только что приехал, когда же он мог успеть?

– Я не могу придумать мотив. Но он мог это сделать, если бы захотел. Наведи о нем справки у полиции Нового Орлеана. Кажется, ему там шьют мокрое дело.

– Что же он тогда делает за пределами штата?

– Вряд ли у них есть доказательства, – пояснила я. – Доминга Сальвадор сказала, что она мне поможет. Обещала поговорить с теми, кого она знает, и сообщить мне, если что-нибудь выяснится.

– Я навел о ней справки. Она никому не помогает, кроме своих людей. Как ты заставила ее сотрудничать?

Я пожала плечами.

– Всепобеждающее очарование моей личности. – Дольф покачал головой. – В этом не было ничего незаконного, Дольф. Кроме того, мне не хочется говорить об этом.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.