Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





ГЛАВА VII 3 страница



— «Офицеры молятся быку! » Как это понимать, скажите пожалуйста? — ужаснулся Бенет. — «Ученик святого человека! » Сумасшедший он, что ли, этот малыш?

— Это сын О'Хары, без всякого сомнения. Сын О'Хары в союзе со всеми силами тьмы. Все это очень похоже на поведение его отца, когда он был пьян. Пожалуй, нам следует пригласить сюда святого человека. Возможно, что он что‑ нибудь знает.

— Он ничего не знает, — сказал Ким. — Я покажу его вам, если вы пойдёте со мной. Он мой учитель. А потом мы уйдём.

— Силы тьмы! — все, что смог сказать отец Виктор, а Бенет вышел, крепко держа Кима за плечо. Они нашли ламу на том месте, где его оставил Ким.

— Моё Искание подошло к концу, — крикнул ему Ким на местном наречии. — Я нашёл Быка, но неизвестно, что будет дальше. Тебя они не обидят. Пойдём в палатку толстого жреца вместе с этим худым человеком и посмотрим, что из этого получится. Все это ново для меня, а они не умеют говорить на хинди. Они просто‑ напросто ослы нечищеные.

— А раз так, нехорошо смеяться над их невежеством, — ответил лама. — Я рад, что ты доволен, чела.

Исполненный достоинства и ни о чем не подозревающий, он зашагал к маленькой палатке, приветствовал духовенство как духовное лицо и сел у открытой жаровни с углём. При свете фонаря, отражённом жёлтой подкладкой палатки, лицо ламы казалось отлитым из червонного золота.

Бенет смотрел на него со слепым равнодушием человека, чья религия валит в одну кучу девять десятых человечества, наделяя их общей кличкой «язычники».

— Чем же кончилось твоё Искание? Какой дар принёс тебе Красный Бык? — обратился лама к Киму.

— Он говорит: «Что вы собираетесь делать? » — Бенет в смущении уставился на отца Виктора, а Ким, в своих интересах, взял на себя роль переводчика.

— Я не понимаю, какое отношение имеет этот факир к мальчику, который либо обманут им, либо его сообщник, — начал Бенет. — Мы не можем допустить, чтобы английский мальчик… Если он сын масона, то чем скорей он попадёт в масонский сиротский приют, тем лучше.

— А! Вы считаете так потому, что вы секретарь полковой ложи, — сказал отец Виктор, — но нам, пожалуй, следует сообщить старику о том, как мы собираемся поступить. Он не похож на мошенника.

— Мой опыт говорит, что восточную душу понять невозможно. Ну, Кимбол, я хочу, чтобы ты передал этому человеку все, что я скажу… слово в слово. Ким, уловив смысл дальнейшей краткой речи Бенета, начал так:

— Святой человек, тощий дурак, похожий на верблюда, говорит, что я сын сахиба.

— Как так?

— О, это верно. Я знал с самого своего рождения, а он смог узнать, только прочитав амулет, снятый с моей шеи, и все бумаги. Но он считает, что если кто сахиб, тот всегда будет сахибом, и оба они собираются либо оставить меня в этом полку, либо послать в мадрасу (школу). Это и раньше бывало. Мне всегда удавалось этого избежать. Жирный дурак хочет сделать по‑ своему, а похожий на верблюда — по‑ своему. Но все это пустяки. Я, пожалуй, проведу здесь одну ночь и, может быть, следующую. Это и раньше бывало. А потом убегу и вернусь к тебе.

— Но скажи им, что ты мой чела. Скажи им, как ты пришёл ко мне, когда я был слаб и беспомощен. Скажи им о нашем Искании, и они, наверное, тотчас же тебя отпустят.

— Я уже говорил им. Они смеются и толкуют о полиции.

— Что он говорит? — спросил мистер Бенет.

— О! Он говорит только, что если вы меня не отпустите, это повредит ему в его делах… в его срочных личных делах. — Это выражение было позаимствовано у какого‑ то евразия, служившего в Ведомстве Каналов, с которым Ким однажды разговаривал, но тут оно только вызвало улыбку, сильно разозлившую мальчика. — А если бы вы знали, какие у него дела, вы не стали бы так чертовски мешать ему.

— Что же это за дела? — не без интереса спросил отец Виктор, глядя на лицо ламы.

— В этой стране есть Река, которую он очень хочет найти, очень хочет. Она потекла от Стрелы, которую… — Ким нетерпеливо топнул ногой, стараясь переводить в уме с местного наречия на английский язык, который ему трудно давался. — О, её создал наш владыка Будда, знаете ли, и если вы в ней вымоетесь, с вас смоются все ваши грехи и вы станете белыми, как хлопок. (Ким в своё время слыхал миссионерские проповеди. ) Я его ученик, и мы непременно должны найти эту Реку. Это так важно для нас.

— Расскажи ещё раз, — сказал Бенет. Ким рассказал ещё раз с добавлениями.

— Но это грубое богохульство! — воскликнул представитель англиканской церкви.

— Ну! Ну! — сочувственно произнёс отец Виктор. — Я бы многое дал, чтобы уметь говорить на местном наречии. Река, смывающая грехи! А как давно вы оба её ищете?

— О, много дней. А теперь мы хотим уйти, чтобы опять искать её. Здесь её, видите ли, нет.

— Понимаю, — серьёзно произнёс отец Виктор. — Но он не должен бродить в обществе этого старика. Не будь ты, Ким, сыном солдата, тогда было бы другое дело. Скажи ему, что полк позаботится о тебе и сделает из тебя такого же хорошего человека, как твой… да, хорошего человека, насколько это возможно. Скажи ему, что если он верит в чудеса, он должен будет поверить этому…

— Нет никакой нужды играть на его легковерии, — перебил его Бенет.

— Я этого и не делаю. Он и сам, наверное, считает, что появление мальчика здесь, в его родном полку, — и во время поисков Красного Быка, — похоже на чудо. Подумайте, Бенет, сколько шансов было против того, чтобы это случилось. Из всех мальчиков Индии именно этот встречается с нами, именно с нашим полком, а не с каким‑ либо другим из всех, что вышли в поход. Это было предначертано свыше. Да, скажите ему, что это кисмат. Кисмат, малум? (Понимаете? )

Он обращался к ламе с тем же успехом, как если бы речь шла о Месопотамии.

— Они говорят, — сказал Ким, и глаза старика засияли, — они говорят, что предсказания моего гороскопа теперь исполнились и что раз я вернулся к этим людям и их Красному Быку, — хотя ты знаешь, что я пришёл сюда только из любопытства, — то я обязательно должен поступить в мадрасу, чтобы меня превратили в сахиба. Ну, я притворюсь, что согласен, ведь в худшем случае мне придётся съесть несколько обедов вдали от тебя. Потом я удеру и догоню тебя по дороге в Сахаранпур. Поэтому ты, святой человек, оставайся с женщиной из Кулу… ни в коем случае не отходи далеко от её повозки, покуда я не вернусь. Нет сомнения, что знак мой — знак войны и вооружённых людей. Ты видел, что они дали мне вина и посадили меня на ложе почёта! Должно быть, отец мой был важным человеком! Поэтому если они дадут мне почётное положение — хорошо. Если нет — тоже хорошо. Так или иначе, но, когда мне все это надоест, я убегу к тебе. А ты оставайся с раджпуткой, иначе я потеряю твои следы… О да, — произнёс мальчик по‑ английски, — я передал ему все, что вы мне велели сказать.

— Не понимаю, чего нам ещё дожидаться, — промолвил Бенет, шаря в кармане брюк, — подробности мы можем узнать после… Я дам ему ру…

— Дайте ему время опомниться. Быть может, он привязан к мальчику, — перебил отец Виктор капеллана. Лама вынул чётки и надвинул широчайшие поля своей шапки на глаза.

— Чего ему ещё нужно?

— Он говорит, — Ким поднял руку, — он говорит: помолчите! Он сам хочет потолковать со мной. Видите ли, вы ведь не понимаете ни одного словечка из того, что он говорит, и я думаю, что если вы не перестанете болтать, он, чего доброго, пошлёт вам ужасные проклятия. Когда он вот так держит чётки, это значит, он хочет, чтобы его оставили в покое.

Оба англичанина остолбенели, но в глазах Бенета можно было прочитать, что Киму придётся плохо, когда он попадёт в лапы религии.

— Сахиб и сын сахиба… — страдание звучало в хриплом голосе ламы. — Но ни один белый человек не знает страны и обычаев страны так, как их знаешь ты. Как возможно, что все это правда?

— Не все ли равно, святой человек! Вспомни, ведь это только на одну‑ две ночи. Вспомни, как быстро я умею меняться. Все будет так, как было в тот день, когда я впервые говорил с тобой под большой пушкой Зам‑ Замой…

— В образе мальчика, одетого как белые люди, когда я впервые пришёл в Дом Чудес. А во второй раз ты обернулся индусом. В кого воплотишься ты в третий раз? — Он невесело засмеялся. — Ax, чела, ты причинил зло старику, ибо сердце моё потянулось, к тебе.

— А моё к тебе. Но как мог я знать, что Красный Бык приведёт меня к этому!

Лама снова прикрыл лицо шапкой и нервно застучал чётками. Ким присел на корточки рядом с ним и ухватился рукой за одну из складок его одежды.

— Итак, установлено, что мальчик сахиб? — продолжал лама глухо. — Такой же сахиб, как тот, кто хранит священные изображения в Доме Чудес? — Лама видел мало белых людей. Казалось он повторял урок. — Если так, ему не следует поступать иначе, чем поступают сахибы. Он должен вернуться к своим сородичам.

— На один день и ночь и ещё на день, — убеждал его Ким.

— Нет, это тебе не удастся! — отец Виктор заметил, что Ким подвигается к выходу, и здоровенной ногой преградил ему путь.

— Я не понимаю обычаев белых людей. Жрец священных изображений в лахорском Доме Чудес был учтивее этого тощего жреца. Мальчика у меня отнимут, ученика моего сделают сахибом. Горе мне, как найду я свою Реку?! А у них есть ученики? Спроси.

— Он говорит, он очень огорчён тем, что теперь уже никогда не найдёт своей Реки. Он говорит: почему у вас нет учеников и почему вы не перестаёте надоедать ему? Он хочет отмыться от своих грехов.

Ни Бенет, ни отец Виктор не нашли подходящего ответа. Расстроенный огорчением ламы, Ким сказал по‑ английски:

— Я думаю, что если вы меня теперь отпустите, мы тихонько уйдём и ничего не украдём. Мы будем искать эту Реку, как искали её перед тем, как меня поймали. Лучше бы мне не появляться здесь и не видеть этого Красного Быка. Не хочу я этого.

— Ты сделал самое лучшее, что мог сделать для себя, молодой человек, — промолвил Бенет.

— Господи боже мой, прямо не знаю, чем его утешить, — заговорил отец Виктор, внимательно глядя на ламу. — Он не должен уводить с собой мальчика, и все же он — хороший человек. Я уверен, что он хороший человек. Бенет, если вы дадите ему эту рупию, он проклянёт вас всего, с головы до ног!

Они молчали… три… пять полных минут. Потом лама поднял голову и стал смотреть куда‑ то поверх их, в пространство и пустоту.

— И это я, идущий по Пути, — сказал он с горечью. — Грех мой и возмездие мне. Я заставил себя поверить, — ибо вижу теперь, то был просто самообман, — что ты был послан мне в моем Искании. Поэтому сердце моё потянулось к тебе за твоё милосердие и твою учтивость и мудрость твоих малых лет. Но те, что следуют по Пути, не должны допускать в себе огонь какого‑ либо желания или привязанности, ибо все это иллюзии. Как сказано… — Он процитировал древний китайский текст, добавил к нему второй и подкрепил их третьим. — Я свернул с Пути в сторону, мой чела. Ты в этом не виновен. Я наслаждался лицезрением жизни, лицезрением новых людей на дорогах и тем, как радовался ты, видя все это. Мне было приятно с тобой, мне, который должен был думать о своём Искании, только об Искании. Теперь я огорчён, что тебя отбирают у меня и что Река моя далеко. Это потому, что я нарушил закон.

— Да сгинут силы тьмы! — произнёс отец Виктор. Умудрённый опытом на исповеди, он по каждой фразе догадывался о страдании ламы.

— Я вижу теперь, что в знаке Красного Быка было указание не только тебе, но и мне. Всякое желание окрашено красным цветом, но всякое желание — зло. Я совершу покаяние и один найду мою Реку.

— Во всяком случае вернись к женщине из Кулу, — сказал Ким, — не то заблудишься на дорогах. Она будет тебя кормить, пока я не прибегу к тебе. Лама помахал рукой, давая понять, что он вынес окончательное решение.

— Ну, — обратился он к Киму, и голос его изменился, — а что они сделают с тобой? Быть может, приобретая заслугу, я, по крайней мере, смогу искупить зло, совершённое в прошлом.

— Они хотят сделать меня сахибом… думаю, что это им не удастся. Послезавтра я вернусь. Не горюй!

— Каким сахибом? Таким, как этот или тот человек? — Он показал на отца Виктора. — Таким, каких я видел сегодня вечером, таким, как люди, носящие мечи и тяжело ступающие?

— Может быть.

— Это нехорошо. Эти люди повинуются желанию и приходят к пустоте. Ты не должен стать таким, как они.

— Жрец из Амбалы говорил, что звезда моя означает войну, — перебил его Ким. — Я спрошу этих дураков… Впрочем, право, не стоит. Нынче же ночью я убегу, ведь все, что я хотел, — это видеть новое.

Ким задал отцу Виктору два или три вопроса по‑ английски и перевёл ламе ответы. Затем сказал:

— Он говорит: вы отнимаете его у меня, а сами не можете сказать, кем вы его сделаете. Он говорит: скажите мне это раньше, чем я уйду, ибо воспитать ребёнка дело немалое.

— Тебя отправят в школу. А там видно будет. Кимбол, я полагаю, тебе хочется стать солдатом?

— Гора‑ лог (белые люди)! Не‑ ет! Не‑ ет! — Ким яростно затряс головой. Ничто не привлекало его в муштре и дисциплине. — Я не хочу быть солдатом.

— Ты будешь тем, кем тебе прикажут быть, — сказал Бенет, — и ты должен чувствовать благодарность за то, что мы собираемся тебе помочь.

Ким сострадательно улыбнулся. Если эти люди воображают, что он будет делать то, что ему не нравится, тем лучше.

Снова наступило продолжительное молчание. Бенет начал ёрзать от нетерпения и предложил позвать часового, чтобы удалить «факира».

— А что, у сахибов учат даром или за деньги? Спроси их, — сказал лама, и Ким перевёл его слова.

— Они говорят, что учителю платят деньги, но эти деньги даст полк… К чему спрашивать? Ведь это только на одну ночь.

— А… чем больше заплачено, тем ученье лучше? — Лама отверг планы Кима, рассчитанные на скорый побег. — Платить за ученье не грешно. Помогая невежде достичь мудрости, приобретёшь заслугу. — Чётки бешено стучали: казалось, он щёлкал на счетах. Потом лама обернулся к своим обидчикам. — Спроси: за какие деньги преподают они мудрое и надлежащее учение? И в каком городе преподаётся это учение?

— Ну, — начал отец Виктор по‑ английски, когда Ким перевёл ему вопрос, — это зависит от обстоятельств. Полк будет платить за тебя в течение всего того времени, что ты пробудешь в Военном сиротском приюте, тебя могут также принять в Пенджабский масонский сиротский приют (впрочем, ни ты, ни он этого все равно не поймёте). Но, конечно, лучшее воспитание, какое мальчик может получить в Индии, он получит в школе св. Ксаверия in Partibus, в Лакхнау. — Перевод этой речи занял довольно много времени, а Бенет стремился поскорее покончить с делом и торопил Кима.

— Он хочет знать, сколько это стоит, — безучастно произнёс Ким.

— Двести или триста рупий в год. — Отец Виктор давно уже перестал удивляться. Бенет, ничего не понимая, изнывал от нетерпения.

— Он говорит: напишите на бумаге это название и количество денег и отдайте ему, и он говорит, что внизу вы должны подписать своё имя, потому что когда‑ нибудь он напишет вам письмо. Он говорит, что вы хороший человек. Он говорит, что другой человек глуп. Он уходит. Лама внезапно встал.

— Я продолжаю моё Искание, — воскликнул он и вышел из палатки.

— Он наткнётся на часовых, — вскричал отец Виктор, вскочив с места, когда лама торжественно удалился, — но мне нельзя оставить мальчика. — Ким сделал быстрое движение, чтобы побежать вслед за ламой, но сдержался. Оклика часового не послышалось. Лама исчез.

Ким спокойно уселся на складную кровать капеллана. Лама обещал, что останется с женщиной‑ раджпуткой из Кулу, все же остальное, в сущности, не имело значения. Ему было приятно, что оба падре так волновались. Они долго разговаривали вполголоса, и отец Виктор убеждал мистера Бенета принять какой‑ то план действий, к которому тот относился недоверчиво. Все это было ново и увлекательно, но Киму хотелось спать. Англичане позвали в палатку офицеров, — один из них, несомненно, был тем полковником, о котором пророчествовал отец Кима, — и те засыпали мальчика вопросами, главным образом насчёт женщины, которая его воспитывала, и Ким на все вопросы отвечал правдиво. Они, видимо, не считали эту женщину хорошей воспитательницей.

В конце концов, это было самое необычное из его приключений. Рано или поздно он, если захочет, убежит в великую, серую, бесформенную Индию, подальше от палаток пасторов и полковников. А пока, если сахибам хочется, чтобы на них производили впечатление, он по мере сил постарается это сделать. Ведь он тоже белый человек.

После длительных переговоров, понять которые он не мог, его передали сержанту со строгим наказом не дать ему убежать. Полк пойдёт в Амбалу, а Кима, частично на средства ложи, частично на деньги, собранные по подписке, отошлют в какое‑ то место, именуемое Санавар.

— Чудеса, превышающие любую фантазию, полковник, — сказал отец Виктор, проговорив десять минут без передышки. — Буддийский друг его улепетнул, узнав предварительно мой адрес и фамилию. Не могу понять, действительно ли он собирается платить за обучение мальчика или готовит какую‑ то колдовскую операцию в своих собственных интересах. — Он обратился к Киму: — А все‑ таки ты научишься быть благодарным своему другу — Красному Быку. В Санаваре из тебя сделают человека, хотя бы ценой того, что обратят тебя в лютеранство.

— Непременно обратят… всенепременно, — промолвил Бенет.

— Но вы не пойдёте в Санавар, — сказал Ким.

— Но мы в Санавар пойдём, паренёк. Так приказал главнокомандующий, а он поважнее сына О'Хары.

— Вы не пойдёте в Санавар. Вы пойдёте на войну. Вся палатка разразилась хохотом.

— Когда ты чуточку получше узнаешь свой родной полк, ты не станешь путать военных манёвров с войной, Ким. Надеемся, что когда‑ нибудь мы и пойдём на войну.

— О, я все это знаю, — Ким опять пустил стрелу наудачу. Если они и не шли на войну, они все же не знали того, что знал он из разговора на веранде в Амбале.

— Я знаю, сейчас вы не на войне, но я говорю вам, что, как только вы придёте в Амбалу, вас пошлют на войну… на новую войну. Это война восьми тысяч человек, и пушки там будут.

— Вот это ясно сказано. Значит, кроме прочих талантов, ты обладаешь даром пророчества? Уведите его, сержант. Возьмите для него платье у барабанщиков и смотрите, чтобы он не проскользнул у вас между пальцами. Кто говорил, что века чудес миновали? Ну, я, пожалуй, пойду спать. Слабый мой ум не выдержит этого.

Час спустя Ким сидел в дальнем конце лагеря, безмолвный, как не приручённый зверь, вымытый с головы до ног и наряжённый в отвратительный шерстяной костюм, который царапал ему руки и ноги.

— Удивительный птенчик, — проговорил сержант. — Является под опекой желтомордого козлоногого брахманского жреца, болтает бог весть что о красном быке, а на шее у него документы из ложи его отца. Козёл‑ брахман испаряется без объяснений, а мальчишка сидит, скрестив ноги, на капеллановой койке и предсказывает кровопролитную войну всем людям вообще. Больно дика эта Индия для богобоязненного человека. Привяжу‑ ка я его за ногу к шесту палатки, а то как бы он не удрал через крышу. Что ты там болтал насчёт войны?

— Восемь тысяч человек и ещё пушки, — сказал Ким. — Очень скоро. Вот увидите.

— Утешил, бесёнок. Ложись‑ ка между барабанщиками и бай‑ бай. Эти два парня рядом с тобой будут охранять твой сон.

 

ГЛАВА VI

 

Друзей я помню старых, По голубым морям Мы плавали и опермент Сбывали дикарям. Миль тысяч десять к югу И тридцать лет назад. Им чужд был знатный Вальдес, Но я им был свой брат. Песня Диего Вальдеса

Рано утром белые палатки исчезли, а Меверикцы просёлком направились в Амбалу. Им не пришлось идти мимо вчерашнего места отдыха. Ким, который плёлся рядом с обозной телегой, сопровождаемый замечаниями бойких солдатских жён, чувствовал себя не так уверенно, как накануне. Он заметил, что за ним зорко следили отец Виктор, с одной стороны, и мистер Бенет — с другой.

Незадолго до полудня колонна остановилась. Подъехал ординарец верхом на верблюде и передал полковнику письмо. Полковник прочёл его и сказал что‑ то одному из майоров. Ким, находившийся в арьергарде, за полмили услышал докатившиеся до него сквозь густую завесу пыли хриплые и радостные крики. Кто‑ то хлопнул его по спине, крича:

— Скажи нам, как ты мог узнать об этом, сатанинский детёныш? Отец, дорогой, постарайтесь заставить его признаться. Подъехал пони, и Кима подняли на седло к священнику.

— Ну, сын мой, твоё вчерашнее предсказание сбылось. Нам приказано завтра же выступить из Амбалы на фронт.

— Что это такое? — спросил Ким, ибо слова «фронт» и «выступать» были ему непонятны.

— Мы идём на войну, как ты выразился.

— Конечно, вы идёте на войну. Я так и говорил вчера вечером.

— Да, говорил, но, силы тьмы, как ты об этом узнал?

Ким сверкнул глазами. Он сжал зубы, кивнул головой, давая понять, что знает нечто, о чем говорить нельзя. Капеллан ехал, окутанный пылью, а рядовые, сержанты и младшие офицеры кивали друг другу, указывая на мальчика. Полковник, ехавший впереди колонны, с любопытством уставился на него.

— Должно быть, он слышал базарные толки, — промолвил он, — но даже в этом случае… — он справился по бумаге, которую держал в руках. — Черт возьми, ведь все было решено только двое суток назад.

— Что, в Индии много таких, как ты? — спросил отец Виктор. — Или ты нечто вроде lusus naturae?

— А теперь, когда я вам сказал, — промолвил мальчик, — вы меня отпустите к моему старику. Боюсь, что он умрёт, если не останется с женщиной из Кулу.

— Насколько я мог заметить, он не хуже тебя может позаботиться о себе. Нет. Ты принёс нам счастье, и мы сделаем из тебя человека. Я подвезу тебя к обозной телеге, а вечером ты придёшь ко мне.

Весь остаток дня Ким служил объектом особого внимания со стороны нескольких сотен белых людей. История его появления в лагере, сведения о его происхождении, а также его предсказания передавались из уст в уста. Дородная белая женщина, восседавшая на груде подушек и тюфяков, таинственно спросила его, как он полагает, вернётся с войны её муж или нет. Ким с важным видом погрузился в размышления, потом изрёк, что муж вернётся, и женщина дала ему поесть. Большая процессия с оркестром, который по временам принимался играть, говорливая толпа, готовая смеяться по самому пустячному поводу, — все это во многом напоминало празднества в Лахоре. Пока что никакой тяжёлой работы не предвиделось, и Ким решил почтить своим присутствием это зрелище. Вечером навстречу им вышли военные оркестры, которые с музыкой проводили Меверикцев в лагерь, расположенный близ амбалского вокзала. Ночь была полна интересных событий. Солдаты других полков пришли в гости к Меверикцам. Меверикцы, в свою очередь, тоже ушли в гости. Пикеты их полка помчались вернуть назад ушедших, встретили пикеты других полков, занятые тем же, и через некоторое время рожки бешено затрубили, сзывая новые пикеты и офицеров для прекращения беспорядка. Меверикцы славились живостью своего характера. Но на следующее утро они ввалились на платформу в отличном виде и полном порядке, а Ким, оставленный в тылу вместе с больными, женщинами и мальчиками, в волнении орал прощальные напутствия вслед отходившим поездам. Поначалу жизнь сахиба показалась Киму занимательной, но он по‑ прежнему вёл себя с большой осторожностью.

Потом его отправили под охраной мальчика‑ барабанщика в опустевшие выбеленные извёсткой казармы, где пол был усеян верёвками, бумажками и всяким мусором, а потолок отражал звуки его одиноких шагов. Он свернулся по‑ туземному на полосатой койке и заснул. Какой‑ то сердитый человек приковылял на веранду, разбудил его и отрекомендовался школьным учителем. Киму того было довольно, и он ушёл в себя. Он только‑ только умел разбирать по складам различные объявления, вывешенные английской полицией в Лахоре, и то потому лишь, что они стесняли его свободу. Среди многочисленных посетителей его былой воспитательницы был один чудаковатый немец, писавший декорации для странствующей группы актёров‑ парсов. Он рассказывал Киму, что в сорок восьмом году «стоял на баррикадах» и поэтому — так, по крайней мере, понял Ким — будет учить мальчика писать в обмен на питание. Ученье сопровождалось побоями, и Ким, научившись писать отдельные буквы, сохранил о них неважное мнение.

— Я ничего не знаю. Уходите прочь! — сказал Ким, чуя недоброе. Но тут человек схватил его за ухо, потащил в дальний флигель, где около десяти барабанщиков сидели за партами, и велел ему сидеть смирно, если он больше ничего не умеет делать. Это Киму отлично удалось. Человек не менее получаса рассказывал что‑ то, чертя белые линии на чёрной доске, а Ким продолжал свой прерванный сон. Ему совершенно все это не нравилось, ибо тут была та самая школа и дисциплина, избегать которых он старался в течение двух третей своей короткой жизни. Но вдруг его осенила блистательная идея, и он удивился, как не подумал об этом раньше.

Человек отпустил учеников, и Ким первым выскочил через веранду на солнце.

— Эй вы! Стойте! Остановитесь! — раздался вслед ему тонкий голос. — Я должен смотреть за тобой. Мне приказано не выпускать тебя из вида. Куда ты пошёл?

Это был барабанщик, который все утро торчал рядом с ним, — толстый веснушчатый мальчишка лет четырнадцати, и Ким возненавидел его от подошв сапог до ленточек на шапке.

— На базар. Купить сластей. Для тебя, — сказал Ким, подумав.

— Нет, базар вне дозволенных границ. Если мы туда пойдём, взбучку получим. Ступай назад!

— А как далеко нам можно отойти? — Ким не понимал, что такое «дозволенные границы», но решил быть вежливым… пока.

— Как далеко? Ты хочешь сказать, до какого места? Мы можем отойти не дальше, чем до того дерева на дороге.

— Так я пойду туда.

— Ладно. А я не пойду. Слишком жарко. Я и отсюда могу за тобой следить. Убежать тебе не удастся. Они тебя всегда узнают по платью. Ты одет в полковую форму. Любой пикет в Амбале притащит тебя назад раньше, чем ты успеешь выбежать отсюда.

Это не произвело на Кима особого впечатления, но он понимал, что одежда будет стеснять его, если он попытается убежать. Он поплёлся к дереву, стоявшему на повороте малолюдной дороги, и принялся глазеть на прохожих‑ туземцев. В большинстве своём это были слуги при казармах, члены самых низких каст. Ким окликнул метельщика, который незамедлительно ответил ему бессмысленной бранью, полагая, что европейский мальчик не поймёт его. Тихий, быстрый ответ вывел его из заблуждения. Ким вложил в эти слова всю свою скованную душу, обрадовавшись долгожданному случаю выругать кого‑ нибудь на самом знакомом ему языке.

— А теперь ступай к ближайшему базарному писцу и вели ему прийти сюда. Мне нужно написать письмо.

— Но… но какой же ты сын белого человека, если тебе нужен базарный писец? Разве в казармах нет школьного учителя?

— Есть. Такими, как он, весь ад набит. Делай, что тебе говорят, ты… ты… од! Твоя мать венчалась под корзинкой! Поклонник Лал‑ Бега (Ким знал, как зовут бога метельщиков), беги по моему делу, не то я с тобой поговорю. Метельщик поторопился уйти.

— У казармы под деревом стоит белый мальчик, только он не совсем белый мальчик, — заикаясь сообщил он первому базарному писцу, который попался ему на глаза. — Ты ему нужен.

— А он заплатит? — спросил щеголеватый писец, подбирая свой письменный столик, перья и сургуч, одно за другим по порядку.

— Не знаю. Он не похож на других мальчишек. Поди посмотри. Стоит того.

Ким приплясывал от нетерпения, когда худощавый молодой каятх появился на горизонте. Как только он подошёл так близко, что мог расслышать Кима, тот начал многословно ругать его.

— Сначала заплати, — сказал писец, — от скверных слов цена повысилась. Но кто ты такой? Одет так, а говоришь по‑ другому.

— Аха! Все это будет объяснено в письме, которое ты напишешь. Ты о такой истории и не слыхивал. Мне спешить некуда. Мне и другой писец напишет. Город Амбала кишит ими не меньше, чем Лахор.

— Четыре аны, — произнёс писец, усаживаясь на землю и расстилая коврик в тени опустевшего казарменного флигеля.

Ким машинально сел на корточки рядом с ним, как умеют сидеть только туземцы, и это несмотря на отвратительные, тесно облегающие штаны! Писец искоса взглянул на него.

— Такую цену спрашивай с сахибов, — сказал Ким, — а мне скажи настоящую.

— Полторы аны. Почём я знаю, что ты не убежишь, когда я напишу письмо?

— Я не имею права уйти дальше этого дерева, да и о марке нужно подумать.

— С марок я комиссионных не беру. Но спрашиваю ещё раз: из каких ты будешь, белый мальчик?

— Все это будет сказано в письме, а пишу я его Махбубу Али, торговцу лошадьми, в Кашмирский караван‑ сарай в Лахоре. Он мой друг.

— Одно чудо за другим — пробормотал писец, окуная в чернильницу заострённую камышовую палочку. — Писать на хинди?

— Конечно. Значит, Махбубу Али. Начинай! «Я ехал со стариком в поезде до Амбалы. В Амбале я передал сообщение о родословной гнедой кобылы». — После того, что Ким видел из сада, он отнюдь не хотел писать о белых жеребцах.

— Чуть‑ чуть помедленнее. А какое отношение имеет гнедая кобыла… Неужто это тот самый Махбуб Али — крупный торговец?

— Кому же ещё быть? Я у него служил. Набери ещё чернил. Дальше. «Как было приказано, так я и сделал. Потом мы пешком пошли в Бенарес, но на третий день я наткнулся на один полк». Написал?



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.