Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Песнь третья 3 страница



Чайки, остудите море, укройте крыльями мои горящие виски, я вгрызаюсь в ваши грязные перья, пожираю вашу пресную плоть, вытянув руки, измазанные лоснящимся сырым жиром. Пробейте мне клювами мочку уха и ключицу. Смешные и мудрые, вы парите неподвижно над тростником, согнутым, увлажненным ветром, я ползу по глине, с каждым рывком оставляя за собой клочок одежды, усеянный мухами, я радостно хватаю ваши лапы зубами и перекусываю их.

На берегу огромная чайка лежит на спине у костра, лапы в песке.

Я шел дни и ночи, страх вязал мне колени; я зарываюсь в теплое оперение, оно смыкается за моей спиной; пока я сплю, из перьев, из-под крыльев выползают блохи и ползают по моей руке; на заре я просыпаюсь, мой член стоит, прилипнув к влажным перьям, я занимаюсь любовью с чайкой.

Огонь потух, чайка жалобно кричит на песке ночи. В западной реке отразилась заря.

В купе, лицом к лицу, дрожа у окна, забрызганного утренним дерьмом младенца, два враждующих брата примирились под ночной стук колес; по подлеску мечутся фазаны, в расселинах чибисы отяжелели от росы:

— Там я узнал женщин. Одно слово — и они, перелетев над морем, задушат тебя во сне, на синей стене детской проступят картины битвы.

— А я сражался. Ты почитал меня, как короля; я больше не был им, я нес караульную службу, у ног моих — железное кольцо. Один солдат меня любит, я не хочу его, его губы и ладони распухли от крови. Я любил лишь чайку, принявшую меня. На заре она сказала: «Я — твоя мать» и умерла. Три дня и три ночи, зарывшись с головой в песок, я крутился у ее разлагающегося тела. На третий день я увидел в центре земли реку слез; высокие худые лодочники пытались баграми и веслами повернуть ее к богу. Люби, люби меня. Посмотри на эти свертки из плоти и крови, попавшие в сеть, люби, люби меня.

Могучая рука хватает свертки, открывает окно купе и бросает их на стрелку. Моя нога зажата кольцом…

Башмак часового опущен в родник; почувствовав холод на ноге, он дергается, дрожит, озирается вокруг, идет в будку. В глубине двора солдаты складывают на землю куски брезента, заполненные плотью и кровью, потирают ладони, вытирают их о бедра; капитан выкрикивает приказы и уходит в здание; перед его комнатой ждет часовой:

— Господин капитан, второй взвод захватил в патруле феля. Сейчас он в ванной комнате.

Капитан проводит ладонью по лбу, мнет в руках фуражку, снова надевает ее на голову; в ванной стоят три солдата и заместитель командира взвода, фель сидит, прислонившись головой к ванне, руки и ноги связаны, рот в крови, лицо черное, в кровавых струпьях копошатся мухи, на открытой груди — следы от подошв башмаков. Капитан допрашивает феля, тот молчит, он швыряет фуражку на плитки пола, потягивается, снимает китель, расстегивает пуговицы рубашки, поглаживает ладонью грудь, теплый трепет на волосках; в окно влетает птица, мечется по наполненной паром комнате, натыкаясь на трубы и краны; капитан склоняется над окном; птица на несколько мгновений застывает на голове пленного, у нее теплые перья, когти легонько скребут опухшую кожу, ее сердце бьется рядом с пульсирующей жилой. Капитан зарылся с головой в свежие виноградные листья, заместитель командира взвода стоит сзади, офицер подает знак, сержант подходит, облокачивается на окно. Внизу, под листьями лозы, цветы сирени клонятся под тяжестью вцепившихся в них скарабеев, купающихся в лунном свете.

— Вы раздали крестьянам муку? Поведение ваших людей во время операции?..

— Нормальное, уважительное, господин капитан, некоторые сажали детей к себе на колени. Эбер Лобато не прикасался к девушкам.

— Можете идти, я хочу поговорить с ним наедине.

— Будьте осторожны, господин капитан: парень хоть и худой, но мускулистый. Они уходят. Птица снова вспорхнула, фель сидит, опустив голову, капитан выпрямился, его башмак скользит на куске мыла; капитан стоит перед пленником, руки на бедрах. Он вынимает пистолет из кобуры, кладет его на белую табуретку. Он смотрит на ванну, думает о женском теле: одна нога еще в мыльной воде, другая ступает на синий квадратный коврик; лицо и глаза скрыты под копной волос, спадающей на плечи и грудь, на спине и колене — грязноватые мыльные потеки, влагалище на один миг касается края ванны…

— Как тебя зовут?

Фель поднимает глаза:

— Как тебя зовут? Ты еще ребенок… Дай, я посмотрю на тебя.

Маленький фель клонит голову на плечо, рот и глаза закрыты, тень от длинных черных ресниц лежит на щеках. Капитан бросает пистолет к двери, садится на табурет, потом склоняется над мальчиком, перерезает веревки на его запястьях, бросает нож в ванну; мальчик открывает глаза, снова закрывает, проводит руками по бедрам, пытается встать, но падает на колени. Капитан садится на корточки, развязывает веревки на ногах феля, касаясь плечом грязных лохмотьев мальчика, потом встает, идет к окну:

— Я не сделаю тебе ничего плохого. Я отослал тех, кто схватил тебя. Войне конец.

— Я не устал от огня и крови.

— А я устал. Счастливец, ты не утратил желания убивать.

— Хотите меня разжалобить.

Мальчик сжимает пальцами край ванны:

— Я буду молчать. Я молчу. Сдерите с меня кожу, мои жилы не дрогнут.

— Когда мне было столько лет, сколько сейчас тебе, меня пытали: снег лежит на крыше барака; три года я носил на руке, рядом со шрамами от собачьих клыков, лагерный номер. Подвешенное к трубе, мое тело вращалось в наполненной паром душевой; снаружи снег валил на ряды колючей проволоки и сторожевые вышки; приближалась весна. Две тысячи детей жили и умирали в этом аду. Вечером я лег на операционный стол, послушный, как зверек в жару; мы все любили этот закат, усыпляющую маску, маленькую смерть вдали от снега, холода, грязи, собак; над столом светила лампа. Когда я проснулся, в нос мне ударил пьянящий запах увядших цветов, я задыхался от крови; из соседнего зала доносились голоса, звяканье металла, бряцание оружия, шум колесиков, катящихся по кафелю; железная рука вцепилась мне в плечо, подняла меня и сбросила на пол; я собираю свои лохмотья, женщина в белом, пахнущем мылом халате визжит у двери, ее руки в крови, глаза ее мертвы; под лампой раскачиваются дужки весов, в стальной чашке блестят два окровавленных шарика; я смотрю на них, рука бьет меня по лицу, кольцо на пальце царапает мне щеку, я иду к двери, ступаю босыми ногами на снег, ветер сковывает мое тело: «Они что-то вырезали у меня внутри».

В бараке дети — между ног свисают черные, испачканные дерьмом лохмотья — ощупывают меня:

— Что они тебе отрезали?

— Где Пётр?

— Он не хотел больше работать, они бросили его на землю, раздавили очки у него на глазах, топтали его глаза каблуками, Петр поднялся, пошел, вытянув руки, вдоль рва, где сжигали трупы, они столкнули Петра, он упал в огонь, ударившись головой о горящую палку, они, крича, повернулись к нам, мы попятились, они подбежали, схватили Эрику, Сержа, Энн Букстр, потащили их, смеясь, к костру, малыши смеялись и плакали у нас в ногах, мы писались на них сверху, они бросили в огонь двадцать детей…

— Пётр умер, Пётр умер…

Закрыв голову руками, я падаю на свой тюфяк, соломинка щекочет мне нос, я вдыхаю запах Петра; под моим виском лежит колечко светлых волос.

Я уже не могу встать, я замерзаю, мое тело сотрясают удары. Однажды утром меня поднимают, дрожащие руки отрывают мои ладони от висков, меня выносят во двор, там кричат, машут руками дети, их лица испещрены полосками света, тени, морщин, по лагерю разъезжают джипы; я говорю: «Я хочу ходить».

Меня кладут на небольшой помост, высокий офицер, наклонившись, кладет мою руку себе на плечо, с другой стороны меня поддерживает женщина, я поднимаюсь на ноги и иду; на высохшем дереве поет птица; подгоняемые солдатами в белых касках, из операционной выходят закованные в цепи стражники; дети вдруг замолкают. Раздается приказ, на стражников накидывают огромное покрывало. Женщины и девушки ходят по двору с младенцами на руках, с носилками на плечах, мы протягиваем руки солдатам, что — то записывающим на деревянных табличках, мы показываем им наши татуировки, номера, выжженные раскаленным железом, солдаты отворачиваются…

Капитан внезапно склоняется над ванной, он побелел, его руки дрожат на фаянсе, юный повстанец поддерживает его, быстро хватает нож, лежащий на дне ванны, капитан блюет, уперев голову в кран; повстанец поднимает нож и вонзает его в шею офицера; приглушенный крик, большое тело рушится, задевая подбородком край ванны. Повстанец забрызганной кровью рукой отбрасывает нож на синее полотенце, хватает пистолет и выпрыгивает в окно, падает в куст сирени; подняв голову, он видит птицу, кружащую над его головой среди сорванных листьев и сломанных веток. Юный повстанец встает: «…нет, я не устал от крови», завязывает лохмотья вокруг живота и коленей и бежит, перепрыгивая через проволочные заграждения и рвы, сжимая в руке пистолет: «Нет, я не устал от крови. О кровь, я люблю тебя, кровь, молоко духа, семя ненависти, сперма, брызжущая в битве».

Его окровавленный рот блестит в тумане, слюна по кровавой коросте стекает на грудь, мальчик вытирает ее рукояткой пистолета.

Серж смотрит на капли дождя, стекающие по его босым ногам: «Ребенком я был так прекрасен; под моими бедрами — большой горячий камень, под моими ступнями — чистая, отливающая медью вода; на шее, как кольцо — меланхолия. Я был прекрасен, лик мой чист. Слишком любим. Слишком красив. Потом началось — подчинение, ложь, безразличие, скупость, ревность, нежелание видеть других так же ясно, как себя, сомнение, сомнение… над моей головой свистит копье, брошенное из ельника. К моему камню приходят, чтобы молиться на меня; мужчина вынырнул из воды и поцеловал мне ногу. Я выхожу на берег, сажусь, обнаженная женщина прислоняется животом к моей спине. Но я отталкиваю мужчину и женщину, мою синюю рубаху раздувает ветер, женщина падает в обгоревшие ветви; все заслонки плотины в излучине реки сдерживают напор тяжелой золотистой воды, скарабеи раздвигают заслонки, ржавое железо звенит над водой, твои тяжелые бедра, затянутые в бархат, я сжимаю их руками, в их извивах — живое тепло, оно сжигает мой мозг, мои губы ищут щель, чтобы впиться в твое тело, в твое сердце».

…Он встает, поднимается вверх по площадке, входит во дворец, проходит по галерее: два солдата, голые по пояс, играют в настольный теннис в рассеянном свете бури. Серж поднимается в комнаты. На лестнице он обгоняет солдата, несущего на подносе чай, на его свитере цвета хаки блестит золотая медаль. Серж смотрит на него, солдат говорит:

— Я иду к губернатору. Стараемся ему угождать во всем! А ты что здесь делаешь? Я здесь уже месяц и все время вижу, как ты шляешься повсюду без дела…

Серж молчит, капля дождевой воды скатывается с его ресницы на щеку, он бежит по ступеням; поднявшись на площадку выше, он останавливается, засовывает палец под ремень, склоняется к солдату, насыщенный чайным ароматом пар обволакивает его лицо:

— У тебя есть любимая женщина? Солдат поднял голову:

— Да, она ждет меня в метрополии.

— Сколько ей лет?

— Восемнадцать, как и мне.

— Ты мог бы полюбить зрелую женщину?

— Они, конечно, опытнее в постели, но молодых нужно всему обучать, это ведь возбуждает, а? А потом они пробуют, щупают…

Серж вздрагивает. Убегает:

— Она не женщина, она не женщина, я спрошу его, спал ли он с ней, она не женщина, он взял ее из приюта…

Юноша идет по коридору, сердце его учащенно бьется, он подходит к спальне Эмилианы, дверь приоткрыта, он прислоняется к стене, капли дождя, как капли крови, сохнут на его ногах; тяжело дыша, он проводит ладонью по груди, сжимает клокочущее горло, кровь отливает от его коленей, от запястий, он поворачивает голову. Прижав ее к стене, он стоит, скрестив ноги, засунув руку в карманы, ресницы скребут по стене. Серж вынимает пахнущую апельсином руку из кармана, погружает ее под мышку, чешет мокрую от пота спину.

— Эмилиана, Эмилиана…

Порыв ветра открывает ставень в спальне, Серж слышит шорох штор; в саду спаривающиеся насекомые сталкиваются на лету, мерцают камни и цветы, небесная синева стекает по красной черепице, по золоту стен.

— Эмилиана, Эмилиана…

В глубине коридора появились двое часовых, за ними генерал. На другом конце — солдат с подносом; часовые проходят мимо Сержа, идущий следом генерал останавливается, гладит его по щеке, Серж поворачивает к нему голову, двое часовых на пороге кабинета губернатора разговаривают с солдатом.

— Я хочу попытаться убедить твоего отца подавить бунт.

— Папа так устал, оставьте его в покое.

— Ты тоже мечтаешь о мире, а вот твой друг Одри сейчас в Элё. Я первый обнял его после преступления, которое он совершил. Ты видел труп его отца, его разрезанное горло?

— Вам, чтобы жить, нужна кровь.

— Серж, твою мать похоронили красивой, белой, нарядной.

— Я знаю, по ночам я ходил в город; вместе с Одри мы видели смерть, кровь, грязь, червей; вместе с Одри мы подбирали брошенных детей, ваши солдаты нас не видели.

— И ты отводил их к кардиналу, старому развратнику…

— Кардинал их не трогает.

— Ты слишком чист. Серж снова отворачивается к стене, генерал гладит его по плечу:

— Не трогайте меня…

Генерал и три солдата входят в комнату губернатора. Из спальни доносится зов, как стон:

— Серж, это ты? Войди, я так несчастна…

Проскользнув в дверь, юноша медленно проходит через спальню; молодая женщина лежит в полутьме на кровати; на туалетном столике блестят серьги и флаконы; Эмилиана вздыхает под пологом, протягивает руку, Серж подходит к кровати, поднимает полог, садится на край ложа, кладет свою ладонь на ее ладонь.

— Я так несчастна, всю свою жизнь я была несчастна…

Юноша встает, пот течет по его бедрам и икрам, он закрывает дверь, возвращается, садится, лицо женщины едва различимо сквозь туман из пота и слез. Блестят лишь губы, нос, глаза, слюна и пот на дрожащих ноздрях, слезы в уголках глаз. Юноша, продолжая сжимать ладонь Эмилианы, склоняется над ней. полог трет его руку, воспламеняет ее.

— Не надо, Серж, не надо, это несправедливо, как я могу не любить тебя, твою молодость, твое тело, твою кожу, твою неуклюжесть… оставь меня, оставь, о, какой ты горячий!

— Не говори ничего, молчи, я решился, молчи, обними мою шею, мою грудь, не бойся меня, делай то, что я тебе скажу, обними, сожми меня руками, моя дорогая…

— Мой щеночек.

— Эмилиана…

— Да.

Он наклоняется над ней, над ее грудью, вздымающейся в полутьме, он тянется к ней, но Эмилиана нежно отстраняет его ладонь, их пальцы соприкасаются, переплетаются, поднимаются к пологу, Серж касается губами ее запястья, Эмилиана, вздрогнув, отнимает руку, Серж ловит ее и прижимает к своей груди, ладони Эмилианы скользят по его мокрой от пота рубашке, юноша падает на кровать, его колени, на миг поднявшись, распрямляются на простыне, затылок обнимает теплая подушка; рубашка больно трется о его соски, он расстегивает ее одной рукой, другой, сжимая руку Эмилианы, проводит кончиками пальцев по своей груди, скользя тыльной стороной ладони по перламутровым пуговицам; Эмилиана опускает их сплетенные руки на свою грудь, Серж освобождает свою руку, гладит запястье Эмилианы, потом ворот ее платья, накрывает ладонью ее грудь, стягивая пальцами ткань, грудь поднимается, бьется под его ладонью. Эмилиана откидывает голову на подушку, Серж смотрит, как поворачивается ее профиль, как свет обволакивает его, словно заря — маслянистое мерцающее море; рука юноши вжимает ее плечо в постель, ладонь обнажает грудь, Эмилиана вздыхает, юноша шевелит бедрами, его сандалии спадают на пол, он перекатывается на бок, охватив ногами бедра Эмилианы, она лежит неподвижно, Серж вынимает ладонь из-под рубахи и накрывает ею другую грудь Эмилианы, прижимается губами к ее плечу, кусает пропитанное потом полотно; по ее шее струится пот, жилы напряжены, Серж целует ее шею, слюна мешается с потом, рука женщины поднимается к пологу, опускается на щеку Сержа, на его глаза; снаружи, вдали, под сияющим солнцем, свинцовые воды и травы обнимают голый остров, матросские фуражки бьются у пирса, в синих лесах блистают рыбы:

— Эмилиана, посмотри на меня. Солнце растит камни, они падают на пол, свистят в небе, срезают верхушки деревьев, взрываются над водой. Серж, не оставляй меня одну в пустыне, под пальмами этого острова. Повелевай, войди в мою жизнь, ласкай меня, разорви мою грудь, дотронься до сердца, целуй его, ласкай его, я мертва. Твой язык на моих веках, на моих ресницах, я слизываю языком твои слезы, мои губы скользят по твоим щекам, по твоим губам, ощущают твои твердые зубы, под ними клокочет слюна, как пена ночного водопада. Тебя похищает повстанец, целый год ты живешь среди дикарей в военной форме, они пляшут перед тобой, блестят их ноги, затянутые в грязную ткань, они приближаются, ты ощущаешь на своей груди их дыхание, ты наслаждаешься прохладой их животов с прижатыми к ним ладонями. Ночью между тобой и самым красивым из них лежит винтовка, на его приоткрытых губах блестит ворованный сахар, ты прижимаешься к ним своими губами. На заре ты кричишь, плачешь, он, лежа на тебе, вцепился зубами в твой крик, в твое сердце. Это я; твоя грудь на рассвете, пролетающий ветер сушит молоко на твоих губах. Ты кормишь молоком повстанцев, они сосут, лежа у твоих ног, в волосах — еловые иголки, башмаки скребут по замерзшей земле; ветер, кружась вокруг солнца, стирает его, заковывает в лед.

Серж лежит на Эмилиане, сжимая локтями ее бока, его пылающая грудь вздымается над обнаженной грудью женщины, его ладони накрывают ее рот, она улыбается, опускает глаза, тянется к нему губами; живот юноши трепещет, простыня сползает на пол:

— Не спи, не спи…

Но она засыпает, дрожа, ее ресницы трепещут под ладонями юноши. Серж будит ее, лаская соски языком, поворачивает голову и скользит стрижеными волосами по ее плечу, потом поднимается над ней на колени, пальцами, слипшимися от пота, текущего между их телами, медленно расстегивает ее платье — и пламя объемлет его, он неистово ласкает ее груди, живот, потом его мятущиеся, вздрагивающие ладони опускаются и ласкают разом свежую трепещущую вагину Эмилианы и его член, омытый едким потом под легкой тканью шортов; он расстегивает ширинку, запускает ладонь под белую натянувшуюся ткань плавок, достает член и направляет его в пах Эмилианы, натянувшаяся ткань удерживает яйца; отвердевший член касается нежной светлой пряди на ее лобке. Юноша смеется и вздрагивает; его рубашка развевается над грудью Эмилианы; пола волочится по левой груди, сверкают перламутровые пуговицы, с шеи юноши капает пот; блестит золотой медальон Сержа, Эмилиана, приоткрыв губы, ловит его ртом, сжимает зубами, тянет, голова Сержа склоняется к ней, она выпускает цепочку, обвившуюся вокруг его подбородка, тянется к нему губами, юноша целует их, его язык проникает в ее рот, обшаривает десны, зубы, нёбо; Эмилиана прячет свой язык, но язык юноши обвивается вокруг него, на их губах клокочет пена, Эмилиана обнимает Сержа, смыкает руки на его спине, на его пояснице, член юноши входит в нее, из их глаз на подушку брызжут слезы, она запрокидывает голову, стонет, ее пальцы вцепились в ткань его шортов, в пояс, отталкивают его бедра; охваченная желанием, она выгибается ему навстречу; ее ногти царапают ткань шортов, ладони поднимаются к поясу, цепляются за лямки, потом, спустив шорты, скользят по его коже, пальцы ощупывают, ногти царапают потные ягодицы; она ощущает трепет, биение, неутомимую скрытую работу его члена; мышцы Сержа устало обмякают, он понемногу освобождается от спермы и от желания, судорожные движения стихают; пот на их телах остывает, между их животами, как льдинка, зажата лужица спермы; их объятия слабеют, становятся нежнее, их покидает исступление; оно, словно пар, поднимается к увлажненному пологу от их сплетенных тел, трепещущих, как раздавленные насекомые; их ноги разгибаются, как луки, только жилы слегка дрожат. Серж смотрит на Эмилиану; она бледна, щеки и ноздри ввалились, она уже дремлет; юноша наклоняется, слизывает слезы, остановленные сном на щеках; он медленно отстраняется, застывая при каждом ее движении, ложится сбоку от нее на краю кровати, член высунулся из ширинки, живот и подъем бедра липкие от спермы, пряжка ремня блестит на ляжке.

Он встает, соскальзывает с постели, застегивает пояс, нащупывает ногами сандалии, тонкая струйка спермы стекает из шортов на колено; он смотрит на Эмилиану: она спит голая на смятой простыне, ее грудь безмятежно вздымается, приоткрытые губы, иссушенные дыханием, дрожат, как свежие листья на ветерке после дождя и бури, одна ладонь лежит на лобке, другая — между грудей. Серж наклоняется, подбирает простыню, накрывает Эмилиану до шеи; делает шаг назад, член снова встает; Серж подходит к кровати, кладет ладонь на грудь Эмилианы, скрытую простыней, гладит ее; натянутая ткань спадает, соски трепещут под пальцами юноши. Снаружи задувает песчаный ветер. Юноша бледнеет, вытирает ладонью лоб, губы; задыхаясь, он опирается о стену, потом, оттолкнувшись от стены, бежит в туалет, склоняется над унитазом, блюет, двумя руками сжимая фаянс; окно спальни шумно захлопывается, закрывая красное облако; его дыхание над сплющенным островом обжигает воду, пот влюбленных, глаза больных детей, раскрытые влагалища шлюх на порогах борделей; песок заносит косы и серпы, пронзает зубы, зубы во рту крошатся, словно они из песка.

Влюбленные, статуи, скалы, вставайте… катитесь к морю… рыбы и соль съедят ржавчину, прикипевшую к вашим телам; поршни, карбюраторы, оси, колеса, крутитесь, впрыскивайте вхолостую под вечным солнцем, лапы, усики, клешни, зубы, иглы, лезвия, копья, члены, вздымайтесь; слезы и расплавленный свинец, ослепите покаявшегося палача. Облака и дым, бейтесь, как сердце, надо мной; песчаная буря, раскаленный пепел, кожа зверей и людей сыпется с неба, как пыль; от любовных объятий нам остается лишь горсточка пыли, да блевотина на стекле.

— Серж, ты здесь? Что ты делаешь? Ты болен…

Он встает, оборачивается, вытирая ладонью рот, глаза опущены, колени дрожат; сквозь стеклянную дверь ванной он видит лежащую на кровати Эмилиану, простыня отброшена к ногам, смятое платье лежит рядом — голая, дрожащая, пришпиленная бабочка, черные ресницы дрожат; дверь спальни захлопнута ветром. Эмилиана встает, надевает платье, не застегивая, идет в ванну, Серж прислонился к стене, скрестив руки за спиной. Эмилиана застегивает платье на животе, скользит взглядом по опущенным глазам Сержа, подходит к умывальнику, опускает голову перед зеркалом, поправляет волосы на висках и за ушами; в зеркале справа от себя она видит юношу, прислонившегося к стене, он скрестил ноги, шорты смяты, рубашка расстегнута, лоб блестит; он поднимает глаза:

— Я ухожу.

И, шатаясь, идет к двери.

— Нет, останься, подойди к зеркалу.

Она удерживает его за руку, юноша возвращается; они стоят рядом перед зеркалом, его стриженый висок у ее черных горячих волос; пуговица с ворота ее платья обрывается и падает в умывальник:

— Посмотри, как ты меня замучил: щеки впалые, у меня больше нет сил…

Она улыбается; Серж обнимает ее за талию, по его ладони скользят тяжелые, влажные груди; она застегивает полы платья на бедрах, потом на груди.

Он, дрожащий, истомленный, целует ее ухо под прядью волос:

— Оставь меня, Серджио, вдруг папа войдет?..

— Он увидит тебя такой усталой…

— У тебя руки, как у него… ты обнимаешь, целуешь, как он… Она подносит к виску руку и отстраняет его губы.

Они стоят перед умывальником, обнимаются у красного окна; песок, принесенный ветром, обрушивается в трубы, крутится в кустах роз, покрывает воду бассейна, оперение птиц; во дворах нижнего города петухи кричат, пытаясь взлететь против ветра; пять лисиц пролезают под натянутой проволокой и бросаются на сидящих кур, дрожащих, засыпанных песком, куры беззвучно позволяют перегрызть себе горло; ладони Сержа сжимают горло Эмилианы, они смеются, резвятся, хватают друг друга за колени, за грудь, за бедра… целуют глаза; из открытого до упора крана течет красная вода, Эмилиана набирает воду в ладонь и брызжет ею между ног юноши, он гладит мокрые шорты и прижимает ладонь к ее щеке; они вздрагивают, краснеют, Серж проводит ладонью между грудей Эмилианы, его внезапно напрягшаяся рука грубо расталкивает груди, спускается вниз, к животу, ногти скребут пупок, ладонь поднимается, щиплет сосок; тело молодой женщины вздрагивает, она испускает приглушенный крик:

— О! Серджио!

Из ее глаз текут слезы, он не видит их, его ладонь обнимает грудь, его губы, его зубы впились в рот Эмилианы, на них стекают слезы, он отстраняется, видит, что она плачет, его ладонь отпускает грудь, он разжимает объятия; он стоит, кусая пальцы, лицом к стене в углу комнаты; потом поворачивается:

— Прости меня.

Она стоит неподвижно в красноватом свете окна, застегивает пуговицы внизу и вверху платья, ее блестящие глаза смотрят на него:

— Подойди к зеркалу; прости и ты меня.

Он подходит к ней, она наклоняется, их плечи соприкасаются:

— Когда меня в моей постели охватывало желание, я уступала ему, потом я подходила к зеркалу, мое тело горело, ладони пылали, я смотрела себе в глаза — они никогда не опускались — мне было стыдно, но я не закрывала глаз: это ты меня освободил, это ты…

— Теперь уходи, оставь меня…

— Этим вечером я приду опять; ты ведь поедешь с нами в Элё? Приходи вечером к морю! Теперь мне наплевать на Фабиану!

— Ты так счастлив, ты причинил мне такую боль! Ты лишь начинаешь свою жизнь, я — твоя первая радость, ты — мое первое страдание…

Она отталкивает его и задергивает полотняный занавес; он неподвижно стоит рядом, паркет скрипит под его сандалиями, он слышит биение капель по плитке и мерный шум струящейся воды:

— Вода течет по ее плечам, по спине, по груди, она счастлива.

Окно с шумом открывается, красный песок блестит на паркете, на стекле, вокруг сандалий Сержа, юноша подходит к окну, закрыв глаза, склоняет голову, ноздри щиплет песок; положив ладонь на затылок, он трясет головой; по его плечу скользит маленький нож, Серж отскакивает, поднимает занавеску ванной комнаты, встает на бельевую корзину, створка окна хлопает по влажной от пара плитке, он выглядывает, бурая тень срывается с дикого винограда, катится по гравию, встает и убегает: это босой мальчик, одетый в мешок с отверстиями для шеи и рук, он оборачивается, плюет в сторону Сержа, бежит вдоль розовых кустов. Серж замечает часового, бегущего по галерее стены, солдат поднимает винтовку, целится в мальчика:

— Не стреляйте!

Серж вылезает в окно и спрыгивает в сад, бежит за мальчиком, солдат, прищурив правый глаз, прижавшись щекой к прикладу, целится, стреляет, мальчик подпрыгивает, бросается в кусты самшита, солдат стреляет снова.

Пуля пробивает плечо Сержа, другая царапает его бедро, третья дробит правое колено, Серж падает у края бассейна, красные рыбы шевелят плавниками под лесенкой, уходящей ступеньками в ил; солдат опускает винтовку; испугавшись, он спрыгивает с внешней стороны стены и убегает по улицам верхнего города. Мальчик вылезает из кустов, бежит к стене, карабкается наверх, соскальзывает по наклонной крыше и спрыгивает на улицу.

Отец держит голову Сержа, тот стонет; наполненный кровью рот то надувается, то опадает, как у играющего на флейте, кровь хлюпает между губами; посреди лужайки лежит труп большой хищной птицы, высохший на солнце; мальчик, пахнущий самшитом, бежит по переулку, стуча пятками по мостовой, он отталкивает загородку хлева, входит, идет на ощупь, ударяясь лбом о столбы, в темноте, единственная дверь закрылась. Он идет, привлеченный дыханием животных, спотыкаясь о коровьи копыта, залезает на кучу навоза, садится, дрожа, прижимается к животным, ждет; по канавке в середине хлева журчит навозная жижа, его плечо касается коровьего глаза, корова мотает головой и мычит.

Мальчик сидит так до вечера, потом встает, идет к двери, приотворяет ее; внизу, по улице, еще белой от солнца, идет на цыпочках солдат; подняв глаза, он замечает мальчика, тот прячет голову в тень хлева, но солдат уже идет к двери, приклад винтовки, висящей на ремне, бьет его по бедру; на двери, внизу, темно — красной краской написано: «Десант смерти».

Мальчик прячется за коровой, подбородок, живот и колени в навозе, висок прижат к морде животного; он думает о ноже, тогда, днем, блеснувшем на окне, он сжимает и разжимает ладонь, словно силясь ощутить холод лезвия; дверь открывается, мальчик видит на фоне солнечной улицы очертания бедер, расставленные ноги, складки ткани в паху, приклад и блестящий ствол винтовки; мальчик, лежа, как краб, зарывается в навоз, продавливает его животом и коленями, солома колет его ноздри и веки, жижа липнет к губам, ресницам, стриженым волосам и кровавым струпьям на голове, он задыхается, солдат оборачивается, видит полуголого мальчика рядом с неподвижно стоящей коровой, его извивающуюся спину, голый зад, грязные ступни, измазанные навозом колени; сжав зубы, он смотрит налево, направо, замечает стоящие за дверью вилы, хватает их, подбрасывает в руке, выставляет вперед и кидается на мальчика.

Мальчик выпрямляется, встает, скользя руками по навозу, бежит в тень, в глубину хлева, солдат преследует его, тычет вилы в тень, ударяясь лбом о столбы; взлетевший петух, вздымая сухую навозную пыль, машет крыльями над солдатом, путается в ремне, кричит, вцепившись когтями в погоны, соскальзывает по гимнастерке, на один миг складчатый прохладный гребень касается губ солдата; он сталкивает петуха свободной рукой, тот, крича, падает и, проскользнув между его ног, бежит к двери, распушив перья; солдат бормочет: «Блядский петух» и кидает вилы.

Крик, мальчик падает, его пятка зажата между двумя зубьями и приколота к земле, солдат рычит, бьет себя по груди, падает в темноте на мальчика. Мальчик отбивается, солдат откидывает голову назад; прижав его к земле коленями, он бьет мальчика по лицу:



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.