Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Глава девятая. ЭКЗАМЕН ВЫДЕРЖАН!



Глава девятая

ЭКЗАМЕН ВЫДЕРЖАН!

 

 

 

«Милая мама!

Я дал тебе слово и пишу. Вчера прибыл к месту назначения. Доехал, как говорят, в рекордно короткий срок. Дорогой было трудновато, но терпимо. Сначала ехал в теплушке с паровозными бригадами. Какие люди, мама! Когда они узнали, что я еду на фронт из госпиталя, то заявили мне:

– Мало времени тебе придется ехать с нами, но ты пользуйся случаем и набирайся сил. Береги хлеб и ешь с нами!

И я еп с ними. У них дорогой сбежал кочегар (ведь есть же на свете такие подлецы! ), и они его паёк отдавали мне.

А когда вышел на узловой станции, чтобы сесть в другой поезд, то только ахнул! Даже стоять негде. Подумал и пошел к начальнику станции. Тот мне и говорит: «Если хочешь отдохнуть, то иди в наш медпункт. Там сейчас сидит один полковник. Может, он тебя пустит! »

Почему бы ему не пустить меня? Что он, не наш, не советский? Чудаки люди! Думают, что раз большой человек, то и разговаривать с другими не будет! Одним словом, разговорились мы с ним и дальше ехали вместе.

Со мной вместе в Наркомат прибыл один старший лейтенант. Он что‑ то очень долго ехал сюда, и ему сделали замечание. Так он набрался нахальства и начал оправдываться: «Никто не берет! » Врёт! Самым бессовестным образом врёт! Кругом свои люди, они рады помочь, но сейчас у всех столько работы, что им трудно волноваться еще и за других. Нужно самому проявить инициативу – и они с радостью помогут.

В наркомате мне сказали, что назначение получу завтра. Значит, завтра докончу письмо и отправлю.

Милая мама! Видишь, как у меня все получается! Собирался отправить письмо двадцать первого ноября, а делаю это лишь сегодня, то есть шестнадцатого декабря. Уж видно, так и не научусь я писать письма и теперь решил вести дневник. В него я могу записывать все, а в письме – и сам не знаю что. Получается не письмо, а какое‑ то официальное донесение.

Податель этого письма очень хороший человек… Правда, он не моряк, но все равно человек хороший.

Крепко целую тебя. Михаил».

 

Мария Романовна совсем забыла о том человеке, который передал ей письмо и дневник Михаила. Лишь прочитав последние слова, смахнула непрошенную слезу и взглянула в его сторону. Тот спал положив голову на стол. Меховая шапка свалилась с его головы и лежала на полу, блестя влажной подкладкой.

Правый, пустой, рукав шинели был заткнут в карман, а левая рука висела как плеть, словно потянулся солдат за шапкой, а поднять ее и не смог. Осилил солдата сон. Может, и Михаил спит так же…

Мария Романовна расправила постель, уложила гостя и снова, надвинув очки на нос, склонилась над письмом сына. Написано все было торопливой рукой, где карандашом, а где и чернилами. Некоторые слова стерлись, трудно понять, что писал Михаил, но мать упорно шевелила губами, пыталась разобрать каждую букву.

 

«22 ноября.

Решил писать дневник. Буду заносить в него свои впечатления, а потом, вместо письма, отправлять маме. Начну по порядку.

Вчера снова вызвали в наркомат и дали назначение в бригаду морской пехоты под Москву. Я согласился. Говорят, что сна сформирована из балтийцев. Может, своих встречу? Спрашивал о Лёне. Назначен в Сталинград. Что он там будет делать? Не знаю.

Меня снова обмундировали. Сдан на склад галифе и сразу почувствовал себя увереннее. А вот сапоги жалко, В них зимой теплее, чем в ботинках.

В бригаду должны идти машины, и я жду их. Хоть ездить по железной дороге и можно, но лучше пока обходиться без нее.

Был в домике, в котором жил Владимир Ильич».

 

На этом записи обрывались. Мария Романовна снова осмотрела конверт – нет ли там еще хоть нескольких строчек, а погом опять взялась за письмо сына. Ей хотелось читать, без конца смотреть на родной почерк.

 

 

Бегут полуторки по снежному полю. В кабине машины сидит Норкин. В школе он изучал географию. Он знал названия городов, рек, знал, что лежат под поверхностью земли пласты лоснящегося каменного угля, железная руда, медный колчедан, нефть, искрятся крупинки золота, горят разноцветными огнями драгоценные камни и уральские самоцветы. Знал, что плещется в реках рыба, живой стеной становится она поперек реки во время нереста, а в лесах много ценного зверя.

Теперь он видел, что не это главное богатство Родины. Люди, советские люди – вот ее бесценный клад.

К районным центрам, ныряя на снежных ухабах, идут обозы. Рядом с санями шагают женщины. Из‑ под брезента, которым укрыта поклажа, высовываются полушубки, валенки, ящики посылок. На некоторых посылках адреса: «Самому храброму» или «Самому смелому». Но это на некоторых. На большинстве – лаконичная надпись: «На фронт». Посылающему одинаково дороги все солдаты. Да и зачем писать: «Самому храброму»? Сегодня он не самый храбрый, а завтра будет им! Может, еще не было такого случая, чтобы солдат смог полностью проявить себя, может, не пришло еще время расцвета его солдатской славы?

А обозы идут. Это подарок народа своей армии.

С лопатами на плече, как в строю, шагают люди. Они идут расчищать заносы на дорогах. И вот снова бегут по Ним эшелоны, машины, из вагонов и кузовов высовываются красноармейцы, улыбаются, машут рукой. На платформах, проносящихся мимо, что‑ то закрытое чехлами Чем больше таких платформ, тем радостнее лица советских людей. Это гоже подарок народа своей армии.

Сотни людей копошатся на снежном поле. Слышны смех, беззлобная ругань и знакомая многим поколениям «Дубинушка». Твердая как камень, промерзшая земля неохотно уступает ударам ломов. Человек упрямее, сильнее ее! Возникает котлован – и закладывается фундамент нового завода.

Стоило машине завязнуть в снегу – ее тотчас окружали люди, упирались в нее плечами и выталкивали на укатанную дорогу.

– Давай, милая! Жми!

В каждом доме, куда заходил Михаил во время коротких остановок, хозяйка, после приветствия, подходила к печке, и на столе появлялось все, что она успевала приготовить за короткий срок.

– Кушай, соколик!

В Москву машины не зашли, а обогнули ее справа.

Все чаще стали попадаться воинские части. По дорогам, изрытым гусеницами танков, тягачи неторопливо тащили тяжелые пушки.

– Ого! Это вам не июнь! – заерзал Михаил, потирая руки.

– Еще и не то увидите, – ответил шофер.

И везде, куда только мог проникнуть взгляд, стояли замаскированные орудия, танки, машины. Около них сновали люди. Шла учеба. Везде, во всем, чувствовались образцовый порядок, зоркий глаз и умелая, твердая рука.

– Сразу видно, Москва жива! Порядочек! – вырвалось у Михаила.

– Тут, брат, такой комуфлет подготовлен, – откликнулся шофер и многозначительно подмигнул Норкину, как заговорщику.

Вечером, когда луна поднялась над замерзшим лесом, остановились в деревне.

– Вот и приехали, – сказал шофер. – Вам теперь вон в тот домик, а мы свернем в сторону. Счастливо.

– Будь здоров, – ответил Михаил, пожал руку шофера и, закинув за плечи вещевой мешок, пошел по улице. Мороз крепчал. Все было подернуто дымкой. Защипало нос.

«Изнежился в госпитале, – подумал Норкин. – Ну, да это дело поправимое!.. Куда же идти? »

Пусто на улице. Даже полоски света не выбиваются из темных окон. Норкин в нерешительности остановился и осмотрелся. На противоположной стороне, около домика, окруженного палисадником, прохаживался человек. Михаил перешел улицу и направился к нему.

– Стой! Кто идет?

– Мне нужно в штаб.

– Стой! Разводящего вызову. – Человек, оказавшийся часовым, поднес к губам свисток.

Открылась дверь соседнего домика, и к Норкину подошел матрос в полушубке и с автоматом на груди.

– Кто вы? Предъявите документы.

– Я – лейтенант. Назначен командиром в вашу бригаду.

– А‑ а‑ а… Чего останавливаешь? На разводе был, а инструкцию не знаешь? Ведь по‑ русски было сказано, чтобы своих командиров пропускать без проверки.

– У него шапка армейская, ну я и ошибся…

От замечания разводящего и оправданий матроса на Норкина повеяло чем‑ то дорогим и близким, Он снова попал в свою семью.

– Идите за мной, товарищ лейтенант.

В комнате, куда вошел Норкин, было накурено. Словно синеватая дымка наполнила ее. На столе горела керосиновая лампа.

– Разрешите обратиться, товарищ капитан первого ранга? – спросил разводящий.

Один из командиров, сидевших за столом, приподнял голову.

– Тут, – начал было разводящий, но Норкин перебил его:

– Товарищ капитан первого ранга, лейтенант Норкин прибыл в ваше распоряжение.

Командиры зашевелились, повернулись в сторону Норкина, а командир бригады вышел из‑ за стола и пошел к нему.

– Очень хорошо! Прибыли вовремя… Александров, – сказал он, протягивая руку. – Ну‑ ка, давайте поближе к свету и посмотрим друг на друга.

Норкин снял мешок и посмотрел по сторонам, выбирая для него место.

– Давайте мне, – прошептал матрос, по‑ прежнему стоявший у порога. – Я положу его.

– Знакомьтесь. Вот комиссар… Начальник штаба… Наш «нарком снабжения»… Мой адъютант.

Среди командиров знакомых не было, и Норкин ограничился официальным приветствием.

– Вот мое направление, – сказал Михаил, чтобы прервать неприятное для него бесцеремонное разглядывание, и протянул пакет.

– Ого! Да вы уже воевали! – обрадовался капитан первого ранга, прочитав командировочное. – Где? Когда?

– Командиром роты в батальоне Кулакова. Ленинградский фронт.

Командир бригады буркнул что‑ то неопределенное и посмотрел на начальника штаба. Тот пожал плечами.

– Расскажите, пожалуйста, о себе, – попросил ко‑; миссар.

Что мог рассказать Норкин о сеое? Учился в училище, как, наверное, учился и командир бригады, а поэтому он говорил о батальоне Кулакова. Рассказал и о Лебедеве. Даже показал его рекомендацию, уже протертую на сгибах.

– Так… Н‑ д‑ а… Дела. Слушай, а нет у нас ничего другого? – спросил командир бригады у начальника штаба.

– Ничего, – ответил тот и развел руками, словно хотел сказать: «Сам понимаю, да нет! ».

– Немного неладно получается… Будем говорить прямо: мы рады, что к нам прислали командира с боевым опытом. Ведь мы еще не воевали, – словно извинился капитан первого ранга. – Дело все в том, что бригада укомплектована командирами. Есть вакантная должность командира взвода разведки. – Командир бригады сделал особое ударение на слове «взвод». – Конечно, нет оснований понижать вас в должности, но ни роты, ни батальона мы вам дать пока не можем… Выбирайте. Если согласны – принимайте взвод, а нет – насильно мил не будешь… Вы можете настаивать на сохранении за вами прежней должности.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… Опять начинать с командира взвода!..

Норкин приподнял голову и встретился с глазами комиссара. В них вопрос: «Что ты скажешь? ». Этот же вопрос и в глазах командира бригады.

– Где размещается взвод?

– Остаешься? – спросил командир бригады.

– Сегодня посмотрю на людей, а с утра и за работу.

– Уф! Как гора с плеч! Теперь у меня бригада полностью укомплектована! Снимай полушубок и давай пить чай. Шампанским угощать не буду, а водочки с дороги дам.

– Спасибо, но я хотел бы немного отдохнуть…

– И отдохнешь! Сегодня задерживать не стану, а завтра в двадцать ноль‑ ноль как из пушки!.. Посидим, поговорим… Ведь Кулаков‑ то мне дружком был… Ну, вздохами дела не поправишь. Максимов!

Из соседней комнаты выглянул магрос.

– Быстро, как по срочному погружению, по сто грамм на брата!

На столе появился черный хлеб, нарезанный флотскими ломтями – не такими, сквозь которые собеседника разглядывать можно, а такими, что съешь один – и больше не захочешь. Рядом с ними – колбаса, селедка.

– Особым богатством не располагаем, но и не прибедняемся… Ну, выпьем за наступление!

Михаил приготовился слушать, но командир бригады поднял рюмку и кивнул головой.

– Теперь отдыхай, а завтра ровно в двадцать быть здесь. Иванов, ты сам проводи в школу командира разведки.

– Есть проводить командира разведки, – ответил матрос, взял мешок Норкина и пропустил лейтенанта вперед.

Когда Норкин вошел в класс – там на полу на разостланных шинелях и полушубках лежали матросы. В нос ударил специфический запах махорки, испарений грязного белья.

Несколько человек взглянули на вошедших и отвернулись. В шуме голосов невозможно было понять, о чем говорили матросы, но ругательства, как мячи, летали из одного угла в другой. Хлебные корки, окурки и пустые банки из‑ под консервов валяллсь в углу около печкн. «У‑ у‑ у, свинарник какой! » – подумал Норкин.

Раздражение невольно все больше и больше овладевало Норкиным. Он нахмурился, подошел к одному из матросов и сказал, остановившись над ним:

– Встать!

Тот нехотя поднялся.

– Командуйте встать. Ну! Не ждите вторичного приказания!

– У меня голосу нет. Ангина, – ответил матрос хриплым голосом, а глаза его смеялись.

У Михаила начало темнеть перед глазами, задрожали колени. «Нервы надо лечить», – подумал он и, чтобы немного успокоиться, внимательно посмотрел на матроса.

Худощавое, продолговатое лицо с правильными чертами. Над вырезом тельняшки видны тонкие, мальчишеские ключицы. Длинные пальцы с большими ногтями. Огромные клинья в неглаженных брюках. И в дополнение картины – колечко волос, висящее над правым глазом.

Михаил осматривал матроса, а тот постепенно, по мере движения глаз лейтенанта, изменял положение тела. Было что‑ то во взгляде этого человека в полушубке такое, что усмешка сама слетела с лица, руки опустились по швам, а ноги сжались и выпрямились.

– Ну?

– Встать! – робко крикнул матрос.

Говор на мгновение притих, а потом возник с новой силой. «Сорвалось! – подумал Михаил. – Может, изменить тактику? Начать с изучения людей, с индивидуального подхода? Установить связь с комсомолом, а потом всем дружно и начать?.. Нет. Буду брать быка за рога! Упущу момент – потом выбирать трудно будет. Начну сам, а комсомол поддержит. С такой дисциплиной в разведку лучше и не ходить».

Бесцеремонно шагая через лежащих: матросов, Норкин вышел на середину комнаты и, вытянуь руку, скомандовал:

– Взвод! В две шеренги становись!

Неохотно зашевелились матросы, но ослушаться не посмели. И вдруг шум покрыли два знакомых голоса:

– Товарищ лейтенант!

– Комроты!

Норкин вздрогнул, повернулся и увидел Любченко С Никишиным. Они ломились к нему из дальнего угла комнаты. Именно ломились! Любченко шел впереди как таран, расталкивал матросов, наступал на ноги зазевавшихся и, широко улыбаясь, смотрел только на лейтенанта. Еще мгновение – и Норкин чуть‑ чуть не вскрикнул: это Любченко обнял его. Никишин молча отталкивал Николая, даже стукнул его кулаком по сптое, но тот ничего не чувствовал.

Прошло несколько секунд, может быть, и минут, а они так ничего и не сказали друг другу, хотя столько хороших слов роилось в голове и вертелось на языке.

«Нервы лечить надо», – еще раз подумал Норкин, усиленно моргая веками.

Шума не стало. Все стояли и смотрели на командира и его друзей.

– Разрешите строить? – спросил Никишин и приложил руку к шапке.

– Стройте, – ответил Норкин. Словно сил прибавилось у него.

– Становись! – подал команду Никишин. Матросы быстро встали на свои места. Только двое нарочито медленно искали шапки и не спешили в строй. Норкин повел глаза в их сторону, а Никишин уже бросил реплику:

– Коробов! Добавь оборотов!

– Легче с перекладкой руля! Неровен час «оверкиль» получишь, – огрызнулся один из них, красивый, чернобровый парень с широкой грудью и мускулистой шеей. Именно такие матросы вызывают восхищение у мальчишек и заставляют тосковать девичьи сердца.

– Побачимо, – мягко проговорил, словно пропел, Любченко, взмахнул руками – и красавец матрос оказался стоящим на голове. Его ноги были сжаты словно в тисках.

– О це оверкиль, – удовлетворенно сказал Николай, разжал руки и встал на правом фланге.

Все произошло так быстро, что Норкин не смог ничего предпринять, а когда опомнился – конфликт был урегулирован к обоюдному удовольствию сторон.

Построение не затянулось.

– Полный аврал! – отрывисто бросил Норкин. – Старшина Никишин! Распределите обязанности, назначьте ответственных. Об исполнении доложить!

Работа закипела. С грохотом вылетали консервные банки. В открытые форточки ворвался морозный воздух, У входа в школу стал матрос с автоматом на груди.

Норкин устроился на диване в учительской. Авралом и ограничились его гагрессивные действия в зтот вечер, но не кончился день. До четырех часов утра сидели у Нор‑ кина Никишин и Любченко. Они рассказали ему о последних днях батальона.

– Вот и попали мы сюда. Как бывалых, нас назначили в разведку. Да разве это разведка? – Никишин безнадежно махнул рукой, подумал и закончил свою мысль: – Хотя, если разобраться, народ здесь хороший. Немного испортил всех бывший командир.

Оказывается, понятия старшего лейтенанта Широкова о службе ограничивались вопросами, освещенными в рассказах Станюковича, Соболева, Новикова‑ Прибоя и других авторов.

– Матрос – орел! – это было его первое любимое выражение.

Чтобы походить на «орла», он сам носил шапку набекрень и первый вставил в брюки клинья.

– Разведчик – орел над орлами! – вот второе любимое его выражение.

Он сам просил командира бригады направлять к нему самых «лихих» матросов.

– Мне тихонь не надо! Давайте мне таких, чтобы они ни бога, ни черта не боялись! – просил он.

И просьбу его удовлетворили.

Последовал приказ о выделении в разведку самых смелых. А как определить в мирной жизни, смелый человек или нет? Вот и направили командиры рот в разведку матросов, систематически нарушавших дисциплину. Только Никишин и Любченко остались в разведке после ее переформирования по широковскому принципу.

Широков, желая сблизиться с матросами, сделал и еще одну крупную ошибку. Он захотел прослыть «своим парнем». Пренебрежением ко всем, кто не имел отношения к разведке, частыми выпивками и руганью прославился он на всю бригаду. Матросы, и ранее имевшие склонность к нарушению порядка, приободрились, взяли пример с Широкова, и дисциплина во взводе резко укала. Конечно, Широков не достиг своего, не завоевал авторитета: с ним просто перестали считаться. Широкова сняли, но командиров не было, и до приезда Норкина взвод жил самостоятельно, на отшибе от остальных. Матрос, грозивший Никишину, собрал около себя группу и фактически командовал взводом. Вокруг Никишина сгруппировались остальные, но он не противопоставлял себя Коробову (так звали матроса), а тот в свою очередь не решался начать наступление, зная, что Никишин не испугается, примет вызов и выйдет победителем.

– А народ здесь хороший есть. Не думайте, что они так командиров встречают. У вас нашивок не было видно, вот они и чудили, – закончил Никишин свой рассказ.

Утром Норкин присутствовал на подъеме и даже вывел взвод на физическую зарядку. После завтрака начались занятия по плану, составленному ночью. Норкин заметил, что поведение матросов изменилось в лучшую сторону, но ему этого было мало. Матросы беспрекословно подчинялись ему, но здесь больше сказывалось любопытство чем сознательная дисциплина, которую люди восприняли после долгих размышлений.

«Нужно обновить людей», – решил Норкин и направился к полковому комиссару.

Когда он вошел в уже знакомое помещение штаба, комиссар просматривал номер стенной газеты, выпущенный одной из рот. Они поздоровались как старые знакомые.

– С чем пожаловал?

– С просьбой. Хочу убрать кое‑ кого, убрать с треском. Мне кажется, нужно создать общественное мнение вокруг тех, кого выгоним из разведки. Пусть каждый поймет, что быть разведчиком – большая честь. Ее нужно еще заслужить.

– Значит, ты считаешь, что подбор людей сейчас сделан неправильно?

– Да. Разведчик, прежде всего, должен быть дисциплинированным. Если ему приказано смотреть, то пусть фашист ему хоть на мушку сядет, а он должен терпеть! Нет дисциплины – нельзя идти на задание.

– Может быть, они в бою будут хороши? Ведь не исключена такая возможность? Например, некоторые командиры настойчиво уверяют, что самые хорошие на фронте солдаты – вчерашние нарушители дисциплины и даже уголовники? Ты не согласен?

Норкин вспомнил батальон Кулакова. Там не было недисциплинированных, комсомол дал в него лучших своих представителей – и батальон покрыл себя славой. Позднее прибыл Козьянский… Где он сейчас?..

– Я не отрицаю, что и нарушитель дисциплины может стать примерным бойцом, но это будет одиночный случай или результат воздействия окружающей среды. Причем длительного воздействия. Нас могут двинуть вперед завтра, и перевоспитывать мне сейчас некогда. Я не имею права из‑ за одного нарушителя рисковать всей операцией.

– За счет кого ты хочешь обновить разведку?

– Коммунистами и комсомольцами нужно укрепить ее. Полковой комиссар встал и заходил по комнате. Он словно забыл про лейтенанта, и тот уже начал было застегивать полушубок, когда комиссар остановился перед ним и сказал:

– Правильно! Только коммунистами и комсомольцами!.. Оправдываться не буду, но скажу прямо: допустили мы с комбригом ошибку. Попало нам за это, но теперь основное – ликвидировать ее последствия. Исправим… Сегодня же исправим. Кого предлагаешь отчислить?

– Прошу убрать вот этих пять человек. – И Норкин положил на стол список.

– Только? Почему нет Коробова?

– Один он не страшен… Из него, мне кажется, можно быстро сделать человека…

– А кто займется с ним? Ты же сам сказал, что воспитывать нет времени? – И комиссар скосил на Норкина смеющиеся глаза.

– Я не то хотел Сказать… Воспитывать мы обязаны и будем, но, понимаете, если многих сразу воспитывать, то с кем?

– А Коробова с кем воспитывать будешь?

– Коробова? Еще не думал над этим, – чистосердечно сознался Норкин.

– Учти, что он комсомолец… Вот я просмотрел сейчас стенную газету… Знаешь, чем она плоха? Ни одной фамилии! «Наблюдатель», «Зоркий глаз» – и ни одной фамилии!.. Нам газета нужна для воспитания, а не для отчета. В ней должны быть живые люди, а не псевдонимы. Через газету мы должны узнавать лучших, и в ней мы должны критиковать тех, кто тянет назад… С кем воспитывать будешь?

– С комсомолом…

– Догадался! А сам до сих пор у комсорга не был. Эх, и отругал бы я тебя, да подожду до следующего раза!

Беседа затянулась, Михаил ушел к себе с планом работы на неделю.

 

 

Норкин занялся подготовкой разведчиков. Дня стало мало. Если не было необходимости, сидеть в классе – лейтенант уводил взвод на лыжах в лес. Он умышленно вел матросов по бурелому, оврагам и укатанной, скользкой дороге. Порой ему самому начинало казаться, что довольно идти, можно уже и возвращаться, и он оглядывался.

Длинной цепочкой шел взвод, и сзади всех пыхтел Любченко. От него валил пар, ноги разъезжались, он падал, вставал и снова догонял остальных.

– Это не Широков! С ним можно дела делать! – сказал как‑ то Коробов.

Первая победа Норкина! Коробов начал выходить на занятия не потому, что ему приказывали, а потому, что сам увидел в этом пользу, поверил в их необходимость. Взвод начал верить командиру, уважать и любить его.

Пока Норкин готовил разведчиков, на фронтах нарастали события. По приказу фашистского командования немецкие дивизии двинулись в обход Москвы, чтобы замкнуть кольцо, окружить краснозвездную столицу. Но их наступательный порыв быстро иссяк, встретив ожесточенное сопротивление всего народа, и словно крючья свастики, загнулись фланги армий и застыли.

А сзади них, сбоку и спереди – концентрировались советские войска. Они научились воевать, научились бить фашистов, а на помощь непрерывным потоком шли новые дивизии, полки, батальоны. Над немецкой армией нависла угроза. Русские войска только ждали сигнала.

И сигнал был получен.

Огромный кулак ударил по немецкому фронту – он дрогнул, дал трещину, заколебался, и обломки его устремились на запад, устилая землю Подмосковья трупами, остовами сгоревших машин.

Грохочет артиллерия. Вздымая снежньгь вихри, несутся танки.

Бригада капитана первого ранга Александрова, совместно с другими частями, преследовала отходящего противника. Разведке особых поручений не было, и роль ее сводилась к сбору отдельных сведений о противнике и беглому, торопливому ознакомлению с позициями немцев. Большего разведка и не могла сделать: план разгрома, детально разработанный в ставке, выполнялся пунктуально, порой даже быстрее, чем предполагалось. Каждая часть имела свое направление удара, а фашисты так поспешно отступали, что бригада не успевала за ними.

Норкин еще под Ленинградом видел спины немецких солдат, видел отступавших врагов, но то, что произошло здесь, под Москвой, наполнило его душу законной гордостью, радостью за свою армию и страну. Даже в первые дни войны, когда немцы имели много преимуществ, они не наступали так стремительно, как шла вперед Советская армия; отступление же Советской армии никогда не напоминало панического бегства фашистов.

Всюду на белом снежном покрове земли чернеют воронки от авиабомб и снарядов. Вдоль дороги выстроились длинные, уходящие за горизонт, вереницы машин. Рядом стоят миниатюрный «Мерседес» и тупоносый тягач на гусеничном ходу. Обе машины исправны. Фашисты не успели их испортить и, выскочив из кабин, побежали по дороге, надеясь больше на обутые в эрзац‑ валенки ноги, нежели на свою технику. Бесформенная груда металлического лома, словно баррикада, загородила дорогу. Снежок припудрил обгорелое железо. Здесь кончили свой путь немецкий танк и несколько машин. Прислонившись спиной к оторванному стволу орудия, сидит фашист. У него, даже у мертвого, каждая черточка лица говорит о животном страхе. Поземка заносит «завоевателя мира». Русский ветер рвет его давно немытые, засалившиеся волосы.

Это советские самолеты, те самые самолеты, которые давно сбиты по заверениям фашистских главарей, создали пробку на дороге, закупорили артерию отступления.

На железнодорожном полотне стоят вагоны. На них мелом написано: «Nach Berlin». Немцы хотели вывезти награбленное, но не успели. Впереди эшелона взорван мост через маленькую речку. На разрушенном быке обгорелая доска с надписью, сделанной химическим карандашом: «Слава Красной Армии! Смерть немецким оккупантам! » – и ниже подпись: «Партизаны товарища К. ».

Но не все фашисты бегут от Москвы. Много их идет и к ней. Их движению не препятствуют, больше того: чтобы они не сбивались с пути, им выделили провожатых. Молодые парни и пожилые отцы семейств с автоматами на груди или с винтовкой на плече неторопливо шагают впереди, сзади и с боков немецких колонн. Их ноги в добротных валенках по‑ хозяйски топчут снег.

Бородатые, грязные фашисты идут уткнувшись отмороженными носами в поднятые воротники шинелей. Их головы покрыты касками, шапками, пилотками, а отдельные «счастливцы» щеголяют в женских головных платках. Но не все могут похвастаться таким военным счастьем, и некоторые из них доказали на деле, что они народ изобретательный: их уши, горло и рот, словно кашне, повязаны грязными портянками. Вяло переступают ноги в рваных ботинках и соломенных ботах. Фашисты идут безучастные к происходящему вокруг. Тускло блестят их глаза.

Преследуя бегущего врага, растянулась бригада морской пехоты. Тылы не успевали за продвигающимися вперед батальонами, некоторые матросы, ранее не ходившие на лыжах, натерли ноги, а враг уцепился за запасную линию обороны, и пришлось остановиться. Снежное поле изрезали глубокие борозды – матросы вырыли ходы сообщений в снегу. До земли никто даже и не пытался докопаться:

– Подтянутся тылы – и рванем дальше! – говорили все.

Но тылы подтянулись, а вместе с ними пришел и приказ временно прекратить наступление и ждать сигнала. Бригада сразу вгрызлась в мерзлую землю, а разведчикам поручили достать «языка».

Каждая разведка когда‑ то брала первого своего «языка». Наступил черед и бригадной. Норкин решил вести группу сам. С собой он взял десять человек. Среди них были Никишин, Любченко и Коробов.

Коробов сильно изменился за дни наступления. Согласованные действия всех частей, строгий порядок в соседних армейских дивизиях заставили его поверить в то, что на войне нельзя обойтись без дисциплины, основывая успех только на инициативе командиров и личной храбрости бойцов.

– Это тебе не при Александре Невском, – бросил как‑ то Коробов, шагая рядом с Никишиным. – Там каждый топором махал самостоятельно, а здесь ударчики каждой роты из Москвы направлены.

– А ты как думал? На войне дисциплина – корень победы, – ответил Никишин.

– Кому доказываешь? Без тебя знаю.

Коробов в войне участвовал с первого ее дня, но это участие носило своеобразный характер. По профессии шофер, после призыва во флот он был зачислен мотористом на рейдовый катер. Здесь и застала его война. В боях Коробов не участвовал, а в движенке катеров на бакинском рейде война существенных изменений не внесла. До Баку доходили отголоски войны. Ее Коробов представлял как борьбу двух сильных, честных противников.

– Наломаем немцам зубы, – говорил он, но особой злости к ним не питал. Он смотрел на них как на забияк, пришедших на чужую улицу помериться силами.

Но за дни наступления Коробов сам увидел все. Теперь он хмурился, читая газеты. Коробов уже ненавидел врага. Отрубленные пальцы замученного русского солдата настойчиво стучали в его грудь и требовали мести.

В новом свете увидел Коробов фашистов, и иную окраску приняли действия Норкина. В нем Коробов признал старшего. Старшего не по званию, а по военному возрасту. Коробов убедился: Норкин давно понял то, что он только осваивал; выводы Норкина – те выводы, которые еще только обдумывал он, Коробов. А раз выводы совпали, то не могли быть иными и действия. Из нарушителя дисциплины он превратился в ее защитника.

Не все сразу поверили в перерождение Коробова, но случай, который произошел на седьмой день наступления, убедил и остальных.

Когда бригада остановилась, к разведчикам прибежал бывший друг Коробова – Семин. Его списали из разведки по просьбе Норкина.

– Здорово, орлы! – крикнул Семин, врываясь в хату. – Где Витька? Витька! Здорово, кореш! – И, широко шагая, направился к столу, за которым сидел Коробов.

Коробов пожал протянутую руку и сказал:

– Дверь.

– Чего? – переспросил Семин.

– Дверь… Дверь, говорю, закрой.

Коробов говорил спокойно, ровным голосом, но глаза его, не мигая, смотрели на переносицу Семина.

– А‑ а‑ а… Культуришь!.. Я, понимаешь, все забываю, что дневальный не швейцар в «Метрополе»… Я к тебе, Витя. Рванем по чарочке?

– Не буду.

– Неужто бросил? Перевоспитали?

– Просто не пью во время работы.

– Вы гляньте на него! Какая сейчас работа? Ты что, на вахте стоишь?.. Брось, Витька, ломаться! У меня и водки‑ то половинка! Если выпьем вдвоем, то ни в одном глазу не останется!

– Нет. Сказал не буду – значит не буду…

Семин пожал плечами и посмотрел по сторонам, надеясь найти поддержку. Разведчики были заняты своими делами, никто не смотрел в их сторону, но по настороженной тишине, по бесшумным движениям матросов понял Семин, что они прислушивались к беседе, жадно ловили каждое слово.

– А если лейтенант придет с приказом? Могу я выпивши выполнить его?

– Всего по двести…

– В рот не возьму! Приходи, когда кончим с немцами – сам поставлю.

– До конца войны и пить не будешь? – с ехидством и злостью спросил Семин, пряча в карман бутылку, заткнутую бумажной пробкой.

– Зачем до конца войны? Вот отведут бригаду на отдых – тогда и погуляем. А пока рано.

 

 

Фронт перешли ночью. Впереди разведки шел Никишин и прокладывал лыжню. За ним, в метрах пятидесяти – остальные. Норкин был в середине цепочки. Ему нездоровилось. Болело горло. Он мог бы и отказаться от личного участия в операции, но мысль, что на первое задание разведка уйдет без командира, заставила его промолчать о больном горле.

Шли осторожно, прислушивались к полету своих снарядов и ответным залпам врага.

Норкин остановился и прошептал:

– Стоп! Сейчас поворачиваем вправо и идем к дороге. Можно перекурить.

Курили укрывшись полами халатов. Явственно слышен шум моторов, лязг гусениц и человеческий говор. Видно дорогу, освещенную фарами несущихся автомобилей.

На лыжах дальше идти нельзя – поваленные деревья лежали баррикадой. «Видно, партизаны здесь жизни давали! »– с удовольствием подумал Норкин.

Разведчики залегли между стволов деревьев. Маскировка прекрасная, и если бы нужно было лишь наблюдать за противником, то лучшей позиции нечего и искать. Но для взятия «языка» место не годилось: по шоссе в обе стороны сновали машины.

«Балда! За каким чертом тащился сюда? – безжалостно ругал себя Норкин. – Должен был сам догадаться, что здесь теперь фашисты мечутся как угорелые! «Языка» нужно искать ближе к фронту».

Норкин хотел было уже отдать приказ об отходе, но в голове мелькнула мысль: «Успею отойти, а пока пусть матросы воспользуются случаем и понаблюдают за нем‑ цаки. Все‑ таки это уменьшит их страх».

И действительно, казалось бы бесполезное лежание в снегу около шоссе принесло пользу. Когда матросы подползали к бревнам, все их движения были неуклюжими, неловкими: чувство близкой опасности сковало мышцы, и они утратили гибкость Прошло несколько минут напряженного ожидания, и матросы освоились с обстановкой. «Не так страшен черт, как его малюют! » – подумали многие, приободрились, почувствовали себя увереннее, и движения их вновь приобрели утраченную было упругость.

Подождав еще немного, Норкйн пополз обратно. В лесу состоялось короткое совещание.

– Теперь мы знаем, что творится на дорогах. Пора браться за выполнение основной задачи. Пошли…

В эту ночь разведчикам не везло. Немцев кругом было полно, но они ходили большими группами, а в непосредственной близости от фронта было светло как днем: ракеты одна за другой взвивались в серое небо и непрерывно освещали снежную шубу земли.

Тогда Норкин приказал порвать линию связи, на которую натолкнулись моряки. Провода перерезали и залегли в сугробах, ожидая связиста. Связисты прибыли скоро, но… на танке. Танк, свирепо урча, развернулся на месте и дал несколько длинных очередей по направлению лыжни, оставленной разведчиками. Под защитой танка связисты исправили повреждение. Мощные фары освещали их непрерывно, и Норкин не решился нападать.

«Убить убьем, а живьем взять не удастся! » – подумал Норкйн, скрипнул зубами и дал связистам возможность не только восстановить линию, но и уехать на танке.

– Ах, черт побери! – раздался рядом злобный шепот Коробова. – Бить! Бить бы только, а мы смотрим!

– Не можете ждать – завтра спишу в автоматчики! – не менее зло ответил Норкин.

Он тоже был взбешен неудачей, и у него даже горло от этого перестало болеть.

– Зачем, товарищ лейтенант? – запротестовал Коробов. – Я еще хоть сутки в снегу лежать могу но злость душит… Ходит, проклятый, перед носом, воняет, а не схватишь!

– А ты думал, что взять «языка» просто? Перешел фронт, увидел фашиста и крикнул: «Хенде хох! »? Прежде чем возьмешь его, от злости вспотеешь и замерзнешь не один раз… Это одно из самых сложных заданий. Тут дело имеешь с человеком… Теперь попробуем вариант номер два. На карте обозначена проселочная дорога, которая идет лесом параллельно фронту к избушке лесника. От фронта до избушки километров пять… Дорога здорово укатана. Я это заметил, когда мы шли сюда. Значит в домике живут. «Языка» попробуем взять там.

– А если и там сорвется? – спросил кто‑ то.

– Испробуем другой вариант, – спокойно ответил Норкин.

Хотя он и не имел запасного варианта, но говорил уверенно, и матросы поверили ему. Норкину же нужно было ободрить людей, которых первые неудачи несколько обескуражили, и он добился своего. Матросы пошли к домику лесника по‑ прежнему бодро. Теперь разведку вел сак Норкин. Он шел напрямик, экономя считанное оставшееся до рассвета время. Только снег скрипел под лыжами, глухо стучали палки о пни, да тяжело сопел Любченко.

Когда подошли к домику, начало рассветать. Все кругом стало серым, невзрачным. Михаил посмотрел на спутников. Воротники их полушубков побелели от инея. Поседел и чуб Коробова, выбившийся из‑ под шапки.

– Приготовиться! – дал сигнал Норкин и пошел дальше, взяв палки в левую руку, а правую положив на автомат, висевший на груди.

Вот и домик. Около него большой, крытый тесом, сарай. «Конюшня или коровник с сеновалом», – определил Норкин.

Кругом следы машин, но никакого движения. Над трубой тонкая струйка дыма, отвесно поднимающегося вверх.

«Кто‑ то не спит», – сделал Норкин следующий вывод.

Он притаился за деревом и размышлял, ощупывая глазами домик. «Интересно, что там за люди?.. Немцы?.. Тогда здесь торчал бы часовой… Почему же топится печка?.. Плохой тот хозяин, который напоминает о себе отступающему врагу…»

И вдруг Михаил услышал характерное чирканье зажигалки «Секреты! » – мелькнула мысль, и теперь каждый сугроб, каждое дерево он стал осматривать особенно внимательно.

Толчок в бок – и чуть слышный шепот Любченко:

– С левой стороны колодца.

Перед домом виднелся обледенелый сруб колодца, почти вровень с которым возвышался сугроб. Над гребнем сугроба Норкин увидел черный ствол автомата.

Сняв лыжи, не отрывая глаз от колодца, пополз лейтенант вглубь леса, и лишь когда из глаз скрылись и сугроб вокруг колодца и домик с тонкой струйкой дыма, Михаил дважды поднял руку, и разведчики собрались около него.

– Никишин и Любченко… Убрать.

– Взять? – беззвучно переспросил Никишин.

– Убрать!

Секрет – необычное явление, значит в дом нужно про‑? никнуть во что бы то ни стало. 'Там должны были быть хорошие «языки».

План Норкина отличался простотой: Никишин и Любченко снимают секрет, Норкин и Коробов врываются в домик, а остальные – наблюдают за сараем и окнами дома. Их задача: уничтожить всех, кто попытается выскочить из окон или выбежать из сарая.

Никишин и Любченко около колодца. У Норкина от волнения задрожал указательный палец, лежавший на спусковом крючке, и, чтобы не выстрелить преждевременно, он снял руку с автомата.

«Чего они разлеглись там, как на пляже! – подумал Норкин. – Каждая минута дорога». – л Никишин и Любченко вскочили на ноги и снова упали, но теперь уже по ту сторону ледяного склона. Там кто‑ то вскрикнул, потом из снега поднялись матросы. Норкин глянул на дом и замер: к стеклу крайнего окна прильнуло женское лицо и, широко открыв глаза, с испугом смотрело на моряков. Норкин оскалил зубы и погрозил женщине кулаком. Она исчезла, Норкин вскочил на ноги и в два прыжка поднялся на крыльцо. Он хотел схватиться за ручку двери, но дверь, скрипнув, отворилась. В сенях, прижимая к груди концы шали, стояла женщина.

– Где? – спросил ее Михаил.

– Два офицера спят в горнице, солдаты в сарае и один на кухне.

– Веди!

Женщина послушно пошла впереди.

Входя в дом, Норкин не снял автомат и пожалел об этом, как только вошел в кухню. Там на полу спал второй немец из дозора, одетый в белый халат. Или от скрипа двери, или от морозного воздуха, дважды проникшего в кухню, он проснулся, сел, протер глаза и схватился за автомат.

Норкину не оставалось ничего другого, как дать очередь.

Немец упал, выронив из рук автомат.

В это время Коробов ударом ноги распахнул тонкую, дощатую дверь в горницу, где, по словам хозяйки, спали офицеры, и, вытянув руки вперед, встал на пороге.

– Фрицы! Сдавайтесь! – крикнул Коробов. – Ты, дура! Брось пистолет! Видишь, что у меня в руках? Если даже меня и пристрелишь, то от этих штучек живым не уйдешь.

Норкин попробовал пролезть в дверь, но Коробов стоял прочно, упираясь плечами в косяки, и на толчки лейтенанта не обращал внимания.

– Вот так‑ то лучше… И ты бросай! Чего прячешь? Что‑ то упало на пол.

– А теперь одевайтесь, и побыстрей! – Сказав это, Коробов встал боком, и Норкин пролез в комнату.

У ног Коробова валялись новенький парабеллум и кортик с паучьей свастикой на рукоятке. Два немца торопливо одевались. Один из них никак не мог попасть ногой в штанину и, поминутно теряя равновесие, прыгал на од‑! ной ноге.

Норкин взглянул на их мундиры и повернулся к хозяйке, которая выглядывала из‑ под его плеча:

– Это унтера. Где офицеры?

– Перепутала я, милый, со страху. Еще вчера офицеры уехали, а эти, значит, писаря, остались бумаги сжигать. Почитай, всю ночь печь топилась.

Норкин поднял с пола парабеллум и кортик, сунул их в карман и сказал:

– Веди, Коробов, пленных на улицу. Я пороюсь в кухне. Может, не все успели сжечь.

Но немцы сожгли все. Только груды пепла увидел Михаил и ни одного клочка бумаги; если не считать нескольких порнографических открыток, найденных в карманах убитого немца.

– Что здесь было? – спросил Норкин у хозяйки.

– Штаб. Штаб ихний был. Больно уж важные генералы приезжали. Сначала все смеялись, шнапс пили, а вот никак две недели как ругаться промеж собой начали.

– Ты где жила?

– А мы со стариком и двумя сынками в бане поселились. Выгнали нас отсюда. Полы мыть и печь топить, почитай, только и пускали.

Пока Михаил осматривал дом, на дворе стрельба прекратилась и вошел Никишин.

– Все в порядке, товарищ лейтенант. Отходим?

– Пошли.

Норкин еще раз осмотрелся. Лицо убитого стало восковым. На полу валялись патроны и гильзы от автомата. Свалившееся с кровати одеяло лежало на полу.

Матросы, готовые к походу, стояли на дворе.

– Четверть дела сделано, – сказал Норкин, подходя к ним.

– Ого! – вырвалось у кого‑ то и прокатился смешок.

– Смеетесь? Думаете, недооценил? Мало взять, нужно еще и доставить. Приказываю: разделиться на две группы. Одну поведет Никишин, а другую я. В каждой группе по одному немцу… Никишин, отбирай людей.

Никишин взял себе четверых человек, а остальные, в том числе Любченко и Коробов, сгруппировались около лейтенанта.

– Иди, Саша, в этом направлении, а потом поворачивай в чащу и жди темноты. Я ухожу в другую сторону и буду ждать тебя ночью около сбитого самолета. Помнишь?

– Ясно, товарищ лейтенант.

– Если меня у самолета не будет – самостоятельно переходишь фронт.

Никишин и матросы ушли.

– Коробов.

– Есть!

– На твои трофеи, – Михаил протянул Коробову парабеллум и кортик.

Коробов покраснел, как ребенок, получивший в подарок любимую игрушку.

– Это вам за учебу, – смущенно пробормотал он, отстраняя руку лейтенанта.

– За нож спасибо, а пистолет у меня есть… На! Держи! Хоть по штату он тебе и не положен, но этот грех я беру на себя.

– Спасибо…

– Тебе спасибо… Эй, тетка! Куда идешь? Хозяйка дома с ребенком на руках медленно шла в лес. Сзади нее, опираясь на увесистую палку и держа за руку мальчонку, шагал старик в больших подшитых валенках.

– В лес, сынки… Нам теперь здесь все равно не житье.

– Да, дела, – проговорил Норкин, почесывая голову. Ему было жаль их, хотелось помочь, но сейчас он не принадлежал себе. Бригаде была нужна его жизнь, он должен был доставить «языка», чтобы спасти сотни таких же женщин и детей.

Отойдя от домика, километров на десять, Норкин почувствовал, что идти больше не может. Сказались болезнь и бессонная ночь.

– Будем ждать сумерек здесь. От погони ушли далековато.

Норкин подошел к пню и сел на него. Мягко. Снежная шапка – как подушка кресла. Рядом сели и матросы. Любченко с тревогой посмотрел на осунувшееся лицо командира и прошептал, наклонившись к Коробову:

– Видать, ранение сказывается.

– Любченко. Выставить наблюдателя, – устало сказал Норкин.

– Есть!.. Ты, Коробов, приглядывай за фрицем и завтрак приготовь, а я приказ выполню.

Любченко поднялся, но Коробов поманил его пальцем и шепнул:

– С выпивкой можно?

– Ага. А ты спроси у лейтенанта… Кубенко! Пидешь в дозор. Айда я тебя разведу, – распорядился Любченко. Кубенко, коренастый парень, земляк и одногодок Любченко, молча поднялся и пошел за своим новым начальником.

– Разрешите обратиться, товарищ лейтенант?

– Что, Коробов?

– Когда вы избу осматривали, я тоже искал, – Коробов замялся, посмотрел на товарищей, словно просил их поддержать, и сказал: – Мне попалось несколько бутылок коньяку… Я взял парочку…

– Добро! Сейчас к завтраку по сто грамм как раз будет.

День прошел спокойно. Погони не было. Может быть, и была бы она, но помощь к морякам неожиданно пришла с воздуха. Домик лесника давно был на примете у командования Красной Армии, и утром, воспользовавшись летной погодой, над ним появились бомбардировщики.

Немцы, посланные за писарями, нашли развалины домика. Большие воронки около бывших строений и смерть охраны приписали советским летчикам.

Все это узнали моряки через несколько дней, когда пришли сюда уже не разведчиками, а подлинными хозяевами домика и всей земли.

Около полуночи группы встретились и фронт переходили вместе.

– Вот теперь задание выполнено! – сказал Норкин, когда они остановились у штаба бригады.

Бригада стояла на прежнем месте, но фронт продвинулся на три километра, и моряки оказались во втором эшелоне. Разведчики подошли к штабу около десяти часов утра, и их многие видели.

– Чисто сработали!

– Перевыполнение на двести процентов! – слышали моряки за своей спиной одобрительные реплики.

Выслушав рапорт, Александров обнял Норкина за плечи и сказал, подталкивая его к дверям:

– Спать, спать! Так и скажи, что приказал вас не будить.

А когда за Михаилом закрылась дверь, Александров обратился к комиссару:

– Как тебе, а мне кажется, что придется нам скоро заполнять на него наградной листок.

 

 

Мутным пятном проглядывало солнце сквозь морозную дымку. Свирепые метели, кружась, неслись по русской земле, засыпали снегом окопы и противотанковые рвы. В этих невероятно тяжелых природных условиях произошло то, о чем мечтал советский народ, все честные люди мира: Красная Армия перешла в решительное наступление под Москвой и нанесла сокрушительный удар дивизиям врага. Если еще недавно, собираясь у репродукторов, матросы тревожно вслушивались в сообщения Совинформбюро, то теперь лица их оживились, помолодели. Называл диктор освобожденные города, села, а тысячи людей повторяли их про себя, спешили к карте и терпеливо отыскивали на ней даже маленькие деревеньки. Линия красных флажков двинулась на запад.

Леня Селиванов, как и все другие, ловил слова диктора; Он хотя уже и слышал сегодня сводку несколько раз, но теперь тоже не мог, да и не пытался побороть желания услышать ее вновь, и, в надежде, что, может быть, передадут что‑ нибудь новое, подошел поближе к репродуктору. Но все было по‑ прежнему, и, прослушав сообщения о подвигах отдельных бойцов, Леня выключил радио, подошел к столу и от нечего делать начал перебирать бумаги. Сегодня он дежурил по экипажу и в его распоряжении была целая ночь для размышлений. Еще с училища не любил он ночных дежурств. С радостью заступал на вахту, если знал, что предстоит «боевое дежурство», что работы будет по горло и больше, а какая радость дежурить ночью? Все спят, а ты ходи из угла в угол, считай шаги или, как сейчас, смотри до одури на массивную медную ручку двери. Разве это жизнь?

Селиванов вообще не терпел тишины. Даже в училище ему первое время было трудно заниматься на самоподготовке: все сидят и работают и тишина такая, что плакать хочется. У Лени было три брата и две сестры. Все они работали, учились, и вечерами дома всегда было шумно. Один разучивал гаммы, другой – вслух репетировал будущую свою лекцию, остальные обсуждали новую книгу. А если учесть, что почти всегда здесь был чей‑ либо соученик, то можно представить, в каких условиях привык работать Леня с детства. Из этой комнаты он вынес в жизнь вечную любовь к обществу, привычку говорить громко, двигаться стремительно. Отсюда и нелюбовь к ночным дежурствам, которые были нередки.

После госпиталя Селиванов получил назначение в Волжскую флотилию, в Сталинград.

– Разве уже есть такая флотилия? – удивленно спросил он в Наркомате, рассматривая свое направление.

– Если нет, то будет, – ответили ему. – Ведь мы вернемся на Днепр? Вот для него и готовим.

И Леня приехал в Сталинград. Город ему сначала не понравился. Уж очень в нем смешалось старое и новое. Окраины оделись в асфальт и выставили своих часовых – заводы, а ближе к центру нет‑ нет да и встретится маленький домик в шесть окон, спрятавшийся за высоким, сплошным забором.

Но потом, позднее, Леня присмотрелся к Сталинграду и полюбил его. Полюбил за то, что в характере города нашел много свойственного себе. Этот город тоже не выносил тишины. Он бурно рос, ширился, и его многоэтажные каменные дома, дворцы и прямые магистрали асфальтированных улиц решительно наступали на домики, спрятавшиеся за заборами, а заводы, словно командиры на поле боя, своими гудками звали все вперед и вперед на беспощадное сражение с прошлым.

Командующий флотилией, которому представился Селиванов сразу после прибытия, бегло просмотрел его документы и сказал:

– Партия приказала нам в кратчайший срок создать военную флотилию. И мы должны её создать. Обязательно создадим!.. Вы назначены в бригаду штабным специалистом, но штаб пока нам не нужен. Наш лозунг: побольше дела – поменьше бумаг. Временно назначаю вас командиром роты в экипаж. В два дня сформируйте роту, сколотите ее и начинайте боевую подготовку.

Как Леня узнал потом, это была самая длинная речь командующего за последний месяц. Он больше делал, чем говорил. Да и не один он. Все командиры работали молча. Партия приказала создать военную флотилию – и ее создавали. В маленьком затоне, который и нанесен‑ то лишь на лоцманскую карту, буксирные пароходы превращались в канонерские лодки. Работы еще не были закончены, по палубам бывших буксиров еще сновали речники и матросы в бескозырках с названиями самых различных кораблей, а вместо буксирных арок уже стояли пушки. Матросы торопливо красили корабли в серый шаровый цвет, а в каюте командира уже лежал в новеньком чехле белоснежный военно‑ морской флаг с голубой полоской и красной, словно огненной звездочкой.

И так везде, почти по всей Волге, создавались отряды, дивизионы, бригады. Трудно было, но все успокаивали себя тем, что это нужно для Родины, что на фронте еще труднее, и делали свое дело быстро, без вредной торопливости.

А то, как трудно создавать новую часть, Леня почувствовал на себе. Кажется, что может быть проще нежели сформировать роту? Отсчитал положенное число матросов, объявил, что отныне они рота номер такой‑ то, и все! В жизни, как всегда, оказалось значительно сложнее. В экипаже собралось много матросов, а они все прибывали и прибывали. Были здесь и кадровые моряки с Черноморского флота, и призванные из запаса, а больше всего – бывших днепровцев. Одним не нужно рассказывать устройство автомата или новейших гранат, а с другими – начинай с азов. Или взять днепровцев. Они приходили и приезжали сюда группами и в одиночку. Одетые в новенькое обмундирование или в рваных гражданских пальто, в измятых, видавших всякие виды бескозырках или кепках и картузах, все они мечтали об одном: поскорее получить оружие и вновь встретиться с врагом, отомстить ему.

Из днепровцев Селиванову особенно запомнился глав‑ старшина Мараговский. Он прибыл в экипаж в дежурство Лени. Тогда внимание Селиванова сначала привлек радостный гул голосов за стеклянными дверями, а потом дверь отворилась и в комнату вошел человек лет тридцати. У него было худощавое, будто окаменевшее горбоносое лицо. Черные запавшие глаза смотрели настороженно и в то же время решительно. Даже рваный полушубок не мог скрыть широких плеч, а тельняшка, казалось, вот‑ вот лопнет на его выпуклой груди.

Обежав глазами комнату, он доложил:

– Товарищ лейтенант, главстаршина Мараговский прибыл для дальнейшего прохождения службы.

Голос глухой, скрипучий. Словно недоволен Мараговский чем‑ то.

– Ваши документы?

– Нет документов.

– Как же вы явились без них? – спросил Селиванов, хотя большинство вырвавшихся из окружения именно так и являлись.

– Если не верите – спросите у ребят, – отрубил Мараговский и кивнул головой на дверь, которая непрерывно шевелилась под напором любопытных.

Селиванов спрашивать не стал, сделал запись в журнале о прибытии Мараговского, сказал ему номер роты, кубрика и разрешил идти.

– Когда воевать? – снова тот же скрипучий голос.

– Когда прикажут. – А прикажут?

– Вам здесь что, курорт или дом отдыха? – вспылил Селиванов. – Люди на фронте жизни отдают, а мы на гулянку собрались? Не выйдет!

– Я тоже так думаю. Нам сидеть никак нельзя… Разрешите идти?

Немного позже Леня узнал биографию Мараговского. Он был из Киева. Война застала его дома на гражданской службе. Мараговский проснулся в ту памятную ночь начала войны От страшного грохота и когда окончательно пришел в себя, то увидел над собой звезды, ярко горящие на темном небе, и мечущиеся по нему прожекторы. Угол дома обвалился вместе с крышей, груда кирпича и обломки балок завалили кроватку, на которой безмятежно спал его двухлетний сын.

Мараговский упал на колени около груды кирпича и, обрывая ногти, начал раскидывать ее. Он не видел зарева пожара над соседним домом, не слышал стрельбы зенитных пушек: перед его глазами была изогнутая, поцарапанная спинка кровати и край одеяльца, ставший темным и влажным.

Постояв над кроваткой, Мараговский подошел к гардеробу и достал из него сохранившуюся форму моряка.

Когда командующий флотилией вошел в этот день к себе в кабинет, ему доложили, что с пяти часов утра его ждет старшина запаса Мараговский. А еще через час на канонерской лодке «Верный» появился новый командир отделения рулевых. О нем скоро заговорили. Он стоял в рубке словно сросшийся со штурвалом, и снаряды, мины не пугали его. Даже наоборот: чем больше их летало, тем уже становились его глаза, тем презрительнее была его усмешка, и, словно боясь, металл пролетал мимо.

После одного из боев канонерская лодка «Верный» погрузилась в прозрачную воду Днепра. Ее орудия возвышались над водой и хоть редко, но вели огонь. Когда был выпущен последний снаряд, матросы вплавь направились к левому берегу. Последним плыл Мараговский.

Потом его видели идущим по дороге на восток. Он шел к Москве. Под разорванной крестьянской рубашкой была видна полосатая тельняшка.

– Ты бы поберегся, хлопец, – сказал ему седоволосый хуторянин. – Неровен час нарвешься на немца. Вон у тебя и тельник видно, да и внешность для украинца неподходящая. Али смерти ищешь?

– Чего мне бояться? – ответил Мараговский. – Я по своей земле иду. Пусть он боится, 'а помирать мне сейчас никак нельзя!

И он снова двигался за фронтом, стараясь миновать немецкие заставы. Однажды под вечер Мараговский задумался и не заметил как из‑ за поворота вылетел мотоциклист. Сворачивать в лес было поздно, и Даниил пошел ему навстречу.

Поровнявшись с ним, немец спросил, не слезая с седла:

– Юде?

Мараговский посмотрел по сторонам.

– Нет, еврей, – ответил он и ударил немца ножом в горло.

Фронт Мараговский перешел благополучно. Под Москвой встретил знакомых матросов, узнал от них про Волжскую флотилию и немедленно повернул к Сталинграду.

– Я так и решил, что раз в Сталинграде матросов собирают, то быть великой драке, – сознался однажды Мараговский.

Не один он так думал. Все были уверены, что дела предстоят жаркие, но когда? Где? Фронтовика не обманешь: он издали чувствует запах битвы, предугадывает ее по тысяче признаков, которых не заметит другой. А здесь все было налицо: флотилия росла, крепла, ежедневно прибывали командиры и матросы с направлениями не просто в экипаж, а на корабли, в части, правда, пока еще существующие на бумаге, но формирующиеся, и на оперативной карте в штабе флотилии с каждым днем становилось все больше условных значков, от которых к Сталинграду протянулись прочные нити…

Неожиданно дверь отворилась, и в комнату вошел высокий командир в черном полушубке с поднятым меховым воротником. Он неторопливо поставил у двери маленький чемоданчик, опустил воротник.

– Ясенев! – воскликнул Селиванов.

Командир резко повернул к нему лицо, на мгновение замер с руками, потянувшимися к крючкам полушубка, а потом его голубые глаза радостно заблестели, он раскинул руки и шагнул к Лене.

– Селиванов!.. Лейтенант Селиванов… Селиванов, – только и смог сказать он, а Леня молчал, глотал и не мог проглотить какой‑ то застрявший в горле комок.

От радости и неожиданности Селиванов растерялся, растерялся в полном смысле этого слова и даже сейчас не верил, что рядом с ним стоял настоящий, живой комиссар батальона Кулакова.

– Вы к нам или как? – спросил наконец Селиванов, справившись с волнением.

– Я думал, что к вам просто так не приезжают.

– Ну… Может, проездом завернули?

– Назначен комиссаром в бригаду Семенова. А ты? – спросил Ясенев, снимая шапку и полушубок.

– Тоже у него. Штабным специалистом.

– Значит, опять вместе служить будем. Кто здесь еще есть из наших?

– Никого… Может, и есть, но я не встречал…

Селиванов отвечал механически. Его внимание привлекло лицо Ясенева. Худощавее и раньше, оно теперь заострилось к подбородку еще больше, покрылось глубокими морщинами, а под глазами легли желтовато‑ синие круги. Коротко остриженные волосы торчали ежиком, и в них серебряными проволочками выделялась седина.

А Ясенев, временами кашляя и держась за грудь, все спрашивал и спрашивал. Его интересовали и судьба батальона в целом и каждого матроса в отдельности. При этом оказалось, что про отдельных матросов он знал и помнил такие казалось бы мелочи, что Селиванов просто удивлялся его памяти. Спрашивал Ясенев и о флотилии и о бригаде. Не о том, какой характер у того или иного начальника, не о местах базирования кораблей и не о их вооружении. Ему нужно было знать, давно ли и какой смотрели фильм, ходили ли в театр, какая здесь библиотека, где проводятся политинформации и кто выпускает стенную газету «Шило», которая висела в коридоре около комнаты дежурного.

На все эти вопросы Селиванов ответил подробно, обстоятельно, так как уже успел побывать во всех городских театрах и библиотеках.

– Все это хорошо… А как настроение личного состава? Какие вопросы волнуют его?

– Настроение – что надо… А вопрос один: зачем нас здесь собирают? Создается ли рубеж обороны на Волге или мы будущая Днепровская флотилия?

– А что говорят матросы между собой по этому поводу? Чего они хотят?

– Говорят и то и другое, а хотят – драться. Конечно, лучше на Днепре, но если нужно – можем и здесь.

– Правильно. Мы должны быть готовы ко всему. Могу вам сообщить и не по секрету, что когда меня направляли сюда, то в Политуправлении прямо сказали: «Задачи перед флотилией ставятся большие, ответственные! »… Подробнее… – Ясенев только развел руками.

Впервые Селиванов пожалел, что так коротка ночь, что уже свистят дневальные подъем, что бегут матросы на физзарядку, а Ясенев, взяв чемоданчик, уходит в штаб флотилии.

Когда Ясенев подходил к штабу, на улицах Сталинграда раздавалась матросская песня. На высоком обрывистом берегу перед Дворцом пионеров стоял часовой в черной матросской шинели. Отсюда он смотрел на скованную торосистым льдом Волгу, на вмерзшие в него буксиры и на бескрайние заволжские степи. Колючий ветер румянил щеки, щипал уши, играл полами его шинели. Матрос притопывал по промерзшему асфальту ботинками, но не покидал своего поста, не отворачивался от ветра. Партия и народ поставили его на пост. Чувствовалось, что без их приказания часовой и не уйдет с него.

 

 



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.