Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Дидье ван Ковеларт 3 страница



Он резким движением стянул волосы в хвост.

– У тебя нет алиби?

– Так я его и предоставил. Я охранял шале в Италии, где президент тайно встречался с людьми, которых лучше не знать. А больше ни слова, в твоих же интересах. Гнусность и подлость, говорю тебе.

– Мсье Фарриоль, нам пора! – раздался за стеной нетерпеливый голос библиотекарши.

– Одну минутку, Жанна, он подпишет мне кассету. Вдобавок, – зашептал он мне в ухо, – якобы нашелся свидетель, который видел, как я месяцем раньше передавал этому наркодилеру конверт. В результате следовательша пришила мне умышленное убийство.

– Но это же мерзко! Защищайся!

– Единственный способ – подвести под монастырь президента, а на это я не подпишусь. Я всем ему обязан, я единственный, кому он доверяет. Я никогда его не предам.

– Но он‑ то может сказать, что был с тобой! Не в итальянском шале – где‑ нибудь в другом месте.

– Его жена дала показания, что он спал дома. Хочешь, чтобы я выставил ее лгуньей? Я так и ответил этой суке‑ следовательше, когда она открыла мне карты. О, не прямо, не в лоб, конечно. Намеками, обиняками, типа святую невинность из себя строил. Но я не дурак: если сдам президента, моя пушка исчезнет, больше никаких улик против меня, я свободен. Только извиняйте, дамочка: во время преступления я давил подушку у себя дома, и точка.

– Де Плестер! – позвал надзиратель.

– Иду! Вытащи Полину из этого дерьма, Фарриоль, умоляю тебя. Если следовательша решит, что мы все еще вместе, она и с нее живой не слезет, я ее знаю. Затаскают: статус свидетеля, дача показаний, повестки, подписка о невыезде… Она – мое единственное слабое место. Они не должны этого знать.

Подняв правую руку, он стиснул мне плечо. – Почему, как ты думаешь, я добился для тебя премии, дружище? Ты хороший человек, я это почувствовал между строк, у тебя большое будущее… Для нее ты просто мечта, идеальный выход. Помоги ей забыть меня.

Я вяло запротестовал: у меня, между прочим, тоже может быть своя жизнь, женщины…

– Читая тебя, этого не скажешь, – заметил он, обидно усмехнувшись уголком рта. – И не говори, что тебя к ней не тянет. Я по глазам вижу, как у тебя встает, стоит тебе только тронуть карман.

Он дал мне свою книгу, вынув из нее закладки. – Когда будешь подписывать ей от меня, подумай о двух вещах, чтобы совесть не мучила. Если я сдам президента – ему крышка. А если брошу Полину – спасу ее. Их судьба зависит от меня, усек? Не любовь поможет мне выжить там, куда меня засадят, а эго.

Я не нашелся с ответом, но, чтобы подпитать это самое эго защитника, попросил совета: как мне подступиться к Полине?

Он помедлил. Вгляделся, сощурившись. Видимо, пытался увидеть меня глазами своей бывшей. Потом его лицо озарила улыбка, мальчишеская, плутоватая.

– Вот мой совет, Фарриоль: действуй поэтапно. Пока что она видит в тебе меня. Воспользуйся этим. Женщина, как ты написал, это не только сердце и дырка.

Я не помнил за собой такого пассажа, но, чтобы не обидеть его, покорно присоединился к «своему» мнению. А он пощелкал пальцами, стимулируя свою память, и вспомнил‑ таки точную цитату. Глядя мне в глаза, он произнес почти по слогам, медленно и прочувствованно:

– «Женщина соткана из противоречий, но тяготеет к синтезу».

Он впрыскивал в меня мою фразу, как переливают больному его собственную кровь. Затем, с явным намерением проиллюстрировать свои слова, достал из кармана новую освежающую салфетку, извлек из пакетика и осторожно провел ею по моей шее, затылку и контуру ушей, глядя на меня, как на свое отражение в зеркале. Была в его жестах какая‑ то необъяснимая нежность. Прощание с самим собой.

– Я тоже, как видишь, передаю ей сувенир. Воспользуйся им по назначению.

Сквозь ком в горле я спросил, силясь подавить в себе сочувствие:

– А как же ты, Максим?

– За себя я не беспокоюсь. Когда сменится власть, меня освободят за примерное поведение.

С хижиной и нехилым счетом где‑ нибудь на Каймановых островах – в благодарность за молчание. Или же меня найдут повесившимся в камере. И в том и в другом случае совесть моя будет чиста. Ну все, теперь сваливай, больше сказать нечего. Удачи.

И он ушел с надзирателем под звяканье ключей и щелчки замков. Я постоял, разглядывая подсобку, десять кассет «Праздника чтения» на полке, расставленные в хронологическом порядке. Казалось, что запах Максима на моей коже усилился после того, как он ушел. Я вернулся на возвышение.

– Хорошо все прошло? – спросила мадам Вуазен, спеша мне навстречу.

Я ответил «Очень хорошо» нейтральным тоном, который ее встревожил, и не без оснований.

Она посмотрела на мои пальцы, сжимающие экземпляр Максима, нахмурилась и принюхалась к моему воротнику.

– Ясно, – вздохнула она с понимающим видом. Я почувствовал, что краснею. Она покачала головой и прищелкнула языком.

– Не в обиду вам будь сказано, но это репеллент. Как только Полина почует на вас запах своего мужчины, вы будете для нее неопасны. Ветивер – это святое. Она заказала для него у Карвена партию таких салфеток, пятьдесят коробок оптом, это ограждает его от тюремных запахов, и ему полегче живется. Хорошая новость – он все еще дорожит Полиной. И хочет, чтобы вы стали ее другом, а не его соперником. – Она явно ждала моей реакции. Я сказал, что польщен.

– Как бы то ни было, вы имели бешеный успех.

Мсье Менигоз пробежал вас по диагонали, а после вашего выступления решил перечитать от корки до корки. Во всяком случае, теперь я спокойна за Максима. Я так боюсь, что он даст слабину.

За нами пришел другой надзиратель. Коридоры; щелкают замки дверей с решетками и электроприводом; ожидание; металлоискатели; постовая будка; обмен жетонов на мое удостоверение личности и мой «Ватерман». Двор. Снег. Скрип черных стальных ворот. Удивление: я на улице, по другую сторону этих стен, на свободе. Словно произошла ошибка. Шанс, украденный у других. Несправедливость. Запах Максима усилился под снежными хлопьями, и где‑ то в глубине души у меня было ощущение, будто часть меня осталась внутри.

Я помог мадам Вуазен очистить ветровое стекло ее «Лады». Потом оказался на том же продавленном сиденье, с той же тошнотой, что и на пути сюда, усиленной испарениями ветивера.

Мадам Вуазен улыбалась своим мыслям, крепко держа руль. За всю дорогу ни я, ни она не раскрыли рта.

Мой роман с пометками Максима ехал к Полине у меня на коленях. На железнодорожном переезде я надписал его. Наклонившись ко мне, насколько позволяли приличия, старушка читала слова, неохотно выползавшие из‑ под моего пера.

 

* * *

 

Я стою на набережной Вольтера, облокотившись о парапет, в сентябрьской духоте, в тени нависших над Сеной платанов. Закурив сигарету, листаю пожелтевший экземпляр. Переворачиваю истрепанные страницы, пытаюсь разобрать карандашные пометки, перечитываю подчеркнутые абзацы…

Листок бумаги падает на тротуар. Я поднимаю его, разворачиваю.

 

Здравствуй, Куинси!

Если ты нашел эту книгу и тебе захочется вернуть ее мне, я в отеле «Вестин Вандом». Буду рада с тобой увидеться.

 

Датировано вчерашним днем.

 

* * *

 

Когда мы подъехали к книжному магазину, Полина сгребала снег лопатой, заканчивая расчищать стоянку. Ее тревожная улыбка приковала мой взгляд, едва я открыл дверцу. Я округлил губы, сощурился, пытаясь выиграть время, пощадить ее надежды. Найти подходящие слова. И просто протянул ей экземпляр со штампом тюремной администрации, открытый на странице с моей дарственной надписью:

 

Полине и Максиму

этот роман, сделавший возможной нашу встречу.

С надеждой на будущее счастье, к которому я присоединяюсь всем сердцем.

Куинси

 

Сжав губы, она поблагодарила меня взглядом и поспешно спрятала книгу в карман анорака, чтобы защитить ее от снега. Выхлопные газы «Нивы», припаркованной у навеса для мусорных баков, отбивали запах, которым Максим «пометил» территорию.

– Ему лучше, – сказала, подойдя к нам, мадам Вуазен. – Прекрасное интервью, он был по‑ настоящему увлечен темой. Я думаю, встреча с мсье Фарриолем пошла ему на пользу.

После этих слов Полина принялась сгребать снег с удвоенной энергией. Когда я предложил помощь, хозяйка оскорбилась:

– Этого только не хватало! Местная программа новостей будет здесь с минуты на минуту, чтобы заснять вас с президентом! Лауреат‑ дворник, нет уж, спасибо. Это очень важно для всех нас, эта премия. Я хочу, чтобы вас приняли всерьез.

Я проникся собственной значимостью и послушно оставил Полину сгребать снег, а сам вернулся к столу с книгами. Я спрашивал себя, уместно ли будет в конечном счете вернуть ей трусики, дав тем самым понять, что Максим отверг послание. Оставить ей надежду на их совместное будущее было для меня, возможно, наилучшим способом примириться с настоящим. С другой стороны, между нами ничего не произойдет, если у меня не будет повода ее утешить. Мне было поручено заставить ее забыть Максима. Я предам его, если не попытаю счастья.

– Они сейчас приедут, а ничего не готово! – бушевала мадам Вуазен, устремляясь в кухню.

На мой взгляд, она была несправедлива. Полина расстелила на книжных столах белые скатерти, и подносы крекеров с фуа‑ гра прятались за тарталетками, корзинками свежих овощей и фруктов в окружении чашечек с разноцветными соусами и пирогов с помидорами, нарезанных веером. На верхушке фигурного торта красовалась моя книга из марципана. Фраза «Литературная премия следственного изолятора Сен‑ Пьер» была написана сахарной глазурью.

Через десять секунд появилась Полина, на ходу снимавшая анорак. Снова взметнулся столб искр. Я стоял перед ней, держа руки в карманах пиджака. Она размотала шарф и спросила – очень тихо, но с детским нетерпением:

– Ну… Как он реагировал?

Я сжимал в кулаке ее трусики, собираясь вернуть их ей, как говорится, «без комментариев». Она побледнела, обо всем догадавшись без слов.

– Он не принял моего подарка, – сказала она.

Констатация факта, точка, перевернутая страница. Я не вынес печали в ее глазах. Извлек из кармана авторучку «Ватерман», положил ее на стол. И ответил смущенным тоном, скрывающим ложь за особой формой искренности:

– Нет, нет… Его это очень тронуло, но…

Я чувствовал, как учащается сердечный ритм на многоточиях.

– Но?

– Он тоже хочет сделать вам подарок.

Она просияла:

– Подарок? Но какой?

Я постарался выдержать ее взгляд, не моргнув. Не отвечать же, в самом деле: «Меня». С горькой покорностью я приблизился на десять сантиметров. Учуяв одеколон Максима, она закрыла глаза и прикусила губу. По щеке скатилась слеза. Мне так отчаянно хотелось обнять ее – по‑ дружески, отринув всякую двусмысленность, – что мои мышцы одеревенели. Она резко развернулась, широкими шагами пересекла магазин и скрылась в кухне, где хлопотала мадам Вуазен.

– Я вам нужна, Жанна?

– Да, лед, спасибо. Никак не выну из формочек эту пакость.

Я закурил сигарету, чтобы отбить запах. Чтобы не пахло Максимом. Идея его была глупа и оскорбительна по отношению к Полине, а отдуваться пришлось мне. Это было куда более пагубно, чем гипотеза о репелленте, выдвинутая библиотекаршей. Я представлял себе, какие выводы могла сделать Полина о нашем разговоре в следственном изоляторе. Мужики делят женщину, жонглируют ее трусиками, говорят сальности. «Трахни ее за меня, запах сделает свое дело». Так я влип впервые в жизни. И на этот раз был действительно ни при чем.

Я сел под своим жутким портретом за стол с книгами и стал ждать «клиентов». Через некоторое время вернулась Полина, неся поднос с бутылками под звяканье льдинок.

– Пойду хоть причешусь! – крикнула мадам Вуазен из задней комнаты.

Хлопнула дверь, скрипнули половицы. Полина расставила вермут, пастис, портвейн и апельсиновый сок, подпрыгнула и оказалась на столе перед моими книгами. Стаскивая луноходы, чтобы надеть лодочки, она сказала мне с обезоруживающей улыбкой:

– Так. Мы можем поговорить спокойно?

– Конечно, – встрепенулся я.

Вся печаль исчезла с ее лица. Палочки светлого дерева задорно торчали из вновь скрученных в узел волос, серые глаза светились добротой и мужеством; если она и насиловала себя, то успешно это скрывала.

– Сигарета – это очень мило, но ничто не одолеет «Ветивер» от Карвена. Вы позволите? – Она вынула у меня изо рта сигарету и раздавила в пепельнице, не сводя с меня глаз. – Значит, вы – его подарок.

Я вымученно улыбнулся:

– Не надо понимать все так буквально, Полина. Это был эмоциональный момент. Вы дарите ему нечто очень личное, вот и он, со своей стороны…

Конец фразы повис в воздухе. Идею ответного подарка было трудно сформулировать, не впав в игривый тон. Она докончила за меня:

– Он делает то же самое. Хорошо. Но я ведь не надела мои трусики вам на голову.

Я хочу сказать: он мог бы просто дать вам салфетку.

Я согласно кивнул: это был аргумент. Она вдруг отпрянула. В сузившихся глазах мелькнуло подозрение, а губы раскрылись в улыбке, полной надежды:

– Это вы достали салфетку из пакетика, чтобы надушиться его духами.

Я выдержал паузу в три секунды, после чего с законной обидой спросил, за кого она меня принимает. Она густо покраснела. Ее пальцы легли на мой рукав.

– Извините меня, Куинси, я сама не знаю, что говорю. Я настолько не ожидала, что… что он так отреагирует. Вы на меня не сердитесь? – Нет‑ нет. Это естественно – рассмотреть все гипотезы.

– Есть другие?

Повисла долгая пауза. Она отняла руку, подняла ее к волосам, поправила выбившуюся прядь. Лицо у нее снова было опустошенное.

– Простите, но я должна понять. Он иногда бывает груб, вы, должно быть, это заметили, но в то же время он такой деликатный… Какой вы подарок для него? Подарок разрыва, прощальный подарок или подарок‑ эстафета?

– Подарок‑ эстафета, конечно.

Ответ сорвался с моих губ сам собой, лицемерный и искренний одновременно. Забавная формулировка. Вроде промежуточного займа, который банк предоставляет на покупку нового жилья, когда старое еще не продано.

– Как он мог попросить вас о таком?

Я развел руками: не знаю. А через три секунды слукавил, добавив, что у него, надо думать, были свои резоны и что на него можно положиться.

– Простить себе не могу, что поставила вас в такое положение. Мне стыдно.

– Не надо, – ответил я. Ничего умнее в голову не пришло.

– Вы славный.

Полина по‑ прежнему сидела на столе среди моих книг, закинув ногу на ногу с таким невинным видом, будто ей и невдомек, что я сейчас грохнусь в обморок, представляя себе, что под юбкой она голая. Мелькнула мысль о справедливости поговорки «Близок локоть, да не укусишь»…

– Но мне очень жаль, если вы, со своей стороны, могли подумать, что…

Она не договорила – просто повела плечами. Я вдруг понял, как смешны мои потуги. Это был даже не удар по самолюбию. Просто холодный душ.

– Я и правда не очень хороший подарок. Оказался под рукой, только и всего.

Уголки ее губ дрогнули. В глазах промелькнула тень. Замешательство. Сомнение. Начало дилеммы. Надо же, каким я могу быть психологом, когда действую спонтанно.

– Я не то хотела сказать, Куинси, – запинаясь, проговорила она. – Я даже польщена. Мы оба вами восхищаемся, мы наверняка чувствовали одно и то же, читая вашу книгу, но все же просить вас о… А о чем он, собственно, попросил?

– Он меня ни о чем не просил.

– Что же тогда было у него на уме?

Я решил рискнуть и сыграть честно. Передать как можно точнее, что я почувствовал, когда он протер мне шею пропитанной одеколоном салфеткой.

– Может, он подумал, что при случае…

Я медлил. Произнести эти слова оказалось непросто.

– При случае?

– Может быть, ему захотелось заняться с вами любовью, так сказать, по доверенности.

Полина не отвела взгляда. Уточнила бесцветным голосом:

– С его запахом.

Она протяжно вздохнула и спросила – нет, скорее полюбопытствовала, словно я был всего лишь их наперсником:

– И он думает, что я соглашусь?

Я предпочел не ручаться за другого. Развел руками и поднял брови, давая Полине понять, что я в ее распоряжении и ничего не жду взамен. Я – подарок, который можно вообще не распаковывать, я не обижусь. Не знаю, насколько ясно я передал все это мимикой, но Полину, судя по всему, моя реакция успокоила. Она заправила блузку в юбку, скрыв вид на бюстгальтер.

– Ну а вообще, как вы с ним поговорили? Что он сказал про вашу книгу?

Застигнутый врасплох, я передал два‑ три его комплимента. Сказал, что он узнал себя.

– В чем? В том, как вы толкаете женщину, которая вас любит, на измену?

Ее голос снова был полон горечи. Глупо, что я позволил увлечь себя на это минное поле.

– Не я, – поправил я. – Мой герой. Я пишу «я», но я…

– Это ничего не меняет. Он узнал себя в добровольном лузере. В земляном черве, кончающем жизнь самоубийством.

Я поморщился, задетый этим упрощенным подходом. Была ведь в моей книге и надежда. Или хотя бы искупление. Но действительность играла против меня. Вдыхая запах своего мужчины, исходивший от моей кожи при малейшем движении, абстрагироваться было трудно.

– Как вы нашли его состояние духа? Сцепив руки на коленях, она переплела пальцы.

– Хорошо. Не строит иллюзий, но верит.

– Во что?

– В справедливость, – сымпровизировал я. – Он рассказал мне, в какую западню угодил. Наркодилер, застреленный из его оружия, алиби, которое он отказывается предоставить, связи Сонназа с игорной мафией…

Ее лицо преобразилось, уголки губ дрогнули в улыбке от счастья, в которое она как будто не смела поверить. Она сжала мои запястья, подавшись ко мне порывисто, как девчонка, и разрез юбки съехал к внутренней стороне ляжек.

– Он вам все рассказал? Гениально! И вы сказали «да»!

Я не успел спросить: «На что? » – она продолжала:

– Это будет колоссальная книга! Вы откроете правду, разразится скандал, все встанут на его защиту, и он будет оправдан!

Она повернула голову к кухне, где мадам Вуазен включила телевизор. Передвинулась ближе ко мне и зашептала прямо в ухо:

– Мне он никогда ничего не говорил – берег. Но я знаю, в какое дерьмо он влип из‑ за Сонназа. Нет, тот его в беде не оставит, если самого не прижмут, но я поняла: выход – это вы! О! Как я счастлива… Вот увидите: Максим – это сюжет вашей жизни!

На такой энтузиазм я даже не смог отреагировать. Ее левая грудь касалась моей руки, и все остальное в тот момент было не важно. Доверчивым движением, от которого я оцепенел, она опустила голову мне на плечо.

– Я больше ничего не могла для него сделать, Куинси. Как женщина. Ему был нужен друг. Я не знаю, как вас благодарить… Хотя нет, ясно как. Посмотрим.

Я вконец растерялся. Перспектива, которую она открыла для нас двоих, чтобы тут же ее закрыть, простой переменой тона превратив порыв благодарности в жертву, лишила меня дара речи.

Полина резко выпрямилась, вскочила на ноги:

– Ну, за работу! – И вложила мне в руку мою авторучку. – Подпишите те, что уже проданы, сэкономите время. Вот этот для Раймона, спутника мадам Вуазен. У них у каждого свой экземпляр.

Я отвинтил колпачок, уронил ручку, вытер кляксу. Она стояла, заложив руки за спину, и с лукаво‑ смущенной гримасой наблюдала за состоянием, в которое сама же меня повергла.

– Мне очень жаль, если я вас шокировала, я вовсе не собиралась предлагать вам трах…

– Нет, нет, – невпопад ответил я.

– Но я очень тронута тем, что вы так это восприняли. У меня есть один жизненный принцип: любовь нужна для того, чтобы из нее рождалась дружба. Иначе как? Влюбились, переспали, надоели друг другу, разбежались, нашли себе других и все забыли. Какой интерес?

Она призывала меня в свидетели, и я согласился – совершенно искренне: никакого. А она продолжала:

– А вот заниматься любовью с настоящим другом просто гениально.

Я покивал с видом знатока, как будто всю жизнь только и делал, что связывал воедино долг дружбы с любовными утехами.

– Да что они, в конце концов, творят? – Влетевшая в магазин мадам Вуазен была вне себя от возмущения. – Я звонила на Франс‑ 3, там не отвечают, им давно пора быть здесь, они же провалят прямой эфир!

Она уткнулась носом в застекленную дверь.

– Вот для Раймона, – сказал я Полине «теплым» голосом.

Прочитав надпись, она шепнула:

– Это как‑ то безлично. Добавьте что‑ нибудь о передвижной библиотеке. Поощрительный намек на «Ниву». Он оборудовал салон, сделал стеллажи и все прочее и очень этим гордится. Настоящий самоучка, как Максим.

Полина произнесла имя почти недрогнувшим голосом. Видимо, теперь, когда она нашла биографа для своего ненаглядного, разлука пугала ее куда меньше.

– Да что они творят? – повторила мадам Вуазен совсем другим тоном.

Мы одновременно повернулись на ее испуганный возглас. Она стояла, прильнув к застекленной двери, в нимбе желтого мерцания. Перед книжным магазином маневрировала снегоуборочная машина с вращающимся фонарем на крыше. Хозяйка кинулась на стоянку, даже не набросив пуховик.

Полина встревоженно посмотрела на часы и убежала в кухню. Поколебавшись, я последовал за старушкой, которая неслась наперерез снегоуборочной машине, отчаянно размахивая руками, словно отгоняла комара. Не удостоив ее и взглядом из‑ за стекла кабины, бородач в теплой куртке на меху продолжал сгребать снег с проезжей части, образуя стену перед въездом на стоянку. Я удержал хозяйку, которая лезла на сугроб, ругаясь на чем свет стоит. Водитель нажал на газ, и мы, потеряв равновесие, скатились к подножию снежного холма, а пока поднимались, он, пронзительно сигналя, задним ходом выехал на шоссе и начал расчищать следующий участок.

Мы отряхнулись от снега и оглядели друг друга, проверяя, все ли у нас в порядке.

– Я им еще покажу, этим мерзавцам! – негодовала мадам Вуазен. – А я‑ то еще подарки им делала к Новому году!

– Идите сюда, скорее! – крикнула с порога Полина.

Мы побежали за ней в кухню. Старый игрок в гольф с безупречной, волосок к волоску, укладкой, в шотландском шарфе и черном кашемире, говорил в микрофон, который протягивали ему через дверцу машины:

– …и я с прискорбием констатирую, что снегоуборочные службы Сен‑ Пьера, в отсутствие всякого предупреждения о забастовке, перекрыли мне, как видите, доступ в книжный магазин Вуазен, где я должен был возглавить культурное мероприятие, о намеренном срыве которого заявляю с искренним возмущением!

– Итак, только что в прямом эфире, – затараторил ведущий, – был Робер Сонназ, президент Генерального совета, который «по горячим следам» обвинил, я цитирую, снегоуборочные службы, воспрепятствовавшие вручению литературной премии, жюри которой, как нам стало известно из достоверных источников, возглавляет один из близких к нему людей, находящийся в данный момент в камере предварительного заключения. А теперь о погоде…

– Мэр – социалист, – с убитым видом пояснила Полина.

– Снегоуборочные службы подчиняются Генеральному совету, а не мэрии! – возразила хозяйка. – Я возмущена! Так‑ то он выражает свою поддержку Максиму? Выдавая себя за жертву?

Она так яростно выключила старенький телевизор, что задрожал деревянный корпус.

– Вот вам и целая глава, – тихонько шепнула мне Полина в утешение.

Мадам Вуазен повернулась ко мне и наградила увесистым тычком в плечо, точно тренер, подбадривающий нокаутированного боксера.

– Ну и плевать мы хотели на политиканов и журналюг! У нас остаются читатели, им буфет и достанется. Живо, пошли расчищать!

 

* * *

 

Через сорок минут доступ к книжному магазину был снова свободен. Никто не пришел.

Пока мы отогревались у конвектора, мадам Вуазен попробовала расшевелить людей по телефону, но связи не было: под тяжестью снега где‑ то оборвались провода. За несколько часов ожидания мы съели крекеры, овощи, торт. Опустошили бутылку вермута. Потом начали все убирать. Мой престиж медийного лица больше не был препятствием, и я получил право вымыть посуду.

– Мне так неудобно, – сокрушалась мадам Вуазен, протягивая мне блюда, которые я ополаскивал и передавал стоявшей с полотенцем Полине. – Хуже унижения в моей жизни не было.

Я отвечал, что познакомился с интересными людьми, значит, не зря приехал. И это не была дежурная вежливость. Но я плохо представлял себе, как будут развиваться события дальше.

На улице снова выросли сугробы, а магазин обрел свой обычный вид. Полина уединилась, чтобы поработать с книгой по компьютерному программированию на английском языке. Я ненавязчиво покружил вокруг нее, но она так и не подняла головы. Я подписал проданные экземпляры – она выполнила свои обязанности хостес. Теперь я был для нее автором Максима, не больше.

Я прижался лбом к застекленной двери. Уже темнело, снег все шел, там и сям зажигались оранжевые фонари. На проспекте не было ни одной машины. Я вернулся к мадам Вуазен, которая смотрела по телевизору очередное расследование комиссара Мегрэ.

– Надеюсь, вы сохраните о нас не самые плохие воспоминания, – сказала она после финальных титров.

Я уже начал собираться на вокзал, и тут пришел ее спутник. Вдобавок к своей пенсии железнодорожника он подрабатывал зимой на горнолыжном подъемнике. Ему понадобилось два часа, чтобы спуститься в городок. Я отдал ему его книгу. Он поблагодарил за теплую дарственную надпись и сказал, что из‑ за снежных заносов в районе Амберье поезда не ходят.

– Я сниму вам номер, – решила мадам Вуазен. – Вы тоже не поедете в Гренобль автостопом, Полина.

– Хорошая новость: телефон заработал! – радостно сообщил Раймон, протягивая ей трубку.

После десяти минут бесплодных переговоров пришлось смириться с очевидностью: из‑ за застрявших поездов и заносов на дорогах все гостиницы в радиусе двадцати километров переполнены.

– У меня есть раскладная кровать, – успокоила меня мадам Вуазен и, повернувшись к Полине, добавила на одном дыхании: – И надувной матрас.

Полина неуверенно покосилась в мою сторону, и в животе у меня заныло. Я не подал виду, держа фасон перед хозяевами. Дескать, ничего не поделаешь, я готов.

 

* * *

 

«Вестин» – дорогой отель, прячущийся под аркадами улицы Кастильоне, между садом Тюильри и Вандомской колонной.

– В номере никого нет, – говорит портье, вешая трубку. – Желаете оставить записку, мсье?

Я отвечаю, что подожду в баре. Он показывает мне дорогу. Иду по застекленной галерее вдоль патио, где за столиками вокруг фонтана с ангелочком сидят американские пацаны и женщины‑ арабки с закрытыми лицами и поглощают завтрак, достойный стола фараонов.

Останавливаюсь перед латунной табличкой «Бар Тюильри». Прислонившись плечом к дверному косяку, смотрю на красные кожаные кресла, расставленные полукругом, и пустые диванчики. Хочу ли я, нужно ли мне подвергнуть мои воспоминания испытанию настоящим? Еще не поздно отступить, вернуться назад.

Я не знаю, на что надеюсь, зато знаю, чего боюсь. Снова увидеть Полину после всех этих лет, подвести итог наших мечтаний, наших выборов, наших драм… я вдруг понимаю, что это выше моих сил. И ничего не могу поделать. При всем своеобразии моей судьбы, перед лицом внезапно вернувшегося прошлого я ничем не отличаюсь от окружающих. Нет, не былых взглядов страшимся мы, а отражения, которое видим в них сегодня. Кто может мнить, что оправдал надежды, когда‑ то на него возлагавшиеся? Мы говорим себе: внешность – ерунда, я все тот же. Ну и что? Необязательно меняться, чтобы изменить себе.

Кондиционированный воздух леденит, словно и нет вокруг сентябрьского пекла, с рассвета придавившего Париж. Я закрываю глаза, чтобы вернуться в тепло, в ту зиму, в старый книжный магазин, где двадцать лет назад, отрезанный от мира снегопадом в злополучной долине, я поверил в счастье. Впервые в жизни.

 

* * *

 

Мадам Вуазен и ее спутник занимали тесную комнатушку за кухней. На втором этаже была настоящая квартира, но после кончины мсье Вуазена она отошла их сыну, он жил в Лионе и держал ее запертой на ключ, с тех пор как мать завела сожителя.

– В магазине вам будет лучше всего, – заверила она нас.

Между секцией для юношества и путеводителями она воздвигла перегородку из энциклопедий, обеспечив каждому из нас интимное пространство. Пока Полина накачивала матрас с рекламной надписью «ЧИТАЕМ НА ПЛЯЖЕ», я помог Раймону извлечь из подвала старую раскладушку, два спальных мешка, второй электрический радиатор и две лампы‑ Астерикса с абажурами в виде крылатых галльских шлемов.

Они предоставили нам по очереди ванную пятидесятых годов, где слабый напор воды из обросшего накипью бака жутковатым образом компенсировался беспощадным жаром инфракрасного излучения, исходившего от конуса из нержавейки, установленного над ванной на шатких ножках. Они дали нам две новые зубные щетки, одолжили пижамы. Одной модели, разных размеров. Слишком тесная для Полины, слишком широкая для меня. В одинаковую полоску. Мы напоминали Николя и Пемпренеллу из мультика «Спокойной ночи, малыши».

– Еще раз извините, – сказала мне Жанна Вуазен. – На случай, если вам что‑ нибудь понадобится, я оставлю двери открытыми.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.