Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Часть 1. Комитетчик 5 страница



— Мужики — они все сволочи! — убежденно говорила Жанна Люде. — Но без них тоже никак. Значит, нужно быть хитрее их… С одной стороны, не будь такой доверчивой, а с другой — не теряйся и не комплексуй… Меньше бери в голову, чаще бери в рот — но разборчиво, и о своей пользе не забывай… Сама о себе не подумаешь — никто о тебе не подумает… Здесь, в Питере, такой закон: человек человеку друг, товарищ и волк…

Жанна жила в Ленинграде уже пять лет, имела опыт двух абортов и одного лечения от гонореи, поэтому она знала, что говорила… И хотя ее слова коробили немного Люду поначалу, все же Карасева потянулась к Жанне — с ней было легко и просто, и будущее представлялось не таким мрачным.

— Ничего, — утешала Жанна Милу, — мы тебе где‑ нибудь приличного жениха сыщем, они тут тоже попадаются, только зевать нельзя. Ну и дома, опять же, сиднем не сиди — под лежачий камень вода‑ то не потечет…

Жанна начала таскать с собой молоденькую подружку по разным вечеринкам, и однажды — это было уже в ноябре, счастье, казалось, снова улыбнулось Людочке — на какой‑ то весело гулявшей квартире с ней познакомился худощавый бородатый скульптор, которого звали Валерием… Валерий совсем не был похож ни на лейтенанта Игоря, ни на «коммерсанта» Алексея Владимировича — не обладал он такой смазливостью, но все же Миле понравился… С Валерием было интересно — он часами мог рассказывать о судьбах разных великих художников прошлого, знал кучу сплетен из жизни современных корифеев… О себе Валерий рассказал, что раньше он ваял «Ильичей в кепках и без» для колхозов, а теперь перешел на надгробия для кооператоров, поскольку на «Ильичей» спрос упал.

— А надгробия — их даже выгоднее делать, — серьезно объяснял Валерий Миле, которая не понимала, шутит скульптор или серьезно говорит.

— Ильичи и надгробия, — пожала плечами девушка. — Это же скучно.

— Зато вплотную приближено к народным массам, как и положено настоящему искусству! — хмыкнул скульптор, и Людочка поняла, что у этого парня все в порядке с чувством юмора.

Не в порядке у него было с другим — а с чем именно, Людочка поняла, уже когда переехала к Валерию, жившему в небольшом старом домике в Парголово. Половина дома была жилой, а во второй половине Валерий оборудовал свою мастерскую… Милочка начала сразу прибирать холостяцкий бардак и была поражена, когда нашла в какой‑ то старой коробке из‑ под обуви несколько дипломов за победы в престижных конкурсах, свидетельства с солидных выставок… Оказывается, Валерий был когда‑ то очень и очень модным и перспективным скульптором… Что же произошло потом?

Людмила набросилась на Валерия с расспросами, но тот только морщился, хмурился и пытался отшучиваться… Впрочем, довольно скоро Мила и сама догадалась о причинах творческого падения Валерия. Однажды Люда не вовремя вошла в мастерскую и застигла скульптора со шприцем в одной руке и резиновым жгутом на другой. Наркотики… Мила хоть и была совсем молодой, но работала‑ то все‑ таки в больнице, поэтому она все сразу поняла… Так вот, оказывается, почему Валерий, работавший много и плодотворно на ниве ваяния надгробий богатым кооператорам, жил очень скромно, безо всяких излишеств… «Допинг» съедал все его заработки… Вот тут бы и бежать Людочке, как минимум — от Валерия, а как максимум — вообще домой в Череповец из Питера, но не поняла она последнего, третьего предупреждения, не почувствовала, что город на Неве категорически не принимает ее…

Стыдно было Милочке домой возвращаться, да и Валерия стало жалко — он так плакал, так клялся бросить это свое пагубное пристрастие ради нее, Людочки… Она же не знала, что чаще бывает наоборот — тот, кто живет с наркоманом, как правило, сам однажды попробует наркотики, а попробовав, «втянется».

Вот и Мила как‑ то раз попробовала — хоть и страшно было, но уж больно интересно ей Валерий рассказывал о своих ощущениях, да и, как известно — запретный плод манит…

А кайф поначалу действительно был очень приятным, и все проблемы Людочки отступили куда‑ то на задний план, и стало легко и весело, и жизнь перестала ей казаться такой серой и несправедливой.

— Смысл жизни — в красоте жизни, — любил пофилософствовать после принятой дозы Валерий. — Жить нужно красиво, но не гоняясь за мишурой, а пытаясь постичь все внутренние противоречия жизни через красоту этих противоречий… Именно в противоречиях красоты и скрывается вся сущность гармонии… Познание же гармонии — это удел избранных… Человек рожден не для того, чтобы пить, есть и плодить себе подобных, потребляя окружающую среду, его же создавшую, а для того, чтобы постигать гармонию и получать наслаждение от этого процесса…

Слова Валерия звучали для Людочки словно музыка, они казались ей не бредом эстетствующего наркомана, а каким‑ то откровением, вершинами человеческой мысли… Хорошо, очень хорошо было ей в часы забытья, но — за все приходится платить… Постепенно пробуждения от «кайфа» становились все более тяжелыми — все вокруг казалось серым и мерзким, но потом словно лучик надежды прорезал мрачную пелену, когда Валерий молча протягивал ей шприц и жгут…

Иногда Людочке казалось, будто все, что происходит — происходит не с ней, не с Людмилой Карасевой, отличницей, красавицей и хорошей девочкой… На нее словно морок какой‑ то опустился, да и как иначе можно было объяснить все случившееся — за те полгода, как Мила уехала из Череповца, она сменила трех любовников, научилась постоянно врать матери и пристрастилась к наркотикам… А ведь она действительно была хорошей девочкой — способной, с добрым характером… Может быть, внутренний стержень ее слишком хрупким, слишком непрочным оказался? Кто знает… У каждого ведь свой запас прочности, сильных же людей не так уж и много… Слабых — гораздо больше, только далеко не всех их жизнь на излом пробует, многие так и живут до старости спокойно и правильно, даже не понимая, что судьба просто пощадила их, не подвергнув серьезным испытаниям.

А Милочка… Наверное, судьба решила, что этой девушке слишком много счастья и радости уже было отмерено в той, череповецкой жизни…

Сразу после Нового года Люда, позвонив маме на работу в зубную поликлинику и лихорадочно придумывая причину, по которой можно было бы не ехать в Череповец на «каникулы», услышала страшное известие — Алевтина Васильевна трагически погибла в автокатастрофе вместе с новым мужем, Юрием Сергеевичем… Смерть их была нелепой и жуткой — они возвращались на стареньком «Жигуленке» домой из гостей, Юрий Сергеевич выпил там несколько рюмок, реакция его притупилась, а навстречу по дороге попался «МАЗ» с абсолютно пьяным водителем. Лобовое столкновение — и тела погибших пришлось извлекать, разрезая автогеном искореженный кузов…

Как она добиралась до Череповца — Людочка помнила смутно. Хорошо еще Валерий был все время рядом, пытался разговаривать с ней, как‑ то тормошить.

— Ты поплачь, поплачь, Людочка, легче будет, — убеждал ее скульптор. — Ты покричи, повой в голос, дуреха, только не молчи…

Но Мила словно закаменела и даже на похоронах не проронила ни одной слезинки.

И лишь после возвращения в Питер ее прорвало. Она рыдала отчаянно и страшно, потому что поняла — со смертью мамы сгорел последний мостик в ту хорошую прежнюю жизнь, в которую она еще подсознательно хотела вернуться…

Валерий утешал ее, как мог:

— Смерть, наверное, лучшее, что есть в этой жизни… Смерть заставляет человеческую особь воздержаться от проявления всей мерзости и гнусности, которые в ней, в этой особи, сокрыты… Тем же людям, в которых мерзости мало — даруется случайная мгновенная смерть, как легкий переход к иной субстанции…

Людочка плохо понимала, что он говорит, но была благодарна ему за простое человеческое сочувствие, которое скульптор выражал, уж, как умел.

Шок, вызванный гибелью мамы, не смог заставить Людочку совсем бросить наркотики, но по крайней мере она стала стараться «ширяться» реже — только тогда, когда уж совсем тоска к горлу подступала… Старалась Мила ограничивать и Валерия — она даже с работы уволилась, чтобы быть все время рядом с ним. Денег, оставшихся от мамы в наследство, могло хватить еще на несколько лет той жизни, которой Людочка жила с Валерием… Скульптор начал понемногу обучать Милу азам своего ремесла, она стала помогать ему в работе — а ее хватало, коммерсантам и кооператорам почему‑ то все чаще и чаще требовались надгробия.

Незаметно пролетел год (летом 1991‑ го Людочка, конечно, ни в какой институт документы не подала) — он очень изменил Милу, очень… Одноклассники бы ее теперь, наверное, не сразу даже и узнали… Кто знает, может быть, так и сожгла бы себя Милочка наркотиками, и ее история закончилась гораздо раньше, но судьбе было угодно помучить ее подольше…

Однажды февральской ночью в парголовский домик, где по‑ прежнему жили Валерий и Люда, ворвались четверо в масках:

— К стенке, падлы, к стенке!

Людочка спросонок не могла ничего понять, Валерий дернулся было к тяжелой кочерге, стоявшей у печки, но резкий удар ногой опрокинул его на пол.

— Ишь ты, наркот, а шустрый… Где деньги, пидор?! Где бабки? Сожгу падлу!

Человек в маске схватил Валерия за волосы и ткнул лицом в раскаленную еще дверцу печки… Скульптор страшно замычал, в комнате запахло паленым волосом. Мила закричала, бросилась было к окну, чтобы, выбив его, позвать на помощь, но другой верзила в маске перехватил ее на бегу, сбил лицом в пол, завернул руку за спину и задрал до пояса фланелевую ночную рубашку, под которой ничего больше и не было…

— А бабеха‑ то — ничего, — сказал грабитель, поглаживая Людочку по голому заду. — Может, вдуем ей шершавеньких?

— Заткнись! — оборвал его тот, что возился с Валерием.

Он связал руки скульптору, засунул ему в рот грязную тряпку и рявкнул двум остальным парням в масках:

— Чего встали‑ то, как в зоопарке! В коробках пошебуршите, баксы должны быть здесь, эта сучка только вчера меняла…

Эти двое неумело обыскивали домик минут тридцать, и все это время сидевший на Миле верзила тискал ее груди, бедра, живот, не обращая внимания на стоны и извивания.

— Слышь, кончай жамкаться, — остановил его тот, кто, видимо, был в шайке за старшего. — Давай‑ ка лучше, поспрошай ее поплотнее насчет «бабулек»…

Сам же главарь начал избивать ногами Валерия, который сначала стонал под ударами, а потом замолк.

— Надоест, падла, скажешь, где бабки, — хрипел бандит, не замечая, что скульптор уже без сознания. — Скажешь, тварь, куда денешься…

Между тем тот, который держал Милу, перекрутил ей руки веревкой и подвесил девушку к потолочной перекладине:

— Где баксы, сука?!

Людочка, конечно, знала, где лежали деньги, но если грабители заберут их — на что тогда жить? Мила замотала головой:

— У нас ничего нет, правда!

Главарь шагнул к ней и ударил кулаком в живот:

— Порву заразу!

Людочка заплакала. Бандит взглянул ей в лицо, и снова подошел к неподвижно лежавшему на полу Валерию:

— Слышь, сучка, либо ты говоришь, где деньги, либо твоему козлу — пиздец!

В руке бандита сверкнуло лезвие ножа, которое уперлось в горло скульптору.

Подвесивший Милу к потолку налетчик резко дернул девушку за волосы на лобке:

— Колись, соска ебаная!!

Мила забилась от боли и закричала:

— Отпустите, отпустите, я скажу…

Ее мучитель отпустил веревку, и Людмила упала на пол.

— Ну! … — налетчик ногой перевернул ее на спину и наклонился к ее лицу. — Давай, рожай, прошмандовка!

— Деньги под половицей, у входной двери, — еле слышно прошептала Мила.

— Давно бы так…

Грабители быстро вскрыли пол и извлекли из чайника пакет с долларами. Их там было четыре тысячи триста восемьдесят семь — мамино наследство и последний гонорар Валерия за законченное надгробие.

— Все, уходим!

— Этих кончить?

— Да на хуй они нужны, мараться о них… Наркоты — сами сдохнут…

— Может, бабу распишем? Пердальник‑ то у нее смачный…

— Уходить пора, после расслабимся…

Когда налетчики ушли, Людочка кое‑ как распутала веревку на руках и подползла к Валерию — скульптор по‑ прежнему был без сознания… Мила дотащила его до постели, а потом побежала к телефону‑ автомату. Милицию вызывать она не решилась, позвонила знакомой врачихе из Мариинской больницы. Знакомая пообещала приехать утром и действительно приехала, вот только Валерий до утра не дотянул…

Допросы в милиции, хлопоты с похоронами Валерия, полное отсутствие денег и некоторая помощь со стороны этой самой врачихи из Мариинки помогли Людочке пережить «абстинентную ломку» — ей было очень худо, но она держалась, твердо решив слезть с иглы.

Надо было куда‑ то устраиваться на работу. Но куда? Снова идти в санитарки Милочке не хотелось — слишком уж эта работа была грязной и унылой. Да и платили за нее сущие гроши…

Помогла ей снова Жанна, оставившая к тому времени медицину ради, как она выражалась, «коммерции». По рекомендации Жанны Людочку взял продавщицей в ларек азербайджанец Мамед — маленький и круглый, словно мячик. Ларек, снабжавший трудящихся пивом, сигаретами и разной другой мелочью, располагался на месте бойком — у станции метро «Ломоносовская», наторговывать дневную норму выручки было не очень сложно, и два месяца все шло нормально, можно даже сказать — хорошо… Но в начале мая 1992 года судьба снова пнула девчонку — однажды вечером к Людмиле в ларек влез Мамед, от которого явственно тянуло анашой.

— Ты чего? — удивленно спросила Мила, у которой до того никаких конфликтов с маленьким азербайджанцем не было.

Мамед молча расстегнул ширинку, извлек оттуда член, схватил Люду левой рукой за волосы и дернул на себя:

— Луби!

А у Милы в руке был столовый нож, которым она собиралась хлеб резать, чтобы вечерний бутерброд себе смастерить… Вот этим ножом она инстинктивно и махнула по мужскому достоинству Мамеда. Хлынула кровь…

— Ай, билядь, что сделала?! — охнул разом побелевший азербайджанец и обессилено опрокинулся в угол на упаковки с пивом и «кока‑ колой».

Увидев, что дверь в ларьке больше никто не загораживает, Людмила, не помня себя, выскочила на улицу и бросилась к метро…

Ей хватило ума не бежать домой — спустя час после инцидента с Мамедом, Мила позвонила Жанне. Несмотря на позднее время подружка не спала:

— Ну ты даешь, Милка, наломала дров! Все азеры на ушах, тебя ищут… Домой не возвращайся, ко мне — тоже не надо, они уже приезжали. Злые, как собаки… Из‑ за тебя и на меня еще наехали… Я тебя, конечно, понимаю, но — могла бы и отсосать, не отравилась… Что ты за девка такая непутевая, одни проблемы и у тебя, и у тех, кто с тобой рядом… Ладно, не переживай, подружка… Вот что: ты перекантуйся эту ночь где‑ нибудь, а завтра мне позвони, я тебя попробую с одним человеком познакомить — он может помочь… Только раньше часа дня мне не звони — меня все равно дома не будет…

Ночь Люда провела в аэропорту, пытаясь заснуть в неудобном кресле. Сон, конечно, не приходил… У нее болела голова, сердце бухало как после долгого бега, тело все время покрывалось испариной… Несмотря на то, что два месяца Мила не притрагивалась к наркотикам, ей вдруг снова очень захотелось «забыться», расслабиться… Деньги у нее с собой кое‑ какие были — Мамед как раз накануне с ней за второй месяц расплатился… У стойки бара крутился некий тип в кепке с рыскающими глазами — а Мила давно уже научилась по повадкам распознавать торговцев «кайфом».

«Может, подойти к нему? … Нет, нет, нет!!! »

Она решительно стиснула коленки руками и начала уговаривать себя, как уговаривала ее когда‑ то мама, если Людочка разбивала себе ножку или ручку: «Потерпи, маленькая, потерпи, все пройдет…»

Задремать она смогла только под утро.

Вечером следующего дня Людмила встретилась с Жанной в баре гостиницы «Астория». Старшая подружка была по‑ деловому оживлена, а Мила, наоборот, казалась вялой и разбитой — ей хотелось помыться, переодеться, а главное, выспаться…

— В общем, так, Милка, — сказала Жанна, прихлебывая кофе из крошечной чашечки. — Сейчас сюда подойдет один человек, его зовут Александром Александровичем… Какую работу он тебе предложит — это он сам расскажет. Я тебе только одно посоветую: не ломайся и целку из себя не строй — Сан Саныч твой последний, можно сказать, шанс… Упустишь — пеняй на себя, но я тебе тогда больше не помощница… Поняла? А — вот и Александр Александрович…

«Последний шанс» Людмилы оказался вполне благообразным мужичком лет пятидесяти — худощавым, с безукоризненным пробором в седой шевелюре, в хорошем костюме. Жанна вскоре после окончания церемонии знакомства упорхнула, а Сан Саныч, не желая впустую тратить время, сразу взял быка за рога:

— Не буду говорить много… Я предлагаю работу — хорошую работу, с хорошими деньгами… У тебя как с языками дела обстоят?

— Английский немного помню — в рамках школьной программы — пожала плечами Люда.

Александр Александрович вздохнул:

— Ясно, считай — не знаешь… Ну, да ладно, освоишься как‑ нибудь. Дело нехитрое… Значит, о работе… Мы работаем в Европе, в настоящее время, в частности, в Венгрии — на озере Балатон. Слыхала про такой курорт?

Мила покачала головой:

— Нет… А в чем суть работы, Александр Александрович?

Седовласый удивленно повел головой:

— Жанна разве не объяснила?

— Нет…

— Понятно… Работать придется в массажном кабинете…

— В массажном? — Мила удивленно распахнула глаза. — Но я не умею массаж делать…

— Ничего, — усмехнулся Сан Саныч, — научишься. Была бы охота… Но учти, в нашем предприятии правила простые: желание клиента — закон… Нам этот рынок удается держать только благодаря высококачественному обслуживанию клиентов…

— Подождите, — начала понимать кое‑ что Люда. — Вы что, предлагаете мне с клиентами трахаться? За деньги? Это же… Это же — проституция…

— Фу, как грубо, — укоризненно покачал головой Александр Александрович. — Зачем же так… Это просто бизнес — ничем, кстати говоря, не хуже любого другого… Есть, конечно, кое‑ какие издержки, но, Милочка, у каждого бизнеса существуют теневые стороны, подчас очень неприятные… Деньги в белых перчатках не делаются, так, кажется, сказал великий экономист Карл Маркс… Наверное, ты газеток каких‑ то начиталась со страшилками и ужастиками… Вот, кстати — думаешь, журналистика чище нашего дела, думаешь, там грязи меньше? Больше! Они‑ то душой торгуют, а мы только телом… А это — не самый тяжкий грех, поверь мне, не самый… И потом — тебя же никто не неволит всю жизнь этим делом заниматься… Такой бизнес возможен лишь в молодости — а молодость быстро проходит… Зато есть реальная возможность стать на ноги, заработать на дальнейшую жизнь. Молодость надо прожить так, чтобы потом не было больно за бесцельные годы — это еще писатель Горький говорил…

— Островский, — машинально поправила Сан Саныча Мила, не забывшая еще книги, обязательные для прочтения по школьной программе.

— Да? — удивился Александр Александрович. — Ну, Островский, так Островский, главное, что мысль он подметил правильную… Подумай: поработаешь немного, а потом — у тебя все впереди. Если есть какие‑ то идеалы, желание послужить Отечеству — кто же мешать будет? У нас таких примеров много… В нашем бизнесе, между прочим, даже Боря Норочинский крутился — видела его, наверное, по телевизору? Он теперь депутат, уважаемый человек, правами человека занимается и тем, что заботится о процветании Державы нашей… Родина‑ то у нас у всех одна, и каждый о ней думать обязан, здесь я с тобой полностью согласен… Или, вон, Люба — фамилию называть не буду — поработала у нас годик, потом доучилась, теперь большой человек в престижном милицейском управлении, дела расследует против разных негодяев и бандитов… Мы, слава Богу, теперь живем в обществе равных возможностей…

Александр Александрович вдруг умолк и как‑ то недоуменно посмотрел на Людмилу:

— Слушай, а чего это я тебя уговариваю? Прямо разошелся весь… Никто тебя не неволит, колхоз, как известно, дело сугубо добровольное… Внешние данные у тебя есть, работу я тебе предложил — а выбор уж за тобой… Да, кстати… Ты наркотой не балуешься?

— Нет! — торопливо затрясла головой Мила. — Пробовала, но… Бросила…

— Молодец! — похвалил ее Сан Саныч. — У нас с этим делом строго… А наркотики умные люди предпочитают не употреблять, а продавать… Впрочем, это совсем другая тема. Не забивай себе голову… Ну, так как?

Людочка вздохнула. Может, и впрямь не так страшен черт, как его малюют? Она, вон, пыталась жить честно — и ничего хорошего из этого не вышло… И потом, выбора‑ то на самом деле нет, этот Сан Саныч — действительно ее «последний шанс»…

Мила вздохнула еще раз:

— Александр Александрович… Я не знаю, рассказывала вам Жанна или нет, но… У меня есть проблема… По прежнему месту работы…

— Мамед, что ли? — сощурился Сан Саныч. — Так это не проблема, это так — проблемка… Мы все уладим, не беспокойся… У нас организация сильная, нас сам Бабуин защищает… Слыхала про такого?

— Тамбовский? — неуверенно переспросила Люда.

— Он самый, так что вопросы мы решаем… И с милицией живем дружно… Ну, так что? Давай, решайся: либо туда, либо сюда, время — ты извини — деньги…

— Я согласна, — вздохнула Мила, словно бросилась в омут головой.

— Ну, вот и славно! — расцвел улыбкой Сан Саныч. — И не надо трагических нот, я тебя уверяю — ты сделала правильный выбор, девочка… Так, ну что, на вот, возьми пятьсот долларов — это тебе как аванс для поднятия тонуса… Теперь дальше — сейчас я отвезу тебя на квартиру, где ты поживешь, пока мы все необходимые документы оформим… Да, скажи адрес — я пошлю людей, чтобы твои вещи забрали…

Вот так Мила вписалась в очередной крутой жизненный поворот. Ну что поделать, если не умела она бороться с течением, умела только плыть по нему, лишь изредка пытаясь барахтаться? Видно, мама ее покойная Алевтина Васильевна, в детстве очень баловала Людочку, ограждала от тяжелой и не очень доброй, реальной жизни… И не понимала мама, что если ребенок растет как цветок в оранжерее — это очень опасно для самого ребенка… Разобьет град хрупкое оранжерейное стекло — и погибнет цветок… А если не погибнет, то выродится в уродца сломанного…

Через полтора месяца после разговора с Александром Александровичем Люда Карасева уехала в Венгрию, где и «проработала» до глубокой осени… Самое удивительное заключалось в том, что адаптация к новой профессии прошла очень легко — и вообще, новые впечатления помогли Миле забыть о всех своих горестях последних двух лет… Девчонки, в коллектив которых она попала в Венгрии, встретили ее достаточно доброжелательно. Единственное — после того, как Люда проболталась, что когда‑ то закончила школу с золотой медалью, — ее сразу окрестили Медалисткой, и кличка эта намертво прилипла к Миле. Впрочем, клички были у каждой из ее «коллег».

Как ни странно, новая «работа» избавила Людмилу от гнуснущего чувства одиночества, да и в материальном плане дела Карасевой пошли намного лучше. Она приоделась, много занималась на тренажерах, снова начала интересоваться музыкой, фильмами — и вообще, жизнью… Попадались ей, конечно, и совсем противные клиенты — но что делать, издержки есть в любой работе…

Ни с кем из девчонок, «трудившихся» в Венгрии, Мила очень близко не сошлась, но приятельские отношения поддерживала со всеми. Или — почти со всеми… Она уже не была той наивной простушкой, приехавшей в Ленинград летом 1990 года, которая готова открыть душу каждому встречному… Девчонки‑ путанки из «коллектива» Сан Саныча скорее играли в подружек, чем были на самом деле — каждая держала с другими ухо востро… Закон был простым: расслабишься — подставишься, поимеют тебя за «спасибо» — клиента денежного перебьют, а то и «обнесут» при удобном случае…

В Питер она вернулась в самом конце 1992 года, заработанные в Венгрии деньги позволили Миле снять неплохую двухкомнатную квартиру в Московском районе, а «трудиться» Людочка стала по «центровым» гостиницам под кураторством все того же Александра Александровича. Мила считалась уже опытной и квалифицированной «работницей» — на нее «западали» и бандиты, и бизнесмены, и иностранные гости… Она уже начала было даже подумывать о том, что, действительно, поднакопив деньжат, можно через пару лет купить себе квартиру, поступить, наконец, в институт и зажить нормальной жизнью… Тешила себя Люда такими мечтами, но… в глубине души до конца в них не верила, потому что, как в одной бандитской песне поется: «Воровка никогда не станет прачкой, а шла не замарает руки тачкой…» На тот маршрут, которым двигалась Мила, билеты продавались, за редким исключением, только в один конец…

Она познакомилась (и не только познакомилась, но и переспала) с очень многими известными и по‑ своему интересными людьми, среди которых были и крупные чиновники, и известные актеры и певцы. Даже один милицейский генерал значился на ее «боевом счету»… Но ко всем им Мила относилась лишь как к клиентам. Душой же она потянулась только к одному парню, с которым — вот ведь как интересно жизнь устроена — ни разу не переспала… Этого парня звали Андреем Обнорским, он был журналистом, писал в молодежной газете на всякие криминальные темы под псевдонимом Серегин. Познакомилась с ним Люда случайно — она скучала как‑ то вечером в баре «Астории», перспективных клиентов как‑ то не наблюдалось, а за столиком в углу сидели два мужика и о чем‑ то тихо, но довольно эмоционально говорили по‑ английски.

Мила, значительно улучшившая за последний год свой разговорный английский, прислушалась — речь шла об организованной преступности, коррупции, то и дело мелькало словосочетание «русская мафия». Один из двух собеседников — черноволосый кареглазый парень — что‑ то пытался втолковать своему визави, веснушчатому рыжему американцу, смотревшему на кареглазого с выражением здорового фермерского недоверия на круглом лице… Когда их разговор закончился и американец важно распрощался с собеседником — черноволосый посмотрел ему вслед с такой иронией и жалостью, что Мила, перехватившая его взгляд, не выдержала, и улыбнулась… Парень заметил ее улыбку и улыбнулся в ответ:

— Достал меня этот янки совсем… Придурок конченый… Ничего не понимает и понимать не хочет… У него в башке уже есть какой‑ то стереотип — и все, что ему не соответствует, его мозг отторгает… Дикие люди!

— Штатники почти все такие, — кивнула Люда со знанием дела. — Душные до невозможности… А у вас с ним бизнес какой‑ то намечается?

— Нет, — усмехнулся черноволосый. — Какой там бизнес… Журналист я… Да и этот рыжий — тоже журналист… Приехал делать аналитический материал о нашей новой российской действительности… Я ему пытался кое‑ что растолковать, но, по‑ моему, без толку… Хотите кофе? Подсаживайтесь ко мне, поболтаем. Мне после этого зануды надо хоть с кем‑ то нормальным поговорить, чтобы «башню расклинило».

Вот так Мила и познакомилась с Серегиным — он оказался приятным собеседником и, главное, умел слушать… А еще — он не сделал ни малейшей попытки «снять» Люду, он просто говорил с ней по‑ человечески… Вроде бы, подумаешь — разговор, пусть даже и человеческий… Пустяк какой! А Люда испытала к Андрею чувство благодарности… Мужики редко разговаривали с ней без дальнего прицела на «коечное» продолжение…

Потом Людмила еще несколько раз пересекалась случайно с Обнорским на своих «рабочих» местах — и всякий раз они легко трепались за жизнь или, в крайнем случае (если он или она были заняты), обменивались дружескими улыбками… А потом Серегин оставил ей как‑ то свой рабочий телефон и предложил звонить, если возникнет охота потрепаться… Мила этим предложением не злоупотребляла, но несколько раз — когда на сердце совсем тоскливо делалось — оставленный номер набирала, и Обнорский обязательно находил для нее время…

Она понимала, что он знает о ее профессии, но журналист ни разу не выказал ей какой‑ то брезгливости — он общался с ней почти как с сестренкой, но морали не читал и добрыми советами не душил… Просто — высказывал свое мнение по жизни, но никогда не навязывал его. А Мила, в свою очередь, зная, что Андрей специализируется на теме организованной преступности, рассказывала ему иногда разные интересные факты про знакомых ей бандитов — нет, ничего по‑ настоящему серьезного она, конечно, не знала, но о характере и привычках некоторых своих клиентов была осведомлена достаточно… Она видела, что Андрею нужна эта информация, и искренно пыталась ему помочь — ей даже нравилось играть в такую игру, где она как бы была разведчицей в интересовавшей Серегина среде… Пару раз бандюги, «снимавшие» Людмилу с другими девчонками для банных утех, обсуждали какие‑ то статьи Обнорского и матерились, гадая, «что за тварь этому уроду сливает». Мила улыбалась про себя и предвкушала, как она со смехом расскажет об этом Андрею.

В чем‑ то этот парень был для нее загадкой, как‑ то раз она не удержалась и спросила его — зачем он занимается таким стремным делом, башку ведь пробить могут однажды.

Андрей только пожал плечами:

— Я этим на хлеб зарабатываю, это моя профессия… Ну и интересно это мне… Азарт, понимаешь? И потом… Знаешь, может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что то, что я делаю — нужно людям. Им это тоже интересно.

«Фанатик», — поняла Серегина по‑ своему Мила, и это понимание дало ей возможность относиться к Андрею с тщательно скрываемой сестринской жалостью. Впрочем, наверное, не только с сестринской… Журналист нравился ей и просто как мужик, но… Обнорский даже намека на возможность «коечных» отношений не делал, а Мила… Мила подтолкнуть его к этому просто стеснялась — с Серегиным она словно вновь превращалась в девчонку‑ десятиклассницу… Да и спугнуть она боялась Андрея такими намеками — он ведь иллюзий в отношении ее профессии не имел… Для Люды встречи и разговоры с Обнорским вскоре стали просто необходимыми — особенно после лета 1993 года, когда в ее жизни начался очередной период проблем — и проблем серьезных…



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.