Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Михаил Георгиевич Гиголашвили 5 страница



Бес привык к суровости двойника. Побоями и руганью заканчивались бесконечные уговоры бежать куда-нибудь подальше:

— Брось хилое тело! Летим-свистим отсюда! Хорошо-шо вместе! — слезливым нытьем подбивал бес сторожа.

Но двойник был неприступен, всегда настороже и закрывал собой щели и дыры, куда мог просочиться бес. Делать нечего, надо лезть в шкаф.

Изредка шаман выводил его к озеру — кормиться. Сам сидел на камне, а беса на невидимой веревке пускал пастись. Бес расправлял крылья, жадно и часто зевал, скулил, ежась от голода. Он питался не только земной скверной, но и последними дыханиями умирающих: искал в эфире лакомые запахи смерти, находил место, где должен изойти чей-нибудь последний вздох, и рвался туда, но невидимая вервь надежно держала его. И он, голодный, покорно ждал, пока шаман не потащит его обратно в келью. Несносный крюк, проклятая цепь! И почему его мохнатое величество, царь-сатана Бегела не спасает его от шкафа? Или правду говорят собратья — кого царь любит, того и мучит?

Временами бес пытался усовестить шамана:

— Зачем держать? Я малый бес, убивать не могу. Что знал — сказал, открыл, отдал. Чего надо? Нас много-го-го! Они там, на воле!

— Одной тварью меньше — уже немало! — Шаман хватал гранитный шар и чертил им в воздухе искрящийся знак, отвратный и ядовитый, как укус летучего тарантула. Бес цепенел и сникал.

Если бес начинал слезливо просить отпустить его на все шесть сторон света, то шаман выразительно поглядывал на кинжал. Его он всегда носил с собой, а в пещере прятал в ножнах. Этот мстительный и подлый кинжал однажды уже сорвался с полки и отрезал бесу кончик хвоста: пошла черная кровь, седоусая крыса унесла обрубок в нору, а бес болел с полгода.

Если он пытался неуклюже рваться с цепи, то шаман клеймил его огнем: раскалял кинжал и прикладывал к лапам. И бес с визгами уползал в шкаф, где зализывал раны, проклиная хозяина, давясь желчью и умоляя Пиркуши, подземного кузнеца, снабдить его чем-нибудь против мучителя. Но зовы малых бесов не проходят сквозь земную твердь. Никто не слышит, не хочет их слышать, а тем более оглохший хромой Пиркуши, который день и ночь где-то в своей кузнице серным молотом выбивает из людей зло, а из демонов — добро и жалость, что случайно затесались в них.

Бесконечный голод сжигал огнем. О, эти последние стоны, вздохи, всхлипы, всхрапы и вскрики людей, такие разные на вкус! О, прелесть последних дыханий, из которых сначала надо выпивать сок, а потом выедать плоть!

Нет одинаковых. Да, хозяин дважды в году, зимой и летом, отпускал его на веревке в село, где умирали старики или околевал скот. Праздничное угощение! Но старческие дыхания дряблы и сухи, а звериные — горьки, безвкусны, а иногда и ядовиты. И бес прилетал распаленным и злым, с новыми силами строил козни, рвался с крюка и пытался перегрызть цепь, но шаман был священным магом, и побороть его бесу не под силу.

Хозяин так ослабил его слух и нюх, что бес потерял связь с сородичами, а раньше всегда знал, где на Кавказе гудят шабаши и волнуются сходки. Он был так обильно кроплен святой водой, что стал бояться всякой воды, хотя прежде любил плескаться во владениях бога Воби, который напускает ливни, когда вздумается, и с громом садится каждую ночь за свой льдистый ужин.

Сейчас бес нутром чуял: с хозяином неладно. Что плохо для людей — то хорошо для бесов! И он, довольной тихой сапой, стал бесшумно слоняться по пещере, сторонясь наскальных знаков и отшатываясь от опасной полки, с которой слышались шипенье шара и глухой ропот ножен.

Воловья шкура зловеще хлопала и надувалась на ветру. Гуляли сквозняки и свисты. Шаман ворочался на бараньей подстилке. Как-то странно икал, рыгал, коряво проговаривал гневные звуки и целые фразы, глядя невидящими глазами на двойника в упор. С губ летели пена и сукровица. Двойник отводил глаза, ежился, отсвечивая голубым.

Вдруг шаман сел, слепо повел головой и проревел несколько дробных, утробных слов. И двойник вмиг исчез — только заскрипела воловья полость да упал кусочек камня. Шаман повалился навзничь и затих. Пламя в плошке задергалось, хирея.

Не растерявшись, бес плевком погасил огонь. Не отрывая глаз от полки, опасливо пятясь и пялясь на молчаливое тело хозяина, он кое-как вылез наружу. Лежалые крылья чуть не подвели его, но он судорожно задергал ими, со скрипом раскрывая во весь размах, и заковылял к откосу.

Онемевшие лапы скользили по наледи. На ходу он изогнулся, перекусил веревку, увеличил прыжки и рывком снялся с обрыва. Вскачь прочь в ночь!

Бес помчался на восток. Сбежать в Индию надоумил его старый кадж[15], с которым он успел как-то пошушукаться в кустах, пока хозяин собирал маковую слезу для своих снадобий. Этот плешивый колченогий старикан сказал, что бежать надо прямо в Индию, где легко затеряться среди всякой нечисти:

— Если удерешь — то держи путь на восток! Здесь, на Кавказе, шаману известны твои пути. А в Индии, Большой Долине, можно надежно укрыться от мучителя, там много наших!

Бес запомнил совет и сейчас мчался, огибая утесы и пересекая ущелья. Воздушные омуты свистели и грохотали, будто камнепады. Пар был слоист и курчав. Он летел уже долго и с непривычки устал. Крылья стали неметь, скрипеть и гнуться, трещали перепонки. Он выворачивал морду назад и чуть не столкнулся с тучным и рыхлым духом — тот вихрем просвистел мимо, проклиная все на свете:

— Огонь, пожар и пламя!

Бесу были знакомы эти ленивые духи дымов, которые вечно коптятся над кострами, жиреют от запаха крови, купаясь в дымах, как в прибое. Жируют без дела и знают места, где легко поживиться. Но не до них сейчас! Воля! Свобода! Не плен! Не капкан!

Он мчался, ошеломленный. Внизу дымились воды, сверкали скалы, плыли поля. Над Памиром, заглядевшись на блесткие ленты льда, он врезался в неизвестно откуда взявшегося орла. Тот камнем пошел вниз, клокоча и теряя в агонии перья.

Бес не стал гнаться за его последним вздохом, а резко ушел в зенит и с высоты начал выбирать место, где можно найти пищу и отдых. Нашел. Круто свернул вниз. На окраине деревушки сложил гудевшие крылья. Стал внюхиваться в эфир…

Вон там умирает человек!.. Бес перемахнул через забор во двор, где горел костер, а из дома слышалось гнусавое пение. Жрецов и колдунов он ненавидел: они всегда рядом со смертью и мерзкими уловками отгоняют от легкой добычи. Обогнув костер, он неслышно проник в дом.

На кровати лежало что-то малое, серое, седое. Одни седины, морщины. Повсюду — краснорожие и толстобрюхие божки. На полу сидят два жреца. Один, с красной крашеной косой, встревоженно поднял голову. Ведуны могли третьим глазом различать его облик. Поэтому лучше замереть, затихнуть, оглядеться. Но жрец, потрогав пустоту, принялся дальше читать по свитку. Его белая хламида расшита камнями и разрисована черными узорами, угрожающими на вид и нюх. Рядом другой жрец, в красной маске и колокольцах, время от времени трубил в рожок, щелкал по барабану, разворачивал свитки.

Они вели душу к последнему исходу. Сейчас лучше их не трогать. И зачем они иногда изо всех сил дудят в длинные костяные трубы? … Таких огромных труб он никогда не видел. Не из человечьих ли костей? От заунывного воя нагревалась башка, по крыльям сновали мурашки, в зобу спирало. Алая грубая маска жреца подмигивала, наводила тоску. Кто ж не знает, что для бесов опасней всего маски, шумы и огонь? Но куда скрыться от рыков, звонов и гримас? Бежать? Нет, он пересиливал себя, зная, что час близок.

Надо скорчить рожу пострашнее, чтобы испугать и ускорить исход. Вот седое существо увидело его. Захлебнулось ужасом, заворочалось, заурчало. Изо рта потекла струйка крови. Ухватив последнее дыхание, бес стал выматывать его из хилого тела, впавшего в тряску. Вырвал целиком и проглотил.

Жрецы повскакали с мест, заколотили в бубны, завопили:

— Хит-пхет! Хит-пхет! — и стали пальцами раздвигать родничок на черепе смертника, помогая запуганной душе выбраться наружу.

Но бес свое уже получил и торопливо доедал комковатые, с гнильцой и желчью, старческие всхлипы. Скоро все было кончено. Пятясь и опрокидывая божков, он покинул дом и двор, где голосили измазанные грязью женщины, скулили псы и плакали дети, а из-за плетня по-бараньи пялились соседи.

Он набрал высоту и полетел над белой пустыней облаков. Вспомнил рассказ колченогого каджа о том, как однажды, заблудившись после шабаша, тот долго летел над океаном, вконец обессилел от голода, и вдруг ему встретилось последнее дыхание кита, такое огромное и плотное, что он, оседлав его, полетел на нем дальше, отрывая и пожирая куски. Еще плешивый старикан говорил, что очень вкусны дыхания слонов — они не прозрачны, а молочно- белы. А дыхания священных коров, оказывается, вкусом напоминают разведенный в росе мед! Скорее в Индию! Там ждет еда и хорошая жизнь!

Вот внизу появилась река. «Ганг! Ганг! » — забились и зазвенели небесные гонги. Эфир реки жил своей жизнью. Виднелись стайки мелкой нечисти. Гордо, поодиночке, парили охотники за запахами, сновали юркие двойники. Демоны курили кальяны под мшистыми пальмами. Низко над руслом кружили феи воды. Их забава — плести из водорослей венки и набрасывать на шеи любопытных цапель. Бес оглушительным свистом распугал эту никчемную мелочь, и она в страхе попятилась в осоку, где крокодил тащил в воду глупую корову. Бес визгливо завопил:

— Бросай! Отпускай! Ай! Эй! Скорей!

Зеленый гад в страхе бросил корову, исчез, потом высунул морду из воды и стал посылать вдогонку проклятия, а довольный бес плюнул в него горячей серой. Вот в тростнике копошатся ведьмы, вопят, что мокры от похоти, но он пока не обращал на них внимания, упиваясь полетом. Сперва пища, потом бабища!

Вдруг он явственно ощутил запах большой смерти. Он исходит от храма на излучине реки. В храмах всегда есть места для больных и умирающих монахов-шатунов. Бес с некоторой опаской опустился на крыши с загнутыми краями. Как по ступенькам, добрался до низа. Заглянул во двор. Монахи расходились после молитвы, в ярких тогах похожие на оранжевых жуков. Он перелетел на стену и не спеша пошел по ней, оглядывая двор. По дороге небрежно скинул вниз угрюмого стервятника, ковырявшего клювом в когтях.

Так и есть!.. Два босых монаха, в широкополых шляпах набекрень, босиком, разносят рис и воду. Больные перешептываются. Бес вник. Обычная болтовня о том, что смерть в стенах этого храма принесет им много счастья в других жизнях, когда-нибудь потом. Глупые существа! Им невдомек, что нет никакого потом, а только раньше и сейчас!

Бес подобрался к голому старику, бормотавшему какую-то чушь:

— Я вижу страх! Мать, помоги! Драконы готовы пахать! Я делал звезды из кала! Аркан, лети мимо! Небо открыто для черепах!

Глаза старика округлились и блестели. Бес крепко взял в лапы костистое лицо и неторопливо высосал горькое и дряблое дыхание. Отплевываясь, в досаде принялся выискивать новую пищу.

Паломники встревоженно заворочались. Они были беззащитны. Их двойники блуждали далеко отсюда, в иных местах и временах, а те, что тут, неопасны, слабы и заняты очисткой завалов памяти перед последней дорогой. Всем известно, что где-то на далеком троне тысячерукий и тысяченогий бог держит нити всех жизней, а майский жук, подлетая к трону, изредка наугад перекусывает одну из них.

Бес приступил к трапезе. Вырывать из ослабевших оболочек последние вздохи и охи было легко и просто. Двойники, сгрудившись, напряженно следили за ним. А бес, чувствуя власть, не спеша выцеживал всхлипы, стоны и шепот.

Краем глаза он видел, что из-за курчавой от резьбы каменной колонны выглядывают недовольные местные ведьмы. Слишком маленькие, они не решаются напасть, но настойчиво зыркают из укрытия, пуская пучки брани:

— Пошел отсюда!

— Урод, чужак!

— Наше, не твое!

— Не трогай!

Пока они ругались, он делал свое дело. Но когда ведьмы пропали, забеспокоился — они могли привести больших нетопырей и оборотней. В спешке догрыз пищу, взлетел на стену и стал смотреть, как монахи укладывают мертвых на длинные куски оранжевой ткани. Побросав кости и кальяны, приплелись похоронщики с носилками и начали в недоумении озираться.

Голод исчез, но выслал вместо себя похоть. Лететь дальше! С непривычки раздувшись и отяжелев, бес покинул стену и медленно полетел вдоль реки.

Горы росли в слоистом тумане. Трудно петлять между ними с набитым брюхом! Надо подняться выше — туда, где нет ни птиц, ни духов, ни облаков, а только густой воздух, рассыпаясь на блестки, звенит в тишине. Изморось опять покрыла морду и крылья. Стало трудно лететь.

Скоро он увидел всю Большую Долину, Индию. Она проглядывала сквозь хлопья пара, простиралась до самой полосы океана».

— Все, глава кончилась. — Гоглик украдкой взглянул на девочку, молчавшую в кресле (за время чтения она не пошевельнулась. ) — Кто такие? Что такое? Что за жрецы, монахи, шаманы? Ничего не понимаю!

— Он сбежал от хозяина, теперь должен спрятаться, — объяснила Ната так, словно речь шла о пропавшей кошке. — А шаманы — вроде наших попов, только не молятся, а пляшут и воют. По телеку показывали. Ты вообще веришь, что они есть — бесы, ведьмы, какие-то странные двойники?

— Кто его знает… — уклончиво ответил Гоглик, который был не очень крепок по этой части и всегда просил, чтобы не тушили свет, пока он не заснет. — Двойники-дневники! Наверно, есть… Ночью летают, спать не дают. Вот один сбежал и будет теперь шастать повсюду… На тебя прыгнет! — Он опять попытался дернуть Нату за косички, но получил крепкий отпор и притих.

Тут бабушка позвала их к столу. Гоглик, пряча рукопись, пообещал завтра продолжить чтение, а сам подумал, что готов читать вслух вечность, только чтобы рядом были эти глаза с лукавинкой.

— А такое можно читать детям? — спросила напоследок Ната, аккуратно складывая свои глянцевые тетрадки и с некоторым беспокойством косясь на замусоленную газету, в которую упакована рукопись.

— Конечно, — беспечно отозвался Гоглик. — Да и какие мы дети? … Ты что? … Дети вон в песочке играют!

— Нет, пока мне не исполнится семнадцать лет, я еще ребенок, мне мама объяснила. И все, не перечь! — ответила Ната, что вовсе не обнадежило Гоглика, больше заинтересованного бретельками на ее плечах, чем всеми гадами на свете.

Он смотрел, не отрываясь, как Ната собирает учебники, и думал, что было бы хорошо поскорее жениться на ней и всю жизнь быть вместе, рядом.

— Эй! — очнулся он от ее голоса. — Что с тобой? Тебе плохо? Тошнит?

— Нет, только голова распухла от этих ведьм… — И он стал с остервенением тереть затылок и даже перевязал лоб носовым платком.

А Ната размышляла, как можно питаться чужими дыханиями — ведь это противоречит химии!.. А во время поцелуев? … Показывают же по телевизору, как люди по полчаса целуются рот в рот!.. Куда тогда они дышат? … Может, это и есть «питаться»? …

Делать уроки они больше не стали: у Гоглика от одной мысли об алгебре поднималась дурнота, Ната не настаивала — ей тоже было не по себе. Поэтому приглашение на завтрак оказалась очень кстати. Они отправились на кухню, где бабушка, все болезни лечившая цыплятами-табака и горячими хачапури, усадила их за стол и принялась угощать так, будто они только что вернулись с войны.

 

 

Нана заставляла себя идти на свидание. Она останавливалась, рассеянно смотрела вдоль улицы в поисках такси. Надо ехать к старой филармонии и пересесть в машину к Нодару Баташвили. Она представляла себе все это очень живо, и ей становилось страшно. Она опаздывала, но не спешила, надеясь, что он уедет. Но в то же время оглядывалась, отыскивая зеленый огонек, и была уверена, что Бати будет ждать.

Иногда она боязливо косилась на другую сторону улицы — ей казалось, что Ладо где-то там, в толпе, с насмешкой наблюдает за ней. «Господи, за что мучения такие? Почему все должно быть так тяжело? Что я сделала плохого в жизни, чтобы страдать? » — смахивала она слезы.

Ее жизнь после внезапной смерти отца стала невыносимой. Семья осталась без средств. Потом — женитьба брата, размен квартиры — и Нана оказалась в двухкомнатной квартирке с матерью и склеротичкой-теткой, при полном безденежье: все, что было у отца на сберкнижке, ушло на похороны, ремонт квартиры, машину для брата. Мать ничего не умела делать и никогда не работала. Брат-шалопай околачивался без дела, его диплом геодезиста оказался никому не нужен. Тетка пребывала в полном маразме, делала под себя. Часто отключали воду, поэтому в комнатах витал тяжелый больной запах умирания.

Наступило затишье, оцепенение. При жизни отца было немало хороших предложений руки и сердца, но она не приняла ни одного: думала, молодость будет продолжаться вечно… Потом внезапно влюбилась в одного молодого доцента, но тот, покормив ее обещаниями, сбежал в Москву. Потом появился Ладо…

Его Нана любила сильнее, чем доцента, но все равно постепенно в ней разрослась, как саркома, одна-единственная мысль: «Замужество! » Так она надеялась решить все проблемы сразу: «выйду замуж, рожу ребенка, буду жить по-человечески, а не так, как сейчас! » В ночных мечтах все было хорошо. Но наступал день, она шла на работу, и сердце начинало ждать звонка Ладо.

Ее злило, угнетало, обижало, иногда даже физически оскорбляло то, что он женат. Она считала, что главная беда не в том, что они с Ладо слишком поздно встретились, а в том, что он просто не настолько любит ее, чтобы развестись и жениться на ней. Однажды, в пылу ссоры, у него сорвалось с языка: «Если каждый раз жениться, что же это тогда будет? »

Она не могла простить ему тех опрометчивых слов. Понимала, что ему и так хорошо — потащит куда-нибудь на хату, наиграется с ней — с подоконника на стол, из ванны в кресло — а потом, торопливо проводив, отправится к себе домой, отдыхать на чистых простынях в кругу семьи!.. А ей — тащиться в постылый дом, где все одеты в черное, и слушать тирады истерички-матери и склеротички-тетки под терпкую вонь вечно полного горшка. Поэтому она заочно ненавидела и жену Ладо, и весь мир, в который он уходил от нее.

И Ладо злился, понимая правоту Наны. Чем ближе она бывала к правде, тем больше он кипел и выдумывал причины, по которым они никак не могут стать мужем и женой. Например, по его словам, выходило, что он никогда бы не простил ей ее прошлого, с его точки зрения, достаточно таинственного: как любовника это его мало беспокоило (даже, наверно, придавало пикантности), но как мужа — никак не устраивало! И точка. Переубедить его было невозможно. Или все мужчины такие болваны в ревности, или он такой упертый… Или врет, чтобы не жениться…

Еще Ладо часто говорил, что любовь приходит, а потом видоизменяется, превращается в привычку, а иногда в скрытую или даже открытую ненависть, любовь не стоит на месте, как и жизнь. Жизнь идет, и люди в ней меняются по ходу дела. Нередко сетовал, что он не мусульманин и не может посадить ее на цепь, хотя тотчас признавался, что понимает: один человек никогда не сможет обладать другим до конца. Он в силах посадить Нану в башню, келью, гарем, сарай, но над ее душой у него не будет власти.

Также Ладо считал, что жизнь с таким неуживчивым, склонным к наркотикам и выпивке, меланхолии, депрессиям и дурным выходкам человеком, как он, была бы ей в непосильную тяжесть: «Зачем тебе эта лишняя обуза? — искренне удивлялся он. — Какой из меня муж? » На ее вопрос: «Как же тогда тебя жена терпит? » — Ладо отвечал, что за много лет она уже привыкла, приспособилась и вообще обязана терпеть. «Но тебе для чего такой, как я? » — резюмировал он, утверждая, что ей уготовано иное, лучшее будущее. «Тогда отпусти меня в него! » — просила она. «Иди! Никто не держит! » — отвечал он. На этом разговор буксовал и стопорился.

Были еще так называемые психо-причины, которые Ладо любит приводить. Например, что Нана потеряет его как мужчину сразу же, едва зазвучит свадебный марш, ибо, когда дичь поймана, охотник начинает искать новую добычу. «Пойманных рыб не кормят! » — повторял он дурацкую японскую поговорку, приводя в пример знакомые пары, где мужья начинали гулять тотчас после свадьбы, хотя и любили своих жен. В общем, замкнутый круг.

А теперь Нана стоит у обочины, не решаясь остановить такси и отправиться на свидание к Бати, который втайне от всех сделал ей предложение и ждет теперь ответа.

Бати начал неназойливо преследовать ее месяца два назад — то якобы случайно проезжал мимо, когда она шла с работы, то звонил по пустякам, то устраивал вечеринки, куда старался завлечь ее с помощью их общей подруги (через которую и познакомился с ней, лишь впоследствии узнав, что она любовница Ладо). И каждый раз просил Нану ничего не говорить Ладо: «Зачем лишняя ревность, ведь между нами ничего нет…» Это сближало их невольно и незаметно. А недавно взял и прямо заявил, что уже давно любит ее и хочет на ней жениться. И наличие Ладо его не волнует, потому что он познакомился с ней не как с любовницей Ладо, а просто как с женщиной, на которую можно смотреть свободными глазами. И посмотрел. И понял, что она ему так мила, что он хочет взять ее в жены.

Вначале Нане показалось подозрительным, что Бати сразу после предложения стал деловито перечислять свое «приданое»: деньги, квартиру, машину, дачу, влиятельных родственников, крепкие связи. Еще более странной показалась фраза в конце монолога: «Не спеши с ответом. Если хочешь, поживем вместе, присмотримся друг к другу, а там видно будет…»

«Попросту говоря, ты предлагаешь стать твоей любовницей, содержанкой? » — с насмешкой резюмировала она.

«Нет, нет, дорогая, ты меня не так поняла! — сделал он большие глаза. — Но ты сама говорила, что такие вещи сходу не решаются, надо посмотреть, что и как, притереться…» — хотя она ничего подобного не говорила.

В заключение Бати попросил держать пока в тайне их разговор, а над его словами подумать: «И сейчас, кстати, не рабство, а перестройка, и все делают, что хотят. Сколько ты в его любовницах бегать будешь? Время идет! Не забудь об этом! »

Нана в душе соглашалась с его словами и ни с кем не стала обсуждать его предложение, а тем более — с Ладо, который из каждой мухи раздувал слона, а тут лопнул бы от ревности.

Бати на какое-то время исчез, но вскоре опять позвонил, предложил что-то невинное, вроде мороженого в Ваке-парке. Она отказалась. Затем звонил еще и еще… Во время одного из таких разговоров Нана, словно помимо своей воли, согласилась выпить с ним кофе. Он был весел, вежлив, симпатичен, галантен и оставил хорошее впечатление. Рассказывал, какой у него замечательный магазин на Дезертирке, а в планах — прикупить еще одну палатку.

Потом они опять встретились во время ее перерыва. Позавтракали за городом около Мцхеты, а на обратном пути она поймала себя на мысли, что ей отнюдь не неприятен этот видный мужчина, который ничем не скован, всех знает, со всеми знаком, а ей оказывает милые знаки внимания, никогда, впрочем, не переходя границ.

Вскоре Нана в очередной раз поссорилась с Ладо. У них начался беспросветный четырехтактный разговор: «Где ты была? » — «А тебе что? » — «Я хочу знать! » — «Женись, тогда и хоти! » И его бессильная ярость, и кидание трубки, и резкие слова о том, что нельзя жениться на бабе, которая неизвестно где шляется и неизвестно что делает. И ее колкие туманные ответы, что кое-кто, возможно, придерживается иного мнения. И его пристрастные расспросы по поводу этих слов. И пьяные внезапные приезды к ней на работу с проверками и разборками. И скандалы в коридоре, за которыми с удовольствием наблюдали сотрудники. И, наконец, ее неприязнь к нему…

В следующие дни Нана была удручена, рассеянна. Бати по телефону уловил это (а может, она сама обмолвилась в сердцах? ). Опять зашел разговор о женитьбе. Она мысленно убеждала себя, что он искренен: «Если не любит — зачем вся эта игра? Разве он, при его возможностях, не может найти себе женщину для развлечений? » А он удвоил внимание, вновь стал поджидать ее после работы, причем не у самого подъезда, а чуть подальше…

Так у них появились общие маленькие тайны, мимолетные касания рук, как бы нечаянно брошенные и так же нечаянно пойманные взгляды, вздохи… Нана почувствовала, что душа ее стала двоиться: с одной стороны, Ладо, отношения с которым зашли в тупик, с другой — Бати, с его галантностью, мерцающими глазами и реальными обещаниями счастья и комфорта.

Ночью, помогая тетке сходить на горшок, она вдруг с яростью подумала: «А что я, собственно, теряю? Распишусь с ним — и все! Если что, разведусь, отсужу квартиру и буду жить себе спокойно! Разве мало женщин так делает? » Эта мысль показалась ей до того здравой и заманчивой, что она тотчас уснула крепким сном, как после удачно принятого решения.

Когда Бати вскоре в очередной раз появился возле работы Наны, она села в его машину с твердым намерением принять предложение, но вместо этого вдруг заявила (сама себя не понимая), что принять предложение не может, так как любит другого человека. Бати с размаху ударил руками по рулю:

— Ладо? Но он женат!

— Ну и что? Я люблю его! — расплакалась Нана, и все в ее душе встало по своим местам.

Раздраженно включив зажигание, Бати выглянул в окно и вскользь спросил:

— Значит, если б его не было — ты бы стала моей?

— Не знаю. Что, убить собираешься?

— Не исключено! — рванул он с места так резко, что Нана больно ударилась спиной о сиденье.

Через пару дней с теткой случился очередной инсульт, пришлось ухаживать за ней, и однажды ночью Нана призналась матери, что кое-кто сделал ей предложение. А утром она то же самое сказала Ладо — в ней прорвалось мучительное любопытство: как он прореагирует на это известие? Как бы пробный шар…

Разговор не на шутку всполошил Ладо. Он помчался за ключами, потом повез ее куда-то на квартиру. Там Нана призналась ему, что все это вздор, и все кончилось постелью, слезами и примирением. Какое-то время они прожили дружно. Иногда, правда, Ладо принимался расспрашивать ее, кто делал ей предложение, но она отсмеивалась, отшучивалась и говорила, что один толстый и комичный сотрудник, который всем женщинам предлагает выйти за него замуж. Наконец, убедила — и убедилась сама: все это действительно вздор!

Потом случилась новая размолвка: началось с пустяка и перешло в упреки, плач, бессильную ярость и грубую брань. А что делать женщине после размолвки? Хватать телефон и звонить кому-нибудь поплакаться в жилетку и костюм…

Как-то само собой снова возник Бати.

И вот Нана стоит и ловит такси, чтобы ехать к нему на свидание, а в душе полный раздор и разлад. Зачем она едет? Чего она хочет? Куда ее несет? Эти вопросы мелькали в голове, а рука сама собой поднималась навстречу зеленому огоньку…

 

 

Бредовая мысль поехать на дело на троллейбусе пришла Сатане после третьей подмолотки. Затягиваясь «Примой», он просипел, яростно расчесывая свое мощное, как чурбан, туловище:

— Самый лучший понт — в троллейбусе поехать. Так никто из наших знакомых не ездит.

— Ты что, спятил? Додумался! — ответил из темноты Нугзар. Он тоже не спал. Посмотрел на часы. — Пора!

Всхрапывая с закрытыми глазами, Сатана пробормотал:

— Троллейбус…

— Вставай! — повысил голос Нугзар.

На кухне Сатана молча достал из холодильника пузырь с раствором, набрал полный шприц и протянул его Нугзару:

— Недавно только Рублевку кинули, а лекарства уже мало осталось. Давай, шваркни меня, а то в глазах рябит… В вену попасть не могу.

— Если вену найти не можешь — как хату брать собираешься? — недовольно прищурился Нугзар, вводя раствор в волосатую ручищу.

Сатана, зажав прокол, сплюнул:

— Не беспокойся, брат! Мы там большую дыру прогрызли, бегемот пролезет! Тебе тоже советую подмолотиться!

Но Нугзар решил не колоться, только закинул в рот кусочек опиума и проглотил его без воды. Да, дыра на чердаке была здоровая. Вот уже несколько дней по утрам они, под видом рабочих, ходили на чердак одного дома и тихой японской пилой, потные, грязные, злые, выпиливали квадрат в одном из перекрытий. Под ним располагался потолок ванной той квартиры, которую они собирались бомбить.

Взбодрившись и поскрипывая зубами, Сатана полез под холодный душ, сообщив Нугзару, что он наверняка родился из воды, так сильно любит купаться.

— Знаешь, один умный человек сказал: «Если бы не было воды, мы бы не умели плавать и все утонули! »

— Давай быстрее, не до болтовни сейчас! — поторопил его Нугзар.

Облачившись в слесарскую робу, он расхаживал по комнате и распихивал по карманам необходимое. Наган и лимонку он оставил Сатане, себе взял только свою, дедовскую финку.

— Чулки! — напомнил он сам себе.

Да, чулки для лиц надо брать, несмотря на то, что Нугзар был уверен — в квартире пусто: хозяйка уехала в командировку, а хозяин отдыхает в Ликани[16]. Из ванной вылез Сатана и стал натягивать слесарскую робу прямо на мокрое тело.

— Потом воняет, сука! — сообщил он.

— Ничего, в последний раз напяливаешь! — И Нугзар три раза сплюнул через плечо.

Сатана тоже старательно поплевал и постучал по столу.

— Садись на дорожку, — скомандовал Нугзар и сел сам, бегло оглядывая нежилую комнатенку. Взгляд его упал на стол, где лежал листок с номерами телефонов, по которым он звонил.

«Недаром садятся! » — удовлетворенно подумал он, сжигая бумагу.

— Удостоверения взял? — спросил он у Сатаны. По ксивам они были слесари-сантехники ЖЭКа № 27. — Девять часов. Мамуд ждет, — сказал, чувствуя, что машина уже внизу.

И правда — белый «Москвич» с красными крестами на стеклах стоял у ворот. Из окна выглядывал бородатый Мамуд, многодетный отец, которому Нугзар в зоне спас жизнь, после чего Мамуд беззаветно служил ему, как раб. Когда Нугзар заглядывал к нему в гости, в майданские джунгли, дети целовали ему руки, а сам Мамуд бежал в кладовку за мангалом.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.