Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Гюго Виктор 76 страница



После этого прилива красноречия Грантер стал жертвой вполне им заслуженного приступа кашля.

- Кстати, о революции, - сказал Жоли, - виддо Бариус влюблед по -датстоящему.

- А в кого, не знаешь? - спросил Легль.

- Дет.

- Нет?

- Я же тебе говорю - дет!

- Любовные истории Мариуса! - воскликнул Грантер. -Мне все известно заранее. Мариус - туман, и он, наверное, нашел свое облачко. Мариус из породы поэтов. Поэт - значит безумец. Timbroeus Apollo*. Мариус и его Мари, или его Мария, или его Мариетта, или его Марион, -должно быть, забавные влюбленные. Отлично представляю себе их роман. Тут такие восторги, что забывают о поцелуе. Они хранят целомудрие здесь, на земле, но соединяются в бесконечности. Это неземные души, но с земными чувствами. Они воздвигли себе ложе среди звезд.

*Тимбрейский Аполлон (лат. ).

Грантер уже собрался приступить ко второй бутылке и, быть может, ко второй речи, как вдруг новая фигура вынырнула из квадратного отверстия люка. Появился мальчишка лет десяти, оборванный, очень маленький, желтый, с остреньким личиком, с живым взглядом, вихрастый, промокший под дождем, однако с виду вполне довольный.

Не колеблясь, он сразу сделал выбор между тремя собеседниками и, хотя не знал ни одного, обратился к Леглю из Мо.

- Не вы ли господин Боссюэ? - спросил он.

- Это мое уменьшительное имя, - ответил Легль. - Что тебе надо?

- Вот что. Какой-то высокий блондин на бульваре спросил меня: " Ты знаешь тетушку Гюшлу? " - " Да, - говорю я, - на улице Шанврери, вдова старика". Он и говорит: " Поди туда. Там ты найдешь господина Боссюэ и скажешь ему от моего имени: " Азбука". Он вас разыгрывает, что ли? Он дал мне десять су.

- Жоли! Дай мне взаймы десять су. - сказал Легль: потом повернулся к Грантеру: -Грантер! Дай мне взаймы десять су.

Так составилось двадцать су, и Легль дал их мальчику.

- Благодарю вас, сударь, - сказал тот.

- Как тебя зовут? - спросил Легль.

- Наве. Я приятель Гавроша.

- Оставайся с нами, - сказал Легль.

- Позавтракай с нами, -сказал Грантер.

- Не могу, - ответил мальчик, - я иду в процессии, ведь это я кричу: " Долой Полиньяка! "

Отставив ногу как можно дальше назад, что является наиболее почтительным из всех возможных приветствий, он удалился.

Когда мальчик ушел, взял слово Грантер:

- Вот это чистокровный гамен. Есть много разновидностей этой породы. Гамен -нотариус зовется попрыгуном, гамен -повар - котелком, гамен -булочник колпачником, гамен -лакей - грумом, гамен -моряк - юнгой, гамен -солдат барабанщиком, гамен -живописец - мазилкой, гамен -лавочник - мальчишкой на побегушках, гамен -царедворец- пажом, гамен -король -дофином, гамен -бог -младенцем.

Легль между тем размышлял; потом сказал вполголоса:

- " Азбука", иначе говоря - " Похороны Ламарка".

- А высокий блондин - это Анжольрас, уведомивший тебя, - установил Грантер.

- Пойдем? - спросил Боссюэ.

- Да улице дождь, - заметил Жоли. - Я поклялся идти в огонь, до де в воду. Я де хочу простудиться.

- Я остаюсь здесь, -сказал Грантер. -Я предпочитаю завтрак похоронным дрогам.

- Короче, мы остаемся, -заключил Легль. -Отлично! Выпьем в таком случае. Тем более что можно пропустить похороны, не пропуская мятежа.

- А, бятеж! Я за дего! - воскликнул Жоли.

Легль потер себе руки и сказал:

- Вот и взялись подправить революцию тысяча восемьсот тридцатого года! В самом деле, она жмет народу под мышками.

- Для меня она почти безразлична, ваша революция, - сказал Грантер. - Я не питаю отвращения к нынешнему правительству. Это корона, укрощенная ночным колпаком. Это скипетр, заканчивающийся дождевым зонтом. В самом деле, я думаю, что сегодня Луи -Филипп благодаря непогоде может воспользоваться своими королевскими атрибутами двояко: поднять скипетр против народа, а зонт - против дождя.

В зале стало темно, тяжелые тучи заволокли небо. Ни в кабачке, ни на улице никого не было: все пошли " смотреть на события".

- Полдень сейчас или полночь? - вскричал Боссюэ. - Ничего не видно. Жиблота, огня!

Грантер мрачно продолжал пить.

- Анжольрас презирает меня, - бормотал он. - Анжольрас сказал: " Жоли болен, Грантер пьян". И он послал Наве к Боссюэ, а не ко мне. А приди он за мной, я бы с ним пошел. Тем хуже для Анжольраса! Я не пойду на эти его похороны.

Приняв такое решение, Боссюэ, Жоли и Грантер остались в кабачке. К двум часам дня стол, за которым они заседали, был уставлен пустыми бутылками. На нем горели две свечи: одна - в медном позеленевшем подсвечнике, другая - в горлышке треснувшего графина. Грантер пробудил у Жоли и Боссюэ вкус к вину; Боссюэ и Жоли помогли Грантеру вновь обрести веселое расположение духа.

После полудня Грантер бросил пить вино - этот жалкий источник грез. У настоящих пьяниц вино пользуется только уважением, не больше. Опьянению сопутствует черная и белая магия; вино всего лишь белая магия. Грантер был великий охотник до зелья грез. Тьма опасного опьянения, приоткрывшаяся ему, вместо того чтобы остановить, притягивала его. Он оставил рюмки и принялся за кружку. Кружка - это бездна. Не имея под рукой ни опиума, ни гашиша и желая затемнить сознание, он прибегнул к той ужасающей смеси водки, пива и абсента, которая вызывает страшное оцепенение. Три вида паров -пива, водки и абсента ложатся на душу свинцовой тяжестью. Это тройной мрак; душа-этот небесный мотылек - тонет в нем, и в слоистом дыму, который, сгущаясь, принимает неясные очертания крыла летучей мыши, возникают три немые фигуры - Кошмар, Ночь, Смерть, парящие над заснувшей Психеей.

Грантер еще не дошел до такого прискорбного состояния, отнюдь нет. Он был возмутительно весел, а Боссюэ и Жоли тоже весело чокались с ним. Грантер подчеркивал причудливость своих мыслей и слов непринужденностью движений. С важным видом опершись кулаком левой руки на колено и выставив вперед локоть, он сидел верхом на табурете, с развязавшимся галстуком, с полным стаканом вина в правой руке, и, обращаясь к толстухе Матлоте, произносил торжественную тираду:

- Да откроются ворота дворца! Да будут все академиками и да получат право обнимать мадам Гюшлу! Выпьем!

Повернувшись к тетушке Гюшлу, он прибавил:

- О женщина античная и древностью освященная, приблизься, дабы я созерцал тебя! А Жоли кричал:

- Батлота и Жиблота, де давайте больше пить Градтеру. Од истратил субасшедшие дедьги. Од с утра уже прожрал с чудовищдой расточительдостью два фрадка девядосто пять садтибов!

А Грантер все вопил:

- Кто же это без моего позволения сорвал с небосвода звезды и поставил их на стол под видом свечей?

Упившийся Боссюэ сохранял обычное спокойствие.

Он сидел на подоконнике открытого окна, подставив спину поливавшему его дождю, и взирал на своих друзей.

Внезапно он услышал позади какой-то смутный шум, быстрые шаги и крики- " К оружию! " Он обернулся и увидел на улице Сен -Дени, где кончалась улица Шанврери, Анжольраса, шедшего с карабином в руке, Гавроша с пистолетом, Фейи с саблей, Курфейрака со шпагой, Жана Прувера с мушкетоном, Комбефера с ружьем, Баореля с ружьем и все вооруженное шумное сборище людей, следовавшее за ними.

Улица Шанврери в длину не превышала расстояния ружейного выстрела. Боссюэ, приставив ладони рупором ко рту, крикнул:

- Курфейрак, Курфейрак! Ого-го!

Курфейрак услышал призыв, заметил Боссюэ, сделал несколько шагов по улице Шанврери, и " Чего тебе надо? " Курфейрака скрестилось с " Куда ты идешь? " Боссюэ.

- Строить баррикаду, - ответил Курфейрак.

- Отлично, иди сюда! Место хорошее! Строй здесь!

- Правильно, Орел, - ответил Курфейрак.

И по знаку Курфейрака вся ватага устремилась на улицу Шанврери.

Глава третья

НА ГРАНТЕРА НАЧИНАЕТ ОПУСКАТЬСЯ НОЧЬ

Место действительно было указано превосходное: улица с въезда была широкая, потом суживалась, превращаясь в глубине в тупик, где ее перехватывал " Коринф"; загородить улицу Мондетур справа и слева не представляло труда; таким образом, атака была возможна только с улицы Сен -Дени, то есть в лоб и по открытой местности. У пьяного Боссюэ был острый глаз трезвого Ганнибала.

При вторжении этого скопища страх охватил всю улицу. Не было ни одного прохожего, который не поспешил бы скрыться. С быстротой молнии по всей улице, направо, налево, заперлись лавочки, мастерские, подъезды, окна, жалюзи, мансарды, ставни всевозможных размеров, с первого этажа до самой крыши. Перепуганная старуха, чтобы заглушить ружейную стрельбу, закрыла свое окно тюфяком, укрепив его при помощи двух жердей для сушки белья. Только кабачок оставался открытым, и по уважительной причине, ибо в него ворвалась толпа.

- Боже мой! Боже мой! - вздыхала тетушка Гюшлу.

Боссюэ сошел вниз, навстречу Курфейраку.

Жоли, высунувшись в окно, кричал:

- Курфейрак! Почебу ты без зодтика? Ты простудишься!

В течение нескольких минут из зарешеченных нижних окон кабачка было вырвано двадцать железных прутьев и разобрано десять туаз мостовой. Гаврош и Баорель остановили и опрокинули проезжавшие мимо роспуски торговца известью Ансо; на этих роспусках стояли три бочонка с известью, которые тут же были завалены грудами булыжника из развороченной мостовой. Анжольрас поднял дверцу погреба, и все пустые бочки вдовы Гюшлу отправились прикрывать с флангов эти бочонки с известью. Фейи, пальцы которого привыкли разрисовывать тонкие пластинки вееров, подпер бочки и роспуски двумя внушительными кучами щебня, появившегося внезапно, как и все остальное, и взятого неизвестно где. Балки, подпиравшие соседний дом, были положены на бочки. Когда Боссюэ и Курфейрак обернулись, половина улицы уже была перегорожена валом выше человеческого роста. Ничто не может сравниться с рукою народа, когда необходимо построить все то, что строят разрушая.

Матлота и Жиблота присоединились к работающим. Жиблота таскала для строителей щебень. Ее равнодушная усталость пришла на помощь баррикаде. Она подавала булыжник, как подавала бы вино, - словно во сне.

В конце улицы показался омнибус, запряженный двумя белыми лошадьми.

Боссюэ перескочил через груды булыжника, побежал за ним, остановил кучера, заставил выйти пассажиров, помог сойти " дамам", отпустил кондуктора и, взяв лошадей под уздцы, возвратился с экипажем к баррикаде.

- Омнибусы, - сказал он, - не проходят перед " Коринфом". Non licet omnibus adire Corinthum*.

*Не всем дано достигнуть Коринфа (лат. ). -античная поговорка.

Мгновение спустя распряженные лошади отправились куда глаза глядят по улице Мондетур, а омнибус, поваленный набок, довершил заграждение улицы.

Потрясенная тетушка Гюшлу укрылась во втором этаже.

Глаза ее блуждали, она смотрела на все невидящим взглядом и тихо выла. Вопль испуга словно не осмеливался вылететь из ее глотки.

- Светопреставление, - бормотала она.

Жоли запечатлел поцелуй на жирной, красной, морщинистой шее тетушки Гюшлу, сказав при этом Грантеру:

- Здаешь, бой билый, жедская шея всегда была для бедя чеб -то бескодечдо изыскаддым.

Но Грантер продолжал покорять высоты дифирамбического красноречия. Он схватил за талию поднявшуюся на второй этаж Матлоту и раскатисто хохотал у открытого окна.

- Матлота безобразна! - кричал он. - Матлота -идеал безобразия. Матлота -химера. Тайна ее рождения такова: некий готический Пигмалион, делавший фигурные рыльца для водосточных труб на крышах соборов, в один прекрасный день влюбился в самое страшное из них. Он умолил Любовь одушевить его, и оно стало Матлотой. Взгляните на нее, граждане! У нее рыжие волосы, как у любовницы Тициана, и она славная девушка. Ручаюсь, что она будет драться хорошо. В каждой славной девушке сидит герой. А уж тетушка Гюшлу - старый вояка. Посмотрите, что у нее за усы! Она их унаследовала от своего супруга. Женщина-гусар, вот она кто! Она тоже будет драться. Они вдвоем нагонят страху на все предместье. Товарищи! Мы свалим правительство, -это так же верно, как верно то, что существует пятнадцать промежуточных кислот между кислотой муравьиной и кислотой маргариновой. Впрочем, наплевать мне на это. Господа! Отец презирал меня за то, что я не понимал математику. Я понимаю только любовь и свободу. Я, Грантер, -добрый малый! У меня никогда не бывает денег, я к ним не привык, а потому никогда в них и не нуждаюсь; но если бы я был богат, больше бы не осталось бедняков! Вы бы увидели! О, если бы у добрых людей была толстая мошна! Насколько все пошло бы лучше! Представляю себе Иисуса Христа с состоянием Ротшильда! Сколько бы добра он сделал! Матлота, поцелуй меня! Ты сладострастна и робка! Твои щечки жаждут сестринского поцелуя, а губки поцелуя любовника!

- Замолчи, пивная бочка! -сказал Курфейрак.

- Я член муниципального совета Тулузы и магистр игр в честь Флоры там же! - с важностью ответил Грантер.

Анжольрас, стоявший с ружьем в руке на гребне заграждения, поднял свое прекрасное строгое лицо. Анжольрас, как известно, был из породы спартанцев и пуритан. Он умер бы при Фермопилах вместе с Леонидом и сжег бы Дрохеду вместе с Кромвелем.

- Грантер! - крикнул он. - Пойди куда-нибудь, проспись. Здесь место опьянению, а не пьянству. Не позорь баррикаду.

Эти гневные слова произвели на Грантера необычайное впечатление. Ему словно выплеснули стакан холодной воды в лицо. Он, казалось, сразу протрезвился, сел, облокотился на стол возле окна, с невыразимой кротостью взглянул на Анжольраса и сказал:

- Позволь мне поспать здесь.

- Ступай для этого в другое место! - крикнул Анжольрас.

Но Грантер, не сводя с него нежного и мутного взгляда, проговорил:

- Позволь мне тут поспать, пока я не умру.

Анжольрас презрительно взглянул на него.

- Грантер! Ты неспособен ни верить, ни думать, ни хотеть, ни жить, ни умирать.

- Вот ты увидишь, -серьезно сказал Грантер.

Он пробормотал еще несколько невнятных слов, потом его голова тяжело упала на стол, и мгновение спустя он уже спал, что довольно обычно для второй стадии опьянения, к которому его резко и безжалостно подтолкнул Анжольрас.

Глава четвертая ПОПЫТКА

УТЕШИТЬ ТЕТУШКУ ГЮШЛУ

Баорель, в восторге от баррикады, кричал:

- Вот улица и декольтирована! Любо смотреть!

Курфейрак, продолжая понемногу растаскивать кабачок, старался утешить вдову кабатчика:

- Тетушка Гюшлу! Вы как будто жаловались, что полиция составила на вас протокол, когда Жиблота вытряхнула постельный коврик в окно?

- Да, да, дорогой господин Курфейрак. Ах, боже мой, неужели вы собираетесь втащить и столик на эту вашу ужасную штуку? А за коврик да за горшок с цветами, который вывалился из чердачной каморки на улицу, правительство взяло с меня сто франков штрафу. Подумайте, какая гнусность!

- Вот видите, тетушка Гюшлу, мы мстим за вас.

Но тетушка Гюшлу, кажется, не очень ясно понимала, какое благодеяние оказывают ей подобным возмещением убытков. Ей предлагали такое же удовлетворение, как той арабской женщине, которая, получив пощечину от мужа, пошла жаловаться своему отцу, требуя отмщения " Отец! - сказала она - Ты должен воздать моему мужу оскорблением за оскорбление". Отец спросил- " В какую щеку он ударил тебя? " - " В левую". Отец ударил ее в правую и сказал: " Теперь ты можешь быть довольна. Поди скажи своему мужу, что если он дал пощечину моей дочери, то я дал пощечину его жене".

Дождь прекратился. Желающие драться прибывали. Рабочие принесли под блузами бочонок пороху, корзинку, наполненную бутылками с купоросом, два-три карнавальных факела и плетенку с плошками, оставшимися от праздника " тезоименитства короля", каковой состоялся совсем недавно, 1 мая. Говорили. что этими припасами снабдил их лавочник из Сент -Антуанского предместья, некий Пепен. На улице Шанврери разбили единственный фонарь, затем стоявший против него фонарь на улице Сен -Дени и все фонари на окрестных улицах - Мондетур, Лебяжьей, Проповедников, Большой и Малой Бродяжной.

Анжольрас, Комбефер и Курфейрак руководили всем. Одновременно строились две баррикады, опиравшиеся на " Коринф" и образовавшие прямой угол; большая замыкала улицу Шанврери, а другая - улицу Мондетур со стороны Лебяжьей. Меньшая баррикада, очень узкая, была построена из одних бочек и булыжника. Здесь собралось около пятидесяти рабочих; тридцать были вооружены ружьями, так как по дороге они сделали внушительный " заем" в лавке оружейника.

Трудно представить себе что-либо более причудливое и пестрое, чем это сборище людей. Один был в куртке с кавалерийской саблей и двумя седельными пистолетами, другой в жилете, в круглой шляпе, с пороховницей на боку, третий был в нагруднике из девяти листов серой бумаги и вооружен шилом шорника. Один кричал: " Истребим всех до последнего и умрем на острие наших штыков! " Как раз у него-то и не было штыка. У других поверх сюртука красовалась кожаная портупея и патронташ национальной гвардии, на покрышке которого красной шерстью была вышита надпись: " Общественный порядок". Здесь было много ружей с номерами легионов, мало шляп, полное отсутствие галстуков, много обнаженных рук, несколько пик. И при этом какая разница в возрасте, какие разные лица у бледных подростков, у загорелых портовых рабочих! Все торопились и, помогая друг другу, говорили о надежде на успех, о том, что к трем часам утра подойдет помощь, что можно рассчитывать на один из полков, что поднимется весь Париж. То были страшные слова, к которым примешивалось сердечное веселье. Эти люди казались братьями, но они даже не знали, как кого зовут. Великая опасность прекрасна тем, что выявляет братство незнакомых.

На кухне развели огонь, в формочке для отливки пуль плавили жбаны, ложки, вилки, все оловянное " серебро" кабачка. Тут же пили. На столах меж стаканов вина были рассыпаны капсули и крупная дробь. В бильярдной тетушка Гюшлу, Матлота и Жиблота, по-разному изменившись от страха: одна - отупев, другая избегавшись, третья - проснувшись, рвали старые полотенца и щипали корпию; им помогали трое повстанцев, - трое волосатых, бородатых и усатых молодцов, внушавших им ужас и раздиравших холст с ловкостью приказчиков из бельевого магазина.

Человек высокого роста, замеченный Курфейраком, Комбефером и Анжольрасом в ту минуту, когда он пристал к отряду на углу Щепной улицы, работал на малой баррикаде и оказался там полезным. Гаврош работал на большой. А молодой человек, который поджидал Курфейрака у него на дому и спрашивал про Мариуса, исчез незадолго до того, как опрокинули омнибус.

Гаврош, полный вдохновения, сияющий, взял на себя задачу наладить дело. Он сновал взад и вперед, поднимался, спускался, снова поднимался, шумел, сверкал радостью. Казалось, он явился сюда для того, чтобы всех подбадривать. Была ли у него для этого какая-нибудь побудительная причина? Да, конечно, -его нищета. Были ли у него крылья? Да, конечно, -его веселость. Это был какой-то вихрь. Гавроша видели непрерывно, его слышали непрестанно. Он как бы наполнял собою воздух, присутствуя одновременно всюду. То была своего рода вездесущность, почти раздражающая; он никому не давал передышки. Огромная баррикада чувствовала его на своем хребте. Он приставал к бездельникам, подстегивал ленивых, оживлял усталых, досаждал медлительным, веселил одних, вдохновлял других, сердил третьих, всех расшевеливал, жалил студента, язвил рабочего; он останавливался, присаживался, снова убегал, носился над всей этой суматохой и работой, прыгал от одних к другим, жужжал, звенел и изводил всю упряжку, настоящая муха, суетившаяся возле исполинской колесницы Революции.

Его маленькие руки действовали без устали, а маленькое горло неустанно исторгало крики:

- Смелей! Давай еще булыжника! Еще бочек! Еще какую-нибудь штуку! Где бы ее взять? Вали сюда корзинку со щебнем, заткнем эту дыру. Она совсем маленькая, ваша баррикада. Ей надо подрасти. Бросай в нее все, швыряй в нее все, втыкай в нее все! Ломайте дом. Баррикада - это окрошка из всякой крошки. Глянь-ка, вон застекленная дверь!

Один из работавших воскликнул:

- Застекленная дверь! На что она, по-твоему, нужна, пузырь?

- Подумаешь, сам богатырь! -отпарировал Гаврош. - Застекленная дверь на баррикаде - превосходная вещь! Атаковать баррикаду она не мешает, а взять помешает. Разве вам никогда не приходилось воровать яблоки и перелезать через стену, где понатыкано донышек от бутылок? Стеклянная дверь! Да она срежет все мозоли на ногах национальной гвардии, когда та полезет на баррикаду! Черт побери, со стеклом не шутите! Эх, плохо вы соображаете, приятели!

Гавроша бесил его пистолет без собачки. Он ходил от одного к другому и требовал:

- Ружье, дайте ружье! Почему мне не дают ружья?

- Ружье, тебе? - удивился Комбефер.

- Вот те на! - возмутился Гаврош. - А почему бы нет? Было ведь у меня ружье в тысяча восемьсот тридцатом году, когда поспорили с Карлом Десятым.

Анжольрас пожал плечами.

- Когда ружей хватит для мужчин, тогда их дадут детям.

Гаврош гордо повернулся к нему и объявил:

- Если тебя убьют раньше меня, я возьму твое.

- Мальчишка! - крикнул Анжольрас.

- Молокосос! - не остался в долгу Гаврош.

Заблудившийся щеголь, бродивший в конце улицы, отвлек его внимание.

Гаврош крикнул:

- Идите к нам, молодой человек! Как насчет нашей старушки-родины? Неужели нет желания ей помочь?

Щеголь поспешил скрыться.

Глава пятая

ПОДГОТОВКА

Газеты того времени, сообщавшие, что баррикада на улице Шанврери, " сооружение почти неодолимое", достигала уровня второго этажа, заблуждались. Она была не выше шести-семи футов. Ее построили с таким расчетом, чтобы сражавшиеся могли исчезать за нею или показываться над заграждением и даже взбираться на верхушку при помощи четырех рядов камней, положенных один на другой и образовывавших с внутренней стороны ступени. Сложенная из куч булыжника, из бочек, укрепленных балками и досками, концы которых были просунуты в колеса роспусков Ансо и опрокинутого омнибуса, баррикада словно ощетинилась и снаружи, с фронта, казалась неприступной.

Между стеной дома и самым далеким от кабачка краем баррикады была оставлена щель, достаточная для того, чтобы в нее мог пройти человек, - таким образом, выход был возможен. Дышло омнибуса поставили стоймя и привязали веревками; красное знамя, прикрепленное к этому дышлу, реяло над баррикадой.

Малая баррикада Мондетур, скрытая за кабачком, была незаметна. Обе соединенные баррикады представляли собой настоящий редут. Анжольрас и Курфейрак не сочли нужным забаррикадировать другой конец улицы Мондетур, открывавший через улицу Проповедников выход к Центральному рынку, без сомнения, желая сохранить возможность сообщаться с внешним миром и не очень боясь нападения со стороны опасной и труднопроходимой улицы Проповедников.

Таким образом, если не считать этого выхода, который Фолар на своем военном языке назвал бы " коленом траншеи", а также узкой щели, оставленной на улице Шанврери, внутренность баррикады, где кабачок образовывал резко выступавший угол, представляла собой неправильный четырехугольник, закрытый со всех сторон. Между большим заграждением и высокими домами, расположенными в глубине улицы, имелся промежуток шагов в двадцать, таким образом баррикада, можно сказать, прикрывала свой тыл этими, хотя и населенными, но запертыми сверху донизу домами.

Вся работа была произведена без помехи, меньше чем за час; перед горсточкой этих смельчаков ни разу не появилась ни меховая шапка гвардейца, ни штык. Изредка попадавшиеся буржуа, которые еще отваживались пройти по улице Сен -Дени, ускоряли шаг, взглянув на улицу Шанврери и заметив баррикаду.

Как только были закончены обе баррикады и водружено знамя, из кабачка вытащили стол, на который тут же взобрался Курфейрак. Анжольрас принес квадратный ящик, и Курфейрак открыл его. Ящик был набит патронами. Даже самые храбрые, когда они увидели патроны, вздрогнули, и на мгновение воцарилась тишина.

Курфейрак раздавал их улыбаясь.

Каждый получил тридцать патронов. У многих повстанцев был порох, и они принялись изготовлять новые патроны, забивая в них отлитые пули. Бочонок пороха стоял в сторонке на столе у дверей, и его не тронули, оставив про запас.

Сигналы боевой тревоги, разносившиеся по всему Парижу, все не умолкали, но, превратись в конце концов в однообразный шум, уже не привлекали внимания. Этот шум то удалялся, то приближался с заунывными раскатами.

Все не спеша, с торжественной важностью, зарядили ружья и карабины. Анжольрас расставил перед баррикадами трех часовых: одного на улице Шанврери, другого на улице Проповедников, третьего на углу Малой Бродяжной.

А когда баррикады были построены, места определены, ружья заряжены, дозоры поставлены, тогда, одни на этих страшных безлюдных улицах, одни, среди безмолвных и словно мертвых домов, в которых не ощущалось признаков жизни, окутанные сгущавшимися сумерками, оторванные от всего мира, в этом мраке и тишине, в которой чудилось приближение чего-то трагического и ужасного, повстанцы, полные решимости, вооруженные, спокойные, стали ждать.

Глава шестая

В ОЖИДАНИИ

Что делали они в часы ожидания?

Нам следует рассказать об этом, ибо это принадлежит истории.

Пока мужчины изготовляли патроны, а женщины корпию, пока широкая кастрюля, предназначенная для отливки пуль, полная расплавленного олова и свинца, дымилась на раскаленной жаровне, пока дозорные, с оружием в руках, наблюдали за баррикадой, а Анжольрас, которого ничем нельзя было отвлечь, наблюдал за дозорами, Комбефер, Курфейрак, Жан Прувер, Фейи, Боссюэ, Жоли, Баорель и некоторые другие отыскали друг друга и собрались вместе, как в самые мирные дни студенческой дружбы. В уголке кабачка, превращенного в каземат, в двух шагах от воздвигнутого ими редута, прислонив заряженные и приготовленные карабины к спинкам стульев, эти прекрасные молодые люди на пороге смертного часа начали читать любовные стихи.

Какие стихи? Вот они:

Ты помнишь ту пленительную пору,

Когда клокочет молодостью кровь

И жизнь идет не под гору, а в гору,

Костюм поношен, но свежа любовь.

Мы не могли начислить даже сорок,

К твоим годам прибавив возраст мой

А как нам был приют укромный дорог,

Где и зима казалась нам весной!

Наш Манюэль тогда был на вершине,

Париж святое правил торжество,

Фуа гремел, и я храню доныне

Булавку из корсажа твоего.

Ты всех пленяла Адвокат без дела,

Тебя водил я в Прадо на обед

И даже роза в цветниках бледнела,

Завистливо косясь тебе вослед.

Цветы шептались " Боже, как прелестна!

Какой румянец! А волос волна!

Иль это ангел низошел небесный,

Иль воплотилась в девушку весна? "

И мы, бывало, под руку гуляем,

И нам в лицо глядят с улыбкой все,

Как бы дивясь, что рядом с юным маем

Апрель явился в праздничной красе.

Все было нам так сладостно, так ново!

Любовь! любовь! Запретный плод и цвет!

Бывало, молвить не успею слово,

Уже мне сердцем ты даешь ответ.

В Сорбонне был приют мой безмятежный,

Где о тебе всечасно я мечтал,

Где пленным сердцем карту Страсти нежной

Я перенес в студенческий квартал.

И каждый день заря нас пробуждала

В душистом нашем, свежем уголке.

Надев чулки, ты ножками болтала,

Звезда любви - на нищем чердаке!

В те дни я был поклонником Платона,

Мальбранш и Ламенне владели мной.

Ты, приходя с букетом, как Мадонна,

Сияла мне небесной красотой.

О наш чердак! Мы, как жрецы, умели

Друг другу в жертву приносить сердца!

Как, по утрам, в сорочке встав с постели,

Ты в зеркальце гляделась без конца!

Забуду ли те клятвы, те объятья,

Восходом озаренный небосклон,

Цветы и ленты, газовое платье,

Речей любви пленительный жаргон!

Считали садом мы горшок с тюльпаном,

Окну служила юбка вместо штор,

Но я простым довольствуясь стаканом,

Тебе японский подносил фарфор.

И смехом все трагедии кончались:

Рукав сожженный иль пропавший плед!

Однажды мы с Шекспиром распрощались,

Продев портрет чтоб раздобыть обед.

И каждый день мы новым счастьем пьяны,

И поцелуям новый счет я вел.

Смеясь, уничтожали мы каштаны,

Огромный Данте заменял нам стол.

Когда впервые, уловив мгновенье,

Твой поцелуй ответный я сорвал,

И, раскрасневшись, ты ушла в смятенье,

Как побледнев, я небо призывал!

Ты помнишь эти радости печали,

Разорванных косынок лоскуты,

Ты помнишь все, чем жили, чем дышали,

Весь этот мир, все счастье - помнишь ты?

Час, место, ожившие воспоминания юности, редкие звезды, загоравшиеся в небе, кладбищенская тишина пустынных улиц, неизбежность неумолимо надвигавшихся событий - все придавало волнующее очарование этим стихам, прочитанным вполголоса в сумерках Жаном Прувером, который, - мы о нем упоминали, - был чувствительным поэтом.

Тем временем зажгли плошку на малой баррикаде, а на большой -один из тех восковых факелов, которые на масленице можно увидеть впереди колясок с ряжеными, отправляющимися в Куртиль. Эти факелы, как мы знаем, доставили из Сент -Антуанского предместья.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.