Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Климов Григорий Петрович 2 страница



Военкомат по плану должен сдать сегодня пятьдесят человек на пересыльный пункт. Начинают скрести по углам - берут из тюрем заключенных с небольшими сроками заключения, в основном за прогулы и опоздания, под конвоем ведут их в Военкомат и с тем же конвоем дальше на пересыльный пункт. Если план все-же не выполняется, то нехватку пополняют, сунув среди арестантов несколько человек с " бронью". Из под конвоя не сбежишь, а на пересыльном свои люди, не говоря уже о колючей проволоке, часовых и плакате над воротами: " Привет новому пополнению! " Так попал забронированный научный сотрудник Энергетического Ордена Ленина Института имени Молотова в солдаты. Не помог ни Ленин, ни Молотов. Приключение почище чем у Конан-Дойля! Жаль только, что с Женей не успел попрощаться. Вскоре я уже браво маршировал на фронт и во всю глотку горланил: " Саловей, саловей, пта-а-ашечка! Что же ты, сало-о-овушко не весело поешь..! " Как по мановению руки фокусника в Армии исчезли все песни довоенного времени с " вождями, пролетариями" и прочей дребеденью. Зато буйным сказочным самоцветом расцвели русские походные песни чуть-ли не времен Измаила и Шипки. Далее те солдаты, кто не мог петь, орали их изо всех сил. Просто потому что снова разрешили петь про кони-ленты, старуху-мать, да молодку-невесту. Понял кремлевский фокусник, что сердцу солдата кони-ленты, старуха-мать, да молодка-невеста дороже бороды " Карлы Марксы". Попав на фронт, я нисколько не сожалел о тыле. На фронте были настоящие люди, действительно вся здоровая часть нации. На фронте мы глодали сухари, запивая растопленным в котелке снегом, днем ковали победу, а ночью, если не было марша, мечтали о далекой любимой. Это была жизнь, ради которой стоило умереть. И вот - сегодня я возвращаюсь в Москву. Вчера я даже не смел мечтать об этом. Перед моими глазами невольно встает картина, когда я в последний раз думал о Москве. В солнечный весенний день на заброшенной поляне в лесах Карельского перешейка я наткнулся на глубокую, поросшую молодой травой, воронку от снаряда. В глубине ямы прозрачной чащей стояла зеленоватая болотная вода. Лесная вода, ясная как кристалл, которую мы часто пили, осторожно черпая пилоткой, чтобы не замутить ила. На дне воронки в лучах солнца переливался изумрудными красками миниатюрный мир лесного озера. Головой в воде, раскинув руки в последней судороге жизни, лежал труп вражеского солдата. Когда я, пахая каблуками сапог по крутому краю, спускался вниз, комки земли посыпались в воду. Заходила кругами лесная тихая вода, медленно в печальной мертвой ласке шевеля волосы трупа. Я присел на корточки, подавленный этой дружбой жизни и смерти. Наконец любопытство пересилило над уважением перед мертвыми. Я осторожно расстегнул грудной карман серо-зеленого мундира и вытащил истертую пачку бумаг. Обычные солдатские документы с орлом верхом на дубовом венке, письма из дому и наконец фотография милой белокурой девушки в светлом платье. Фотография была аккуратно завернута в отдельную бумажку. На обороте тонким летящим почерком написано: " Любимому от любимой", дата и название далекого немецкого города на юге Райха. Я посмотрел на ласкаемые зеленой водой волосы мертвого, на юное лицо неизвестной девушки с берегов Рейна. Теперь там цветут яблоневые сады и зеленеют по склонам холмов виноградники. Когда-то в майские ночи ты ласкала эти волосы любимого, теперь их ласкает лесная вода в просторах России. Да, сложно переплетаются пути жизни. Я посмотрел на солнце в перламутре бледного неба, на цветущую белой кашкой поляну, на безмолвную тишину леса кругом. Жизнь не изменилась от того, что перестало биться сердце немецкого солдата. Я вынул из планшетки записную книжку к, сидя на краю воронки, написал Жене очень меланхолическое письмо: "... Может быть завтра и я буду лежать где-нибудь лицом кверху и меня не будет ласкать никто... Даже лесная вода... " Женщины любят романтику. Да и я тоже не из железа. В конце концов я только человек, хотя на мне и солдатское сукно. Не думал я тогда скоро увидеться с Женей. Писал просто так. Как пишут все солдаты своим любимым. Ведь солдатские письма - это почти единственная отрада для души. Многие, кому никто не пишет писем, грустят и тихо завидуют своим более счастливым товарищам. Сойдя с Комсомольского вокзала в Москве, посвистывая фронтовую песенку, сразу-же нырнул в метро. Целый век я подарил государству. Теперь не будет большого греха, если я урву пару минут для себя. Я прямо скажу в лицо каждому, кто поступил бы иначе: ты - сверхкарьерист или просто дурак! Да и потом Женя не простит мне никогда, что я предпочел ей какую-то Н-скую воинскую часть. Дверь Жениной квартиры я нашел на замке. Сунув в щелку записку, я снова забросил свое имущество за плечи и скомандовал сам себе: " Кру-гом! " Покончив с личными делами, я зашагал дальше по делам государственным. 2. Через полчаса я прибыл по адресу, указанному в командировочном предписании. Я иду по длинному коридору и удивляюсь. Кругом меня возбужденно бегают люди в военной форме, но вся обстановка скорее похожа не на армию, а на университет в период экзаменационной горячки. Разложив на подоконниках раскрытые книжки, люди возбужденно советуются, что-то наспех повторяют, пишут шпаргалки и моментально отправляют их по назначению. Никто никому не смотрит на погоны и не думает о козырянии. У всех в голове что-то другое. Выражение лица у большинства людей в коридоре значительно отличается от обычных армейских офицеров, где казарменная муштра накладывает свою одуряющую печать на души и лица людей. Здесь же какой-то неуловимый налет интеллигентности. Неподалеку двое офицеров, выворачивая губы, разговаривают на каком-то обезьяньем языке. Погоны у всех самые разнообразные - начиная от авиационных и кончая пехотой. Тут-же мелькают черные кителя военно-морского флота. Но что удивительнее всего - это значительное число женщин и девушек в форме. До сих пор женщин в единичном порядке принимали в кое-какие военные школы ради рекламы. Тут-же похоже на что-то другое. Куда это я попал? Я чувствую себя несколько неловко и решаю пришвартоваться к берегу. Начинаю оглядываться в поисках подходящего причала. У одного из окон замечаю старшего лейтенанта в гимнастерке и бриджах светло-песочного цвета. Ага, это один из наших! На мне точно такая же форма. Кроме Ленинграда я такую форму нигде не встречал. Когда запасливые американцы готовились к высадке в Северной Африке, то они заготовили огромное количество прохладного и шелковистого светло-песочного ластика для обмундирования своих солдат. Африканского ластика оказался избыток и они по дружески передали его своим русским союзникам. Наше догадливое командование одарило тропическими костюмами самый холодный участок фронта Ленинградский фронт. По этой экзотической одежде мы без труда определяем своих друзей-ленинградцев. " Послушай, старшой", - обращаюсь я к песчаной гимнастерке, - " Ты тоже из Ленинграда? " " Да, с Карельского", - отвечает старший лейтенант с готовностью. Видимо он также чувствует себя потерянным в этой шумной среде и рад даже незнакомому собеседнику. " Ну, как дела? " " Да пока ничего. Кажется зацепился, " - говорит он, но несмотря на утвердительный ответ в его голосе слышится разочарование. " Куда попал? " - участливо спрашиваю я, - " И вообще что тут за пансион благородных девиц? Я только сегодня прибыл и ничего не пойму". " Тут сам черт не разберется. Меня, например, венгром окрестили. Пропади она пропадом эта Венгрия! " - с еще большим разочарованием продолжает песочная гимнастерка. Мое удивление растет еще больше. " Эх, вот если бы на английское отделение попасть! " - вздыхает старший лейтенант. - " Туда без блата не попадешь. Надо генеральским сынком быть. Видал вон трутся?! У всех записочки в кармане". Он кивает головой на дверь с табличкой: " Начальник Учебной Части", около которой жмется кучка офицеров в щеголеватых хромовых сапогах и сшитых на заказ кителях. Вид у них, действительно, отличается от фронтовых офицеров. " Так, так... А куда здесь, собственно, голову пихать? Чтобы не просчитаться... " - опрашиваю я. " Ты какие языки знаешь? " " Немного немецкий, немного английский. Русский кое-как... " " Не будь дураком и говори, что знаешь только английский. Английское отделение лучше всего", - поучает меня будущий венгр. Из разговоров приблизительно выясняется, что таинственное учебное заведение готовит кадры для работы заграницей. Название этого учебного заведения никто из новичков толком не знает. Поболтав с офицером-летчиком, слушателем Военно-Воздушной Академии имени Жуковского, который, пользуясь какими-то сильными связями, пытается добиться своего перевода с 111-го курса Академии на первый курс загадочного пансиона я убеждаюсь, что место это действительно привилегированное. В продолжении последующих дней я заполняю многочисленные анкеты, щупающие мое прошлое до десятого колена и вопрошающие нет-ли у меня родственников или знакомых заграницей, нет-ли у меня родственников на " территориях, временно оккупированных гитлеровскими захватчиками", не принадлежал ли я к антипартийным группировкам или не собирался ли я им сочувствовать, не сомневался ли я в правильности линии Партии. Вопросов, интересующихся моими возможными отрицательными сторонами, гораздо больше, чем вопросов о положительных качествах, доступных человеку. Все эти анкеты я уже привез в запечатанном пакете из Ленинграда, но тут мне дают их заполнять снова. Я помню скандал с анкетой, которую заполнил для институтского Спецотдела один из моих бывших товарищей - студентов. На вопрос о дате рождения он ответил: - " 1918 год". На последующий вопрос: " Чем Вы занимались в момент революции в 1917 году? ", он четко написал - " Был на подпольной работе". По этому поводу его несколько раз вызывали на собеседование в НКВД. Несколько дней я сдавал экзамен по немецкому и английскому языкам. Не выдержавших языковые экзамены сразу отстраняли от дальнейших экзаменов и отчисляли обратно по прежнему месту службы. Исключение составляли щеголеватые " блатыри" с сильными рекомендациями. Все они поступали на 1-ый курс и для них были послабленные требования. Остальная же масса строго сортировалась, исходя из условий зачисления, в случае солидных знаний на старшие курсы, или в противном случае, отчисления. После анкетного чистилища в форме Мандатной Комиссии и языковой проверки в порядке важности следовали экзамены по Марксизму-Ленинизму. К двадцати шести годам я успел выдержать по этому предмету с полдюжины нормальных и три Государственных экзамена. В гражданских институтах, где студенты были довольно либеральными, вместо " марксизм-ленинизм" можно было часто слышать выражение " марксизм-онанизм". Затем следовали уже совсем пустяковые с классовой точки зрения экзамены по философии и диамату, всеобщей истории и истории военного искусства, русскому языку и экономической географии. Все эти процедуры я проделывал довольно безразлично. Неизвестно когда война кончится, но, во всяком случае, она уже перешла критическую точку и идет к концу. Моя цель - после окончания войны как можно скорее избавиться от военной формы. С другой стороны, это училище могло задержать, если вообще не приковать меня к Армии. Для большинства молодежи училище было средством для получения определенной профессии, которая могла-бы кормить их после войны. Меня этот вопрос мало интересовал. Но Армия есть Армия, здесь царит приказ и если приказано, то нужно повиноваться. Стоит ясное, жаркое лето. " На Москва-реке застыли караваны барж груженых лесом всю войну Москва отапливается исключительно дровами, даже паровозы ходят на дровах. Кругом как-то слишком тихо и спокойно. Единственное развлечение доставляют комендантские патрули, проверяющие документы на каждом шагу. Меня они осматривают особенно подозрительно - на плечах защитные фронтовые погоны, а брожу с видом бездельника. Однажды я зашел на свою старую квартиру и для разнообразия переоделся в гражданское платье. Пройдя несколько шагов по улице, я почувствовал странное ощущение неловкости, повернул назад и снова натянул военную форму. Страна с оружием в руках, страна в солдатской шинели. В форме как-то лучше. Когда я попал из Москвы в Армию, то рушились все мои личные планы. Когда я возвращался сюда, то бессознательно полагал, что жизнь войдет в прежнюю колею. Но жизнь шагнула вперед, да и я, увидев фронт, внутренне переродился. Теперь, бесцельно бродя вокруг зубчатых стен Кремля, сонного и безжизненного в мареве летнего солнца, я ощущал только скуку, да пустоту в душе. Ясно чувствовалось одно - надо кончать войну. А пока идет война - нет и не будет места личной жизни и личным интересам. После Мандатной Комиссии и сдачи экзаменов я был вызван к Начальнику Учебной Части - полковнику Горохову. За большим столом сидел маленький человек с синими кавалерийскими погонами и выбритым как биллиардный шар черепом. На хитром лисьем лице щурились бесцветные водянистые глазки. " Присаживайтесь, товарищ капитан", - вежливо ответил он на мой рапорт и кивнул головой на стул напротив стола. Прием довольно отличный от обычной армейской дисциплины. Пахнет университетской кафедрой и рассеянными профессорами. Полковник перебирает тонкими худощавыми пальцами с плоскими ногтями мои многочисленные морально-политические характеристики, боевые аттестации, анкеты, экзаменационные ведомости. " Так Вы значит инженер?! Очень приятно", - начинает он приветливо. - " Инженеров мы, вообще говоря, недолюбливаем. У нас уже есть несколько. Слишком много самомнения и мало дисциплины. Как Вы представляете себе Вашу будущую карьеру? " " Как этого потребует государство", - отвечаю я осторожно, но ни секунды не колеблясь. На таких вопросах меня не поймаешь. " Знаете Вы, что это за учебное заведение? " - спрашивает полковник. Получив от меня неопределенный ответ, он медленно и с расстановкой говорит: " Это - Военно-Дипломатическая Академия Генерального Штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Вы должны знать, что по Уставу люди с высшим военным образованием, окончившие Военные Академии, обязаны оставаться на пожизненную службу в Армии. Государство тратит на ваше образование уйму средств и не может допустить, чтобы люди потом занимались чем им вздумается. На Вас лично государство уже выбросило порядочную кучу денег". При этом он смотрит в графу, где значится, что я окончил Индустриальный Институт. " Мне просто жалко опять тратить на Вас время и деньги", - продолжает полковник с видом экономного домохозяина. - " Так вот, к чему я все это веду - если Вы будете приняты в Академию, то выкиньте из головы всю гражданскую блажь и не мечтайте о демобилизации". Полковник видимо хороший психолог и знает наперед, кто о чем думает. Я сижу, вытянувшись на стуле, с бесстрастным выражением на лице. " Кое-кто, из подобных Вам, думают - война кончится, так хвост набок. Забудьте! Мы уже таким хвост прикрутили! Нас Вы интересуете поскольку, судя по Вашим документам и результатам экзаменов, у Вас солидная база знаний, необходимых нам. С Вами будет меньше возни, чем с другими. Только поэтому мы и рассматриваем Ваш случай". После такого предисловия полковник переходит к деталям: " Для чего Вы. окончив Индустриальный Институт, занимались еще иностранными языками? " " Я считал эти знания необходимыми для инженера"... " Да, но за каким чертом Вы еще кончали... " - он смотрит по бумагам, - " Первый Московский Институт Иностранных Языков, да к тому же Педагогический? Что Вам должность инженера не нравилась? " Полковник очень хорошо разбирается в тонкостях движения интересов и профессий современного советского общества. Благодаря сравнительной легкости получения высшего технического образования в годы моей учебы в технические ВУЗы попадало значительное количество бросового материала. Столкнувшись с практической работой и не получив морального и экономического удовлетворения, они засовывали дипломы подальше в сундук и пускались на поиски более хлебной или менее ответственной профессии. Это выяснялось исключительно частыми арестами среди инженеров за малейшие технические ошибки и сравнительно низкой оплатой рядовых инженеров. Многие женщины, получив высшее образование, предпочитали выходить замуж и возиться у печки, чем работать ветеринарами и агрономами. Конечно, если это допускала зарплата супруга. Если нет - снова кидались на поиски. Так и метались люди с дипломами из угла в угол советской страны. Государство отвечает на это соответствующими мерами - закреплением молодого специалиста на пять лет за одним производством без права самовольного перехода и тюремным заключением за нарушение этого закона. " А откуда Вы знали языки? " - продолжает полковник. - У Вас что - бонны или гувернантки были? " Допрос как в НКВД! В годы моего детства иметь гувернантку это означало, по тогдашней классификации, принадлежность к " бывшим людям". В настоящее время слово " гувернантка" не является столь компрометирующим - в Москве можно видеть по паркам массу детей кремлевской знати в сопровождении гувернанток, разговаривающих с малышами по-французски или английски. Спихнув и обругав старую знать, знать новая скоро пошла по тому же пути. " Я учил языки параллельно в порядке экстерната. Позже я сдал экзамены за последний курс и Госэкзамены в Московском Институте", - отвечаю я. " Ага, так Вы учились сразу в двух Институтах. Значит Вы усидчивый человек... " заключает полковник и задумчиво трет свою бритую голову, как будто ему пришла какая-то новая мысль. Не знаю, зачем я, собственно взялся за языки. У каждого из студентов какое-либо любимое занятие - один изобретает перпетууммобиле или пилит на скрипке, другой блистает на футбольном поле и сидит по два года на каждом курсе, третий увлекается фото, радио или еще чем-либо. Иностранный язык был для студентов самым коварным предметом. Некоторые перед защитой дипломного проекта имели " хвосты" по языку за пять лет назад. Я же тайком от окружющих, - чтобы не смеялись, - занимался иностранными языками. В городской библиотеке был огромный неразработанный архив на иностранных языках. Разбирать и подвергать его цензуре было некому, а без проверки пустить в обращение не разрешали. Вскоре я получил доступ к этим архивам и там мне открылся новый мир, недоступный для других. Это давало чувство удовлетворения. Языки я знал далеко не блестяще, но в советских условиях даже это было редким явлением. Возможности их практического применения для советского человека настолько ничтожны, что никому не приходит в голову заниматься их изучением. " Еще НКВД на заметку возьмет", - думают люди. " Так, так... " - постукивает полковник карандашом по моим бумагам. - " Так вот, товарищ капитан. Немецким языком у нас хоть пруд пруди. Английского тоже хватает. Но я вижу, что Вы усидчивый человек и к тому же не мальчик... Я предлагаю Вам нечто лучшее". Он делает многозначительную паузу и наблюдает как я реагирую на все сказанное. " Я зачислю Вас на исключительно ответственное отделение. Туда попадают немногие. К тому же я Вам гарантирую, что после окончания, Вы будете работать в Сан-Франциско или Вашингтоне. Что Вы скажете на это? " Я, не меняя выражения на лице, смотрю через стол. К чему это он гнет? Не английский, не немецкий, работать в Вашингтоне... Уж не хочет ли он предложить мне должность лифтера в каком-нибудь посольстве? Краем уха я слыхал, что здесь и такие номера бывают. " Так вот! Я зачислю Вас на Восточный Факультет", - тоном снисхождения произносит полковник. Я машинально закладываю язык за левую щеку. Неожиданно мне становится то жарко, то холодно. "... На японское отделение! " - заканчивает полковник, вложив в эти слова последний запас своего пафоса. - " Английский язык, к тому же, там требуется больше, чем где-либо". Я зябко перебираю плечами и чувствую себя очень неуютно. " Товарищ полковник, а там попроще ничего нет..? " - слабым голосом выговариваю я. - " Я, знаете, недавно контужен был... " " Тут не лавочка. Ассортимент ограничен", - лицо полковника мгновенно меняется, становится холодным и жестким. Ему жалко потраченного на меня времени. " Одно из двух: или японское отделение или Вы отправляетесь откуда прибыли. Вопрос исчерпан! Даю Вам два часа на размышление... " " Полковник в Ленинграде угрожает мне, если вернусь, Трибуналом, а здесь пожизненная каторга на японском языке. Попал, кажется, ты Климов в клещи?! " мелькают в моей голове обрывки мыслей. Когда я выхожу из кабинета Начальника Учебной Части, меня обступает оживленная группа моих новых знакомых. Все интересуйся результатом столь долгой аудиенции: " Ну как? Куда попал? На Западный? " - слышится со всех сторон. " Банзай! " - отвечаю я уныло. Все на мгновение замирают, потом разражаются диким хохотом. Для них это звучит анекдотом, для меня - драмой. " Знаешь сколько у них в алфавите знаков? " - сочувственно спрашивает один. " Шестьдесят четыре тысячи! Культурный японец знает около половины... Оттого они все очки носят". " За последний год здесь было три самоубийства", - любезно информирует меня другой. - " Все в японском отделении. Совсем недавно один под трамвай бросился". Да, видно не даром полковник интересовался моей усидчивостью. На лбу у меня выступает пот. Пески и болота Ленинградского фронта неожиданно кажутся мне такими родными и близкими. Лучше фронт, чем шестьдесят четыре тысячи иероглифов.

Окружающим меня офицерам моя растерянность доставляет явное удовольствие. Один из них тянет меня за рукав: " Пойдем! Я тебе японцев покажу". Перед тем как войти, мой спутник стучит в дверь и вопросительным тоном громко кричит: " Мужчины? " Из-за двери раздается сиплый бас: " Заходи! " На ближайшей к двери кровати сидит, скрестив ноги, встрепанное существо в роговых очках и в нижнем белье. Существо не обращает на нас ни малейшего внимания и продолжает шептать какие-то заклинания, одновременно чертя пальцем в воздухе загадочные знаки. В комнате несколько человек. Все они находятся в различных степенях того-же буддийского транса и сверкают голым телом и нижним бельем. Недаром мой спутник предусмотрительно вопрошал за дверью. " Вот можешь полюбоваться твоими будущими коллегами", - радостно сообщает мой проводник. - " Это кладезь мудрости нашей Академии. Между прочим все они припадочные. Будь осторожен! " Смуглый худощавый лейтенант за столом у окна, - единственный, на ком сохранились погоны, - вывернув локоть и зажав вертикально между пальцев ручку с пером рандо, старательно выводит на бумаге затейливые рисунки. Знаки идут снизу вверх и справа налево. За окном полыхает московское лето, по коридорам бурлят молодью надежды, а здесь, вместе с сонными мухами, сидят эти несчастные и до одурения грызут гранит восточной мудрости. Последующие дни я брожу по Академии как обманутый жених. Обещали сказочную красавицу, а под вуалью оказалась жаба! Да еще какая. В один из этих дней ко мне подходит один из моих более удачливых приятелей и кладет мне на ладонь какой-то маленький темно-зеленый предмет. " Это тебе самый настоящий японский амулет. Недавно один из этих самураев", - он подмигивает в направлении японских комнат, - сбежал на фронт. Плюнул в окошко, а затем хотел выбросить туда-же и эту штуковину. Я у него ее еле выпросил". " Теперь хочу подарить тебе на счастье" - продолжает он. - " Этот японец поставил только одно условие. Слушай! Говорит - кто прочтет иероглифы на обороте, тот безо всякого труда окончит японское отделение. Тут даже дырочка есть - можешь повесить на шею". На моей ладони темнеет позеленевшей бронзой продолговатый четырехугольник, размером с почтовую марку. На передней стороне изображен жирный и сонный идол, восседающий на скрещенных ногах. На обороте сквозь слой зелени проглядывают с полдюжины иероглифов. Наверху, действительно, дырочка для шнурка. Я послюнил палец и осторожно потер сонного идола. Палец позеленел, но идол не пошевельнулся. Тогда я стал бесцеремонно обрабатывать сонное божество песком. Вскоре бронза засияла червонным золотом, божок стал более симпатичным, а таинственные знаки на обороте еще более непонятными. Амулет и таинственные иероглифы заинтересовали меня не на шутку. Я решил обратиться за справкой к " японцам" 1-го курса. Молодой человек, к которому я обратился с просьбой разобрать иероглифы, не взглянув на амулет, сразу полез за словарями. Все словари были японско-английские. Порывшись в словарях, он вскоре признался, что этот труд ему не под силу. Тогда я отправился дальше. Слушатель II-го курса не пытался браться за словари. Видно он уже убедился в их бесполезности. Он принялся расшифровывать иероглифы интуитивным путем, бормоча себе под нос, - " солнце", " дерево", " птица". Затем, он сообщил мне: Прежде всего стоит дерево... А под деревом сидит птица... А под птицей светит солнце... А лучше вещего, если ты пойдешь и спросишь где-нибудь, что это такое. Начав кое-что понимать, я зашагал дальше, пока не добрался до слушателей последнего курса. Их было всего-навсего четыре человека. Эти люди действительно хорошо знали и японский язык и дипломатию. Мельком взглянув на амулет, они переглянулись и хором заявили, что это не японские письмена, а китайские. Свое заявление они подтвердили парой японских слов и ссылкой на Конфуция. В конце-концов я разыскал профессора китайского и японского языков. Ученое светило окинуло мой амулет глубокомысленным взглядом и без малейшего колебания изрекло: " Это иероглифы и не японские, и не китайские. Это очень редкие иероглифы. Это - корейские иероглифы! Да, да... самые настоящие корейские". Таким образом вопрос с тайной амулета был для меня решен. На душе у меня стало тихо и спокойно, как в буддийском храме. Теперь я понял слова сбежавшего на фронт человека - " кто разберет эти иероглифы, тот покончит с японским языком". Видимо он проделал с амулетом тот же путь, что и я, а затем сбежал на фронт. Амулет действительно помог. - И ему и мне. Я решил при первой возможности распрощаться с японским языком. Пока-же этой возможности нет, я начинаю знакомиться с моим новым местом службы. Академия недавно вернулась из эвакуации. Временно она разместилась в нескольких четырехэтажных школьных зданиях вокруг Таганской площади. Отдельные Факультеты разбросаны где-то Но окрестностям Москвы. Наше здание стоит в тихом переулке на высоком спуске к гранитной набережной Москва-реки. Из окон, выходящих на реку, виден Каменный мост и кремлевские стены по другую сторону реки. Вечерами мы часто любуемся радостным и чарующим зрелищем - над Москвой полыхают салюты побед. Особенно красива панорама вечерней Москвы в венце салютов из окон нашей Академии. Батареи расставлены концентрическими кругами вокруг Кремля и в этом месте зрелище особенно величественно. Говорят, Сталин часто поднимается на одну из кремлевских колоколен любоваться салютами. Военно-Дипломатическая Академия была создана в годы войны, когда изменившаяся международная обстановка потребовала расширения военно-дипломатической связи с заграницей, когда Советский Союз, отбиваясь от гитлеровской Германии, шагнул вперед на международную арену. По часто меняющимся учебным планам Академии можно предвидеть шаги нашей внешней политики за несколько лет вперед. Военно-Дипломатическая Академия была создана на базе Высшей Дипломатической Школы, Высшей Разведывательной школы, Института Восточных Культур и ряда других военных и гражданских высших учебных заведений. Чтобы представить себе трудности отбора достаточно упомянуть, что в Высшую Дипшколу принимают только людей с уже законченным высшим образованием, - пусть это будет даже ветеринарный Институт, и не менее как с пятилетним партийным стажем. Восточный Факультет Академии, кроме японского и китайского, имеет еще арабское, турецкое, персидское, индусское и афганское отделения. Западный Факультет, кроме английского, немецкого и французского, еще норвежское, шведское, финское, голландское, итальянское и т. д. пр. отделения. Дальше следует Военно-Морской Факультет имеющий отделения всех омываемых морями и океанами держав. Военно-Воздушный Факультет временно преобразован в Парашютно-Десантную Группу с упором на национальности, где в ближайшем будущем предвидится непосредственный контакт. Поскольку Академия организована недавно, то на первых курсах числятся несколько тысяч человек, на вторых - сотни, на третьих - десятки, последние четвертые курсы находятся в стадии организации. Восточный Факультет предусматривает еще дополнительный пятый год обучения. На старшие курсы, где потребности велики, а кандидатов мало, выискивают подходящих людей по всем уголкам страны. Иностранцев не принимают, а русских граждан со знанием иностранных языков не много. Около половины состава слушателей первого курса - дети генералов или же крупных партийных и советских работников. Попасть на первый курс человеку подлого происхождения практически невозможно. Исключение составляют герои Советского Союза, молодые офицеры, особо отличившиеся во время войны, или вообще " знаменитости". Вся Академия знает молодую таджичку Мамлакат. Когда-то в тридцатых годах Советский Союз облетели ее детские портреты с букетом цветов на руках у самого Вождя. В далеком Таджикистане маленькая Мамлакат сумела собрать рекордное количество хлопка. В это время в Москве происходил Съезд стахановцев колхозных полей, требовалась сенсация. Мамлакат привезли в Москву на Съезд, наградили орденом Ленина, сам Вождь подарил ей золотые часы браслет и, взяв на руки, сфотографировался с ней в отеческой позе. Прошло несколько лет. Мамлакат с тех пор не собирает хлопка, но по-прежнему греется в лучах славы и милости Вождя. В Академии с улыбкой рассказывают о мелких деталях ее карьеры. В роскошном апартаменте гостиницы " Москва", разгоряченная славой и золотым подарком, она нырнула в ванну, забыв снять драгоценные часы. Часы стали, а маленькая таджичка переполошила всю многоэтажную гостиницу диким многочасовым воем. Выла она, по словам рассказчиков, как каспийская белуга. Теперь Мамлакат около двадцати лет. За этот короткий срок она стахановскими темпами успела переменить четыре Института и приземлилась, наконец, в нашей Академии. Менять учебные заведения ей приходится после каждой экзаменационной сессии. Хотя ленинский орден и сталинские часы не улучшают деятельности мозговых извилин, но зато с легкостью открывают любые двери. Говорят, что Мамлакат уже собирается переходить куда-то в новое место. Таких дармоедов былой славы в Академии несколько. Где-то в окрестностях Москвы существует еще одно учебное заведение, аналогичное нашей Академии. Там обучаются исключительно иностранцы по рекомендациям и путевкам официально распущенного, но продолжающего свою деятельность, Коминтерна. Это массовый питомник советских агентурных работников заграницей. Они не обладают дипломатическими паспортами, но их работа важнее, и, во всяком случае, активнее, чем официальных дипломатов. Кроме того многие видные иностранные коммунисты, как Ракоши, Димитров, Анна Паукер, прошли курс обучения в Коммунистическом Университете имени Сун Ять-сена или в Политической Академии им. Ленина. Всего не узнаешь! О нашей Академии тоже много не говорится, хотя деятельность ее совершенно легальная - готовить персонал для советских военных представительств, заграницей. Профессия интересная и безопасная. Если, в крайнем случае, и засыпешься, то только вышлют обратно домой. Вот что дома будет - это уж другой вопрос! Как это не странно, но в нашу Академию для евреев прием категорически закрыт. Здесь я в первый раз сталкиваюсь с официальным подтверждением тех слухов, которые с некоторого времени упорно циркулируют в стране. Кремль шагнул в вопросах национальной политики в довольно неожиданном направлении. До последнего времени евреи играли и играют важную роль в советской дипломатической и вообще заграничной службе. Чем можно объяснить, что теперь для них закрыли двери Дипломатической Академии? Может быть Сталин не может простить, что на московских процессах 19351938 годов большая часть обвиняемых была евреями. Невольно приходят в голову некоторые факты недавнего прошлого. В период отступления 1941 года евреев не эвакуировали из оставляемых областей и умышленно обрекали на истребление руками немцев. Москвичам очень хорошо памятны осенние дни 1941 года. Почти никто из московских евреев не получил разрешения на эвакуацию. Когда 16-го октября немцы одним прыжком вышли на подступы к Москве, тысячи и тысячи людей искали спасения в паническом бегстве. Большинство были евреи, т. к. партработники эвакуировались в плановом порядке, а рядовое московское население не имело ни возможности, ни желания к бегству. Тогда Сталин бросил на шоссе Москва-Горький-Чебокасы заградотряды НКВД и издал приказ расстреливать на месте всех, бегущих без разрешения на эвакуацию. Приказ был умышленно опубликован несколько позже, чем были пущены в дело заградотряды. Результат - гекатомбы еврейских трупов по обочинам московского шоссе. В годы войны единство народов Советского Союза подвергалось тяжелой пробе. Национальные меньшинства не оправдали надежд Кремля. Сейчас в Армии на каждом шагу слышишь новое незнакомое ругательство - " ялдаш! " На языках малоазиатских народов это слово значит - " товарищ". Рожденное революцией как новое официальное обращение, оно выродилось в презрительное ругательство. " Второе азиатское слово, которым обогатился армейский словарь в годы войны, это - " бельмейды! " Нацмены сначала массами перебегали к немцам, самострельничали, затем перешли к пассивному - " бельмейды! " Не понимаю! С чисто азиатским спокойствием туркмен или таджик, призванный в Армию, на все вопросы коротко отвечал - " бельмейды! " Когда ему командуют " на-лево", он поворачивается на-право. Следующее, с легкой руки Председателя Всеславянского Комитета генерала Гундорова, лексическое словообразование это - " братья славяне". Часто, когда в Армии рассказывают или наблюдают следы какого-нибудь безобразия, грабежа или бессмысленной глупости, то добавляют " Это уж братья-славяне! " Это оценка самих солдат некоторым вещам, которые поощряются верховным руководством и развязывают руки темным инстинктам и побуждениям наиболее безответственной части Армии. Когда очередная " кампания" изживает себя, то то-же верховное руководство сваливает всю вину на исполнителей, издает негодующий приказ, производятся расстрелы козлов отпущения. Несмешливое " братья-славяне" слышится часто по адресу польских и балтийских формирований в Красной Армии. Об эстонцах и других балтийцах, бившихся на стороне немцев, солдаты отзывались с большим уважением. Советские солдаты не знают, какую " независимость" дадут балтийцам их немецкие хозяева, но хорошо знают что за " независимость" они получили в 1940 году от советской власти. Русские солдаты, которых до последнего времени старательно воспитывали в духе абстрактного интернационализма, в годы войны снова получив возможность национального восприятия событий, умеют подсознательно ценить стремление к национальной свободе даже у своих врагов. " Крепко стоят, черти! " - слышались замечания, где было больше скрытого уважения, чем злобы. Через пару месяцев после начала войны я встречал на постройке второго кольца аэродромов вокруг города Горького тысячи и тысячи иностранцев, работающих на земляных работах с лопатами и тачками в руках. Их сразу можно было отличить по одежде. Физиономии у них были довольно кислые. Это были в свое время присосавшиеся к новой власти граждане Эстонской, Латвийской и Литовской ССР. Пользуясь конъюнктурой они заделались милиционерами, партийными и советскими пастухами в новых советских республиках. Бежав от наступающих гитлеровских полчищ на родину всемирного пролетариата, они получили лопату в руки и узнали, что это такое быть пролетарием. Марионетки были полезны у себя дома, здесь же их использовали как рабочий скот. Позже их всех включили в состав нормальных рабочих концлагерей НКВД. Когда созрела необходимость создания национальных воинских частей, то их из концлагерей перевели в эстонскую и прочие национальные бригады, где большинство и легло костьми. Такова карьера мелких рыцарей конъюнктуры! Не всем положено теплое местечко в Коминтерне, титул вождя или опереточный мундир маршала. Это следует учесть тем, кто в дальнейшем вздумал бы соблазниться. Идут дни. На фронтах гремят бои, а над Москвой полыхают салюты. Подходит сентябрь, а с ним и начало регулярных занятий. Я все еще не могу примириться с мыслью, что я обречен к карьере японского дипломата. Когда я говорю об этом кому-нибудь из знакомых, то они смеются как веселой шутке. Неужели судьба не улыбнется мне? Однажды, проходя по двору Академии, я с разбега наскочил на женщину в военной форме. Машинально я отдал честь и извинился. В среде военных первым делом смотрят на погонь. Удивленный редким для женщины чином майора, я посмотрел на лицо. " Ольга Ивановна!? " - воскликнул я радостно, пораженный неожиданной встречей. Передо мной стояла Ольга Ивановна Москальская - доктор филологических наук, профессор и декан Немецкого Факультета I МПИИЯ. Когда-то я встречался с ней. Тогда она была приятно тронута моим интересом к языкам, исключительно любезна и внимательна ко мне. Это был человек высокой культуры и исключительной личной обаятельности. Неудивительно, что у меня вырвался возглас радостного изумления, когда я неожиданно увидел ее перед собой. " Товарищ Климов?! " - также изумленно окинула она меня взором с ног до головы, " В форме! Что Вы здесь делаете? " " Ах, лучше не спрашивайте, Ольга Ивановна", - смущенно ответил я. " Да, но все-таки... Опять учите немецкий? " " Нет, Ольга Ивановна. Еще хуже... Японский! " - печально ответил я. " Что-о-о?! Японский?! Не может быть! Вы шутите". " Не до шуток, Ольга Ивановна". " Ага, та-а-ак! " - понимающе покачала головой Москальская, - " Пойдемте-ка в мой кабинет поговорим". На двери комнаты, куда мы вошли, я прочел табличку " Начальник Западного Сектора" и ее имя. Следовательно Ольга Ивановна теперь служит в Академии. " Так что за идиот засунул Вас на японское отделение?? " - спрашивает Москальская. Она и без моих объяснений хорошо знакома с порядками в Академии. " Не идиот, а полковник Горохов", - отвечаю я. " Согласны Вы быть переведенным на Немецкое Отделение? " - коротко по деловому спрашивает Москальская. " Сейчас я занята набором последнего курса и ломаю себе голову, где я должна искать людей, " - говорит она в ответ на мое утверждение. - Если Вы не возражаете, то сегодня же дам рапорт генералу с просьбой о Вашем переводе. Как Вы смотрите на это? " " Только, ради Бога, чтобы полковник Горохов не заподозрил за этим мое личное желание... Иначе я не ручаюсь за последствия", - говорю я и с благодарностью жму ее протянутую руку. " Об этом не беспокойтесь. До скорой встречи! " - смеется Москальская, когда я выхожу из кабинета. На другой день меня вызывает начальник подготовительного японского курса и встречает подозрительным вопросом, как-будто он меня в первый раз видит: " Так это Вы - Климов? " " Так точно, товарищ майор! " - отвечаю я. " Тут от генерала пришел приказ перевести какого-то Климова", - майор смотрит в бумаги, - " На какой-то четвертый курс Западного Факультета". Он скептически смотрит то на меня, то на бумагу. Условия в Академии довольно своеобразные. Те, кто принят на Подготовительный Курс, - плавают в блаженстве. Слушатели 1-го Курса, - в особенности " солидных" наций, - полны самосознания. II Курс - рассматривается как уже " сделанные люди". О слушателях III-го Курса шепчут как о людях, имеющих какие-то особенно сильные протекции. О существовании IV Курса мало что известно - это считается обиталищем богов. Этим и объясняются странные взгляды и вопросы начальника Подготовительного Курса. Жалкий червяк, приготовишка - и вдруг летит куда-то в небеса. " Вам что-нибудь известно об этом? " - подозрительно спрашивает он. " Никак нет, товарищ майор", - отвечаю я. " Ну, так вот! Нате Вам этот приказ, - пока другого капитана Климова у нас нет, и отправляйтесь на Западный. Я думаю что это ошибка и мы с Вами скоро встретимся", - заканчивает он. " Слушаюсь, товарищ майор! " - козыряю я. Итак - я на последнем курсе Немецкого Отделения Академии. В довершение всех благ оттуда всегда открыты ворота на фронт. Нет, свет действительно не без добрых людей! Судьба мне все-таки улыбнулась.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.