Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





КОММЕНТАРИЙ АВТОРА 19 страница



Александр решил все‑ таки дать бой, дабы войско не подумало, будто он испугался знамения, предвещавшего рану, и когда отряды саперов начали копать проход под стеной, сам он бросился на ведущий к городу подъем.

Бат, уверенный в своем выгодном положении, вышел с войском и решительно контратаковал, построив своих персов и десять тысяч наемников — арабов и эфиопов, людей с черной кожей, каких солдаты Александра никогда раньше не видели.

Хотя старая рана, полученная при Иссе, еще причиняла боль, царь занял место в первом ряду пехоты. Он стремился лично встретиться с Батом, черным, лоснящимся от пота гигантом, бушевавшим во главе своих эфиопов.

— Клянусь богами! — крикнул Пердикка. — Это настоящий мужчина, хотя и кастрат!

Александр разил мечом бросавшихся на него врагов, а в это время стрелки на вершине одной из башен навели катапульту на его красное знамя, перья его шлема и сверкающий панцирь.

Очень далеко, во дворце в Пелле, Олимпиада ощутила смертельную опасность и отчаянно старалась крикнуть:

Александрос!

Но ее голос не мог преодолеть эфир, огороженный знамением, и катапульта выстрелила. Со свистом рассекая неподвижный воздух, стрела попала в цель: она пробила щит и панцирь и застряла в плече Александра, который упал на землю. Туча врагов бросилась вперед, чтобы добить его и снять с него доспехи, но Пердикка, Кратер и Леоннат стеной оттеснили их, отталкивая щитами и многих сразив копьями.

Корчась от боли, царь крикнул:

— Позовите Филиппа!

Врач мгновенно оказался рядом.

— Быстро! Унести его отсюда! Унести! — И двое носильщиков положили царя на носилки и вынесли из сражения.

Однако многие заметили его смертельную бледность и попавшую в плечо тяжелую стрелу, и вскоре распространился слух, что Александр убит. Строй стал шататься под вражескими ударами.

Александр, поняв по донесшемуся до его ушей шуму, что происходит, взял за руку бежавшего рядом Филиппа и сказал:

— Я должен немедленно вернуться в строй. Вытащи стрелу и прижги рану.

— Но этого недостаточно! — воскликнул врач. — Государь, если ты туда вернешься, то умрешь.

— Нет. Я уже ранен. Первая часть предсказания сбылась. Осталась вторая: я войду в Газу.

Они были в царском шатре, и Александр повторил:

— Сейчас же вытащи стрелу. Я тебе приказываю. Филипп повиновался, и пока царь кусал кожу своего ремня, чтобы не закричать, врач надрезал плечо хирургическим инструментом и вытащил наконечник. Из раны хлынула кровь, но Филипп тут же взял раскаленный на жаровне нож и погрузил в разрыв. Шатер наполнился тошнотворным запахом горелого мяса, и царь издал долгий болезненный стон.

— Зашей, — провыл он сквозь зубы.

Врач зашил рану, заткнул ее тампонами и наложил свежую тугую повязку, перебинтовав плечо спереди и сзади.

— Теперь наденьте на меня доспехи.

— Государь, заклинаю тебя…— взмолился Филипп.

— Наденьте на меня доспехи!

Слуги повиновались, и Александр вернулся на поле боя, где его удрученное войско отступало под ударами врагов, несмотря на то, что Парменион вывел в помощь еще два батальона фаланги.

— Царь жив! — громовым голосом крикнул Леоннат. — Царь жив! Алалалай!

— Алалалай! — подхватили воины и бросились в бой с новой отвагой.

Александр снова пошел вперед в первом ряду, невзирая на пронизывающую боль. Он повел за собой войско, изумленное его неожиданным возвращением. Казалось, македонян возглавляет не человек, а неуязвимый и непобедимый бог.

Враг был опрокинут и прижат к городским воротам. Многие пали, не сумев найти убежище внутри.

Но когда ворота снова с большим трудом закрыли, а македоняне издали победный крик, поднявшийся до небес, один вражеский воин, казавшийся убитым, вдруг отбросил прикрывавший его щит и поразил Александра в левое бедро.

Царь пригвоздил его к земле дротиком, но вскоре рухнул и сам.

Три дня и три ночи он бредил в страшной лихорадке, а его солдаты неустанно продолжали вести подкоп в недрах высокого холма, на котором стоял город Газа.

На четвертый день царя навестила Барсина. Она долго смотрела на него, тронутая его безумным мужеством, которое принесло этому юноше столько страданий. Она увидела Лептину, тихо плакавшую в углу, а потом подошла к Александру, коснулась легким поцелуем его лба и ушла так же безмолвно, как и вошла.

К вечеру Александр пришел в сознание, но боль была невыносимой. Он посмотрел на сидевшего рядом Филиппа с красными от недосыпания глазами и сказал:

— Дай мне что‑ нибудь, чтобы успокоить боль… Не могу терпеть; мне кажется, она сводит меня с ума.

Врач поколебался, но, увидев напрягшееся и искаженное от пронизывающей боли лицо царя, понял, как велики его страдания.

— Лекарство, которое я сейчас тебе дам, — сказал он, — это очень сильное средство, и боюсь, что я еще не знаю всех его побочных эффектов, но без него ты не сможешь долго терпеть эту боль, оставаясь в здравом уме. Рискнем.

В это время издалека донесся шум рухнувшей от подкопа городской стены и крики бросившихся на штурм солдат, и царь забормотал, словно вне себя:

— Я должен идти… Должен идти… Дай мне что‑ нибудь от боли.

Филипп ушел и вскоре вернулся с маленьким горшочком, откуда зачерпнул какое‑ то темное вещество с сильным запахом. Попробовав, он протянул его царю.

— Проглоти, — велел Филипп с некоторым опасением. Александр проглотил данное врачом средство и стал ждать, надеясь, что боль отступит. Шум битвы, доносившийся от стен, вызывал в нем странное, все возрастающее возбуждение, и понемногу его сознание заполнили видения фантастических воинов из Гомеровых поэм. Вдруг царь вскочил. Боль не исчезла, но преобразилась, она стала другой, и неописуемая безжалостная сила распирала грудь темным ожесточенным гневом. Это был гнев Ахилла.

Как во сне, Александр встал с постели и вышел из шатра. В ушах звучали слова врача, умолявшего:

— Не иди туда, государь. Ты болен. Погоди, прошу тебя…

Но эти слова не несли в себе никакого смысла. Он был Ахиллом, и ему следовало спешить в бой, где его товарищи отчаянно нуждались в его помощи.

— Приготовьте мою колесницу, — велел царь, и оруженосцы ошеломленно повиновались.

Взгляд его стал остекленевшим, отсутствующим, а голос звучал однотонным металлом. Александр взошел на колесницу, и возница погнал коней к стенам Газы.

Дальше он видел все как в кошмаре, сознавая лишь, что он — Ахилл, несущийся на колеснице вокруг стен Трои первый, второй, третий раз, волоча за собой труп Гектора.

Когда Александр опомнился, он увидел своего возницу, натянувшего вожжи перед выстроившимся войском. Позади, привязанный двумя ремнями к колеснице, виднелся превратившийся в кровавую бесформенную массу труп кто‑ то объяснил, что это был Бат, героический защитник Газы, которого взяли в плен и привели к царю.

Александр опустил переполненные ужасом глаза и убежал подальше, к морю, где боль проснулась и с еще большей силой стала терзать израненные члены. Царь вернулся в свой шатер глубокой ночью, подавленный стыдом, мучимый угрызениями совести и жестокой болью в плечах, груди и ногах.

Барсина услышала его стоны. В них чувствовалась столь глубокая и отчаянная боль, что она не смогла не подойти. При ее появлении Филипп вышел и сделал знак Лептине удалиться.

Барсина села на постель, стала гладить лоб Александра, покрытый бусинами пота, и смочила холодной водой его губы, а когда он в бреду обнял ее и прижал к себе, не посмела его оттолкнуть.

 

ГЛАВА 57

 

Вымыв руки, Филипп стал менять тампоны и повязки на ранах Александра. Прошло уже пять дней после зверского убийства Бата, но царь все еще оставался под гнетом совершенного.

— Думаю, ты находился под действием снадобья, что я дал тебе. Возможно, оно сняло боль, но высвободило другие силы, с которыми ты не смог совладать. Я не мог предвидеть… и никто не смог бы.

— Я глумился над человеком, лишенным возможности защищаться, человеком, достойным уважения за свою доблесть и преданность. Меня осудят за это…

Евмен, вместе с Птолемеем сидевший на табурете рядом с кроватью, встал и подошел к царю.

— Тебя нельзя судить наравне с другими, — сказал он. — Ты превзошел все пределы, ты получил страшные раны, ты перенес страдания, каких никто не выносил, ты выиграл битвы, в которые никто не посмел бы вступить.

— Ты не такой, как другие, — присоединился Птолемей. — Ты подобен Гераклу и Ахиллу. Ты переступил условности и правила, управляющие жизнью простых смертных. Не мучайся, Александр: если бы ты оказался во власти Бата, он бы припас для тебя еще худшие зверства.

Тем временем Филипп закончил менять повязки и приготовил настойку, чтобы утихомирить и ослабить боль. Как только Александр задремал, рядом с ним сел Птолемей, а Евмен вслед за Филиппом вышел из шатра. Врач тут же понял, что тот хочет что‑ то сообщить ему наедине.

— Что случилось? — спросил он.

— Пришло плохое известие, — ответил секретарь. — Царь Александр Эпирский попал в Италии в засаду и погиб. Царица Клеопатра убита горем, и я не знаю, сообщать ли об этом царю.

— Ты прочел письмо?

— Я никогда не вскрываю писем, предназначенных для Александра. Но гонец знал содержание и ввел меня в курс дела.

Филипп ненадолго задумался.

— Лучше не надо. Его дух и тело в очень тяжелом состоянии. Это известие ввергнет его в еще большее уныние. Лучше подождать.

— Подождать до каких пор?

— Я скажу тебе до каких, если ты мне веришь.

— Я верю. Как он?

— Страшно страдает, но выздоровеет. Возможно, ты прав: возможно, он не такой, как все мы.

Барсина тоже мучилась в эти дни от угрызений совести за предательство памяти мужа. Она не находила покоя оттого, что поддалась Александру, но в то же время понимала, как он страдает, и ей хотелось быть с ним. У нее была кормилица по имени Артема, всегда находившаяся рядом. Добрая старушка заметила, как Барсина изменилась с недавних пор и как она подавлена.

Однажды вечером кормилица спросила:

— Что тебя так мучает, доченька?

Барсина опустила голову и молча заплакала.

— Если не хочешь говорить мне, я не буду приставать, — сказала старушка, но Барсина чувствовала потребность поделиться с близкой душой.

— Я уступила Александру, кормилица. Когда он вернулся с поля боя, я услышала его крики и мучительные стоны от страшной боли и не смогла удержаться. Он был добр ко мне и моим сыновьям, и в тот момент я чувствовала, что должна ему помочь… Я подошла к нему и вытерла пот с его лба, погладила его… Для меня он был всего лишь мальчик, иссохший от лихорадки, преследуемый кошмарами.

Старушка слушала внимательно и задумчиво.

— Но вдруг он привлек меня к себе, обнял, и я не смогла оттолкнуть его. Не знаю, как это случилось…— дрожащим голосом пробормотала Барсина. — Не знаю. Его измученное тело издавало особый, таинственный запах, а в лихорадочном взгляде таилась неудержимая сила.

Она разразилась слезами.

— Не плачь, детка, — утешила ее кормилица. — Ты не сделала ничего плохого. Ты молода, и жизнь требует своего. Кроме того, ты мать, попавшая со своими сыновьями во власть врагов. Инстинкт толкает тебя к мужчине, который имеет над ними власть и может защитить тебя и твоих детей. Такова судьба всех красивых женщин: каждая знает, что она добыча мужчины. Только предложив ему любовь или уступив его порывам можно надеяться найти спасение для себя и своих детей.

Барсина продолжала плакать, закрыв лицо руками.

— Но мужчина, захвативший тебя, молод и красив, — продолжала кормилица. — Он всегда проявлял благородство по отношению к тебе и держался с тобой почтительно. Он заслуживает твоей любви. Ты страдаешь оттого, что в тебе живут одновременно два глубоких и сильных чувства: любовь к человеку, которого нет в живых, — в ней больше нет смысла, но она отказывается умирать, — и влечение к человеку, которого ты отвергаешь, потому что он враг и некоторым образом стал причиной смерти твоего любимого мужа. Ты не совершила ничего плохого. Если ты видишь рождение чувства, не подавляй его, потому что ничто не происходит в сердце людей без воли Ахура‑ Мазды, вечного огня, источника всякого пламени, небесного или земного. Но помни, что Александр не таков, как другие мужчины. Он подобен ветру, который подул и унесся. Никто не может поймать ветер. Не поддавайся любви, если знаешь, что не сможешь выдержать разлуки.

Барсина утерла слезы и вышла из шатра. Стояла прекрасная лунная ночь, и луч небесного светила прочертил на тихой воде длинную серебристую дорожку. Невдалеке возвышался шатер царя, и свет ламп отбрасывал на его полог беспокойную одинокую тень. Женщина пошла к морю и зашла по колено, когда вдруг ей показалось, что она ощутила запах кожи Александра и услышала его голос, прошептавший:

— Барсина.

Это было невозможно, но, тем не менее, он стоял за спиной, так близко, что она ощущала его дыхание.

— Мне приснилось, не знаю когда, — проговорил он еле слышно, — что ты подарила мне свою любовь, что я ласкал твое тело, а ты с нежностью принимала мои ласки. А когда я проснулся, то нашел в постели вот это. — Он выронил в воду голубой виссоновый платок, который поглотили волны. — Это твой?

— Это был не сон, — не оборачиваясь, ответила Барсина. — Я пришла, потому что слышала, как ты кричал от боли, и села рядом с тобой. Ты обнял меня с необоримой силой, и я не могла тебя оттолкнуть.

Александр взял ее за талию и повернул к себе. Лунный свет омывал ее лицо белым, как слоновая кость, цветом и мерцал в тенистой глубине ее взгляда.

— А теперь можешь, Барсина. Теперь можешь оттолкнуть меня, когда я прошу заключить меня в твои объятия.

За несколько месяцев я перенес всевозможные муки, я забыл мысли своей юности, я достиг дна всех бездн, я забыл, что у меня было детство, что у меня были отец и мать. Пламя войны опалило мне сердце, и я живу, ежеминутно видя рядом смерть, но ей не удается поразить меня. В эти мгновения я ощущаю, что значит быть бессмертным, и это чувство наполняет меня тревогой и страхом. Не отталкивай меня, Барсина, когда мои руки гладят твое лицо, не отказывай мне в твоем тепле, в твоих объятиях.

Его тело напоминало поле боя: ни один участок его кожи не был свободен от царапин, рубцов, ссадин. Только лицо чудом оставалось нетронутым, и длинные мягкие волосы, ниспадая на плечи, обрамляли его с выразительной и печальной грацией.

— Полюби меня, Барсина, — проговорил Александр, привлекая ее к себе и прижимая к груди.

Луна скрылась за плывущими на запад облаками, и он страстно поцеловал желанную женщину. Барсина ответила на поцелуй, как будто ее вдруг охватило пламя пожара, но в то же мгновение ощутила в глубине сердца укол тревожного отчаяния.

 

***

 

Как только царь оказался в состоянии сесть на коня, войско пустилось дальше, в направлении пустыни. Через шесть дней они достигли города Пелусия — входа в Египет на восточной окраине дельты Нила. Персидский правитель, зная, что оказался в совершенной изоляции, проявил покорность и передал в руки Александра территорию и царскую сокровищницу.

— Египет! — воскликнул Пердикка, озирая с крепостной башни расстилавшиеся перед ним, сколько хватало глаз, просторы, ленивые воды реки, колышущийся папирус вдоль дамб у каналов, пальмы, увешанные финиками, уже крупными, как грецкие орехи.

— Не верится, что все это на самом деле, — сказал Леоннат. — Я думал, что это сказки старого Леонида.

Девушка в черном парике и с накрашенными глазами, в льняных одеждах, таких облегающих, что она казалась голой, принесла молодым завоевателям пальмового вина и сластей.

— Ты все так же уверен, что терпеть не можешь египтян? — спросил Александр Птолемея, который не отрывал восхищенного взгляда от красавицы.

— Уже нет, — ответил тот.

— Посмотрите, посмотрите‑ ка, там, на середине реки! Что это за чудища? — вдруг закричал Леоннат, указывая на бурлящую воду и чешуйчатые спины, что на несколько мгновений сверкнули на солнце, прежде чем снова исчезнуть.

— Крокодилы, — объяснил толмач, грек из Навкратиса по имени Аристосен. — Они тут повсюду, не забывайте: купаться в этих водах крайне опасно. Соблюдайте осторожность, а иначе…

— А вон там? Посмотрите! — снова закричал Леоннат. — Как огромные свиньи!

— Гиппопотамы — так зовем их мы, греки, — снова объяснил толмач.

— «Речные кони», — перевел Александр. — Клянусь Зевсом, Букефал был бы оскорблен, узнай он, что этих зверей тоже зовут «конями».

— Это только так говорится, — ответил толмач. — Они не опасны, так как питаются травой и водорослями, но своей массой могут перевернуть лодку, а упавшие в воду легко становятся добычей крокодилов.

— Опасная страна, — заметил Селевк, который до сего момента восхищался молча. — И что теперь ты думаешь делать? — спросил он, обернувшись к Александру.

— Не знаю. Наверное, нас примут хорошо, если мы сумеем понять здешний народ. У меня сложилось впечатление, что в этих краях живут люди вежливые и ученые, но очень высокомерные.

— Это так, — подтвердил Евмен. — Египет никогда не терпел иноземных владык, а персы этого так и не поняли: они всегда ставили своего правителя с наемниками в Пелусии, что вызывало все новые и новые восстания, которые персы топили в крови.

— А почему с нами они должны вести себя иначе? — спросил Селевк.

— Они могли бы вести себя по‑ другому и с персами, если бы Великий Царь не заставил их признать себя фараоном Египта. В некотором смысле это вопрос формы.

— Вопрос… формы? — повторил Птолемей.

— Да, — подтвердил Евмен, — формы. Народ, живущий для богов и ради жизни после смерти, тратящий огромные богатства только на ввоз фимиама, чтобы курить его в храмах, несомненно придает большое значение форме.

— Надеюсь, ты прав, — согласился Александр. — Во всяком случае, мы это скоро узнаем. Завтра должен прибыть наш флот, после чего мы поднимемся по Нилу до Мемфиса, здешней столицы.

Через два дня корабли Неарха и Гефестиона бросили якорь в устье восточной протоки Дельты, и царь с товарищами отправились по Нилу до Гелиополиса, а потом до Мемфиса, в то время как войско следовало по суше.

Они проплыли по великой реке мимо пирамид, что алмазами сверкали на стоявшем в зените солнце, мимо гигантского сфинкса, тысячелетиями охранявшего сон великих фараонов.

— Согласно Геродоту, тридцать тысяч человек потратили тридцать лет, чтобы построить его, — объяснил Аристосен.

— Думаешь, это правда? — спросил Александр.

— Полагаю, да, хотя в этой стране рассказывают сказок больше, чем в любой другой части света, — просто потому, что нигде их не копили столько лет.

— А это правда, что в восточной пустыне водятся крылатые змеи? — снова спросил Александр.

— Не знаю, — ответил толмач. — Я никогда туда не ходил, однако, это наверняка одно из самых негостеприимных мест на земле. Но смотри, мы приближаемся к пристани. Эти, впереди, с выбритыми головами, — жрецы храма Зевса‑ Амона. Обращайся с ними уважительно и сможешь избежать многих неприятностей и большой крови.

Едва ступив на берег, Александр подошел к жрецам и почтительно попросил провести его в храм, чтобы воздать почести богу.

Жрецы переглянулись и вполголоса обменялись несколькими словами, после чего ответили вежливым поклоном и повели процессию к величественному святилищу, где затянули религиозный гимн, аккомпанируя себе на флейтах и арфах. Подойдя к помещению с колоннами, жрецы расступились веером, словно приглашая Александра войти, и он вошел один.

Солнечные лучи, проникавшие через окошко в потолке, пронизывали облако фимиама, поднимавшееся из установленной в центре золотой курильницы, но остальное пространство святилища еле различалось в темноте. На гранитном пьедестале возвышалась статуя бога с бараньей головой, рубиновыми глазами и золочеными рогами. Храм казался совершенно пустынным, и в полуденной тишине гомон голосов, доносившихся снаружи, словно терялся в чаще колонн, поддерживающих кедровый потолок.

Вдруг статуя как будто пошевелилась: рубиновые глаза сверкнули, словно ожившие от таинственного внутреннего света, и в огромном колонном зале раздался низкий вибрирующий голос:

— Последнему законному монарху этой страны двадцать лет назад пришлось удалиться в пустыню, чтобы никогда не вернуться. Возможно, ты его сын, который, говорят, родился вдалеке от Нила и которого мы ждем уже много лет?

В этот момент Александр понял все, что слышал про Египет и про дух его народа, и твердым голосом ответил:

— Да, это я.

— Если это ты, — снова заговорил голос, — докажи это.

— Как? — спросил царь.

— Только сам бог Амон может признать в тебе сына, но он вещает лишь через Сивский оракул, стоящий в самом сердце пустыни. Туда ты и должен пойти.

«Сива», — подумал Александр, и ему вспомнилась история, которую в детстве рассказывала мать, история про двух голубок, выпущенных Зевсом в начале времен: как одна полетела и села на дуб в Додоне, а другая — на пальму в Сиве, и из этих мест начали исходить пророчества. Она также говорила, что почувствовала первое шевеление у себя в чреве, когда пришла в Додонский оракул, и божественное рождение Александра должно подтвердиться, когда он посетит другой оракул, в Сиве.

Голос замолк, и Александр под ликующие песни и священные гимны вышел из огромного темного зала на яркое солнце.

К нему подвели быка Аписа, и царь воздал ему почести, возложив на рогатый лоб венок, а потом собственноручно принес в жертву богу Амону антилопу.

Жрецы, восхищенные набожностью царя, приблизились к нему и преподнесли ключи от города, а Александр в ответ на это распорядился, чтобы в храме, начинавшем кое‑ где приходить в упадок, немедленно начали восстановительные работы.

 

ГЛАВА 58

 

Путешествие к оазису Сива началось через несколько дней, когда раны Александра как будто бы решительно зарубцевались. Войско выступило на север, а часть его последовала с флотом. Место встречи было назначено в одной лагуне неподалеку от самого западного рукава дельты Нила.

Когда Александр оказался на месте, его совершенно очаровали обширный залив, заросший пальмами и огражденный ими от северного ветра остров и опоясывающая его широкая ровная лента пляжа.

Царь решил разбить здесь лагерь и устроил пир, чтобы вместе с товарищами и войском отпраздновать успех предприятия и мирный прием, оказанный им в Египте. Прежде чем ужин перешел в оргию, как всегда случалось в подобных случаях, Александр пожелал, чтобы друзья послушали музыку в исполнении греческих и египетских музыкантов, а также полюбовались мастерством Фессала, его излюбленного актера, который великолепно исполнял монолог Эдипа из «Эдипа в Колоне».

Не успели стихнуть аплодисменты присутствующих, как царю объявили о посетителе.

— Кто это? — спросил Александр.

— Какой‑ то странный тип, — в замешательстве ответил Евмен, — но он утверждает, что прекрасно тебя знает.

— Ах вот как? — проговорил царь, пребывавший в добром расположении духа. — Тогда впусти его. Но что в нем такого странного?

— Сам увидишь, — ответил Евмен и удалился, чтобы ввести гостя.

При его появлении по залу прокатился шум, некоторые даже рассмеялись, и все взгляды обратились на вновь прибывшего. Это был человек на пятом десятке, совершенно голый, если не считать львиной шкуры, как у Геракла. В правой руке он держал палицу.

Александр с трудом сдержал смех при виде этой нелепой дани памяти его предка и, стараясь сохранять серьезность, спросил:

— Кто ты, иноземный гость, столь похожий на героя Геракла, моего прародителя?

— Я Дейнократ, — ответил человек. — Греческий архитектор.

— Странный наряд для архитектора, — заметил Евмен.

— Следует учитывать не манеру одеваться, — нравоучительно проговорил пришелец, — а проекты, которые человек в состоянии предложить, а потом и реализовать.

— И какой же проект ты хочешь мне предложить? — спросил царь.

Дейнократ хлопнул в ладоши; вошли два юноши и развернули у ног Александра большой лист папируса.

— Великий Зевс! — воскликнул монарх. — Но что это такое?

Дейнократ с видимым удовлетворением начал объяснять:

— Замысел честолюбив, в этом нет сомнения, но он явно достоин твоего величия и твоей славы. Я намереваюсь превратить гору Афон в фигуру колосса с твоими чертами; вот это ты и видишь на чертеже. Гигант будет держать в раскрытой ладони город, основанный лично тобой. Разве не потрясающе?

— Да, потрясающе, ничего не скажешь, — прокомментировал Евмен. — Вопрос лишь в том, реализуемо ли это.

Александр воззрился на бредовый проект, изображавший его высотой с гору и с городом в руке, потом сказал:

— Боюсь, что это немного чересчур для моих возможностей… И потом, если ты намереваешься возвести такую громадную статую, тебе следовало бы обратиться к одному дерзкому юноше, с которым я познакомился, когда учился в Миезе у Аристотеля, — к ученику Лисиппа по имени Харет. Он мечтает когда‑ нибудь изваять бронзового гиганта высотой в восемьдесят локтей. Ты знаком с ним?

— Нет.

— А между тем, поверишь ли, у меня самого есть проект, чтобы предложить тебе.

— Стало быть, государь, мой проект тебе не по душе? — спросил разочарованный архитектор.

— Да не то чтобы не по душе…

Царь поманил его к себе и, выйдя на улицу, пошел к морскому берегу. Стоял прекрасный летний вечер, и в неподвижной воде залива отражался серп луны.

Александр снял плащ и расстелил на земле.

— Я хочу, чтобы ты спроектировал город в форме македонского плаща, вот так, вокруг залива, что перед нами.

— Прямо здесь? — спросил Дейнократ.

— Прямо здесь, — ответил царь. — Начни завтра, с первыми лучами солнца. Я должен отправиться в путь, а когда вернусь, хочу увидеть, как возводятся дома, мостятся дороги, строятся пирсы порта.

— Я сделаю все возможное, государь. Но кто мне даст денег?

— Тебе их даст Евмен, мой секретарь. — Александр повернулся и направился обратно в шатер, оставив чудаковатого архитектора с его львиной шкурой и палицей среди пустынной равнины. — И чтобы это была хорошая работа! — предупредил царь.

— И последнее, государь! — крикнул Дейнократ, прежде чем Александр вернулся на пир со своими друзьями. — Как должен называться этот город?

— Александрия. Он должен называться Александрия и стать самым прекрасным городом в мире.

 

Работы начались очень скоро, и Дейнократ, сняв львиную шкуру и надев приличную одежду, полностью продемонстрировал свою компетентность, хотя у других архитекторов, давно следовавших за экспедицией, вызывал ревность тот факт, что царь дал подобное поручение какому‑ то незнакомцу. Но Александр часто полагался на интуицию и редко ошибался.

Лишь один эпизод бросил некоторую тень на это предприятие. Дейнократ разметил план города, потом разложил инструменты, чтобы перенести план на местность, и начал мелом наносить периметр, главные улицы, рыночную площадь и храмы. Однако в какой‑ то момент мел закончился, и, не в состоянии закончить работу, архитектор обратился в войсковое интендантство, где взял несколько мешков муки, с помощью которой и довел дело до конца. Потом он пригласил царя, чтобы тот получил хотя бы первое представление о том, какова будет Александрия. Пока царь вместе со своим предсказателем Аристандром шел туда, налетела тьма‑ тьмущая птиц и начала клевать муку, уничтожив часть разметки.

Ясновидец уловил во взгляде Александра некоторое смятение, словно в этом эпизоде тот увидел дурное знамение, и успокоил его:

— Не волнуйся, государь: это прекрасное предзнаменование. Оно означает, что город будет богатым и процветающим и со всего света сюда будут приезжать люди в поисках работы и пропитания.

От такого толкования Дейнократ приободрился и взялся за работу с большой энергией, тем более что к тому времени подвезли, наконец, мел.

В ту ночь Александру приснился прекрасный сон. Он увидел, что город уже построен: повсюду стоят дома и дворцы с чудесными садами, защищенный длинным островом залив кишит стоящими на якоре судами, с которых разгружают всевозможные товары из всех стран изведанного мира. Он увидел протянувшийся до острова мол и башню на нем, гигантский маяк, посылающий в темноте свет приближающимся кораблям. Но тут ему послышался собственный голос, спрашивающий: «Увижу ли я когда‑ нибудь все это? Когда я вернусь в мой город? »

На следующий день он рассказал свой сон Аристандру и повторил этот вопрос:

— Когда я вернусь в мой город?

Аристандр отвернулся, потому что сердце его забилось в печальном предчувствии, но потом обернулся и безмятежно ответил:

— Вернешься, государь, клянусь. Не могу сказать когда, но вернешься…

 

ГЛАВА 59

 

Они возобновили свой путь на запад. Справа было море, слева расстилалась бескрайняя пустыня. После пяти привалов войско дошло до Паретония — передового поста, куда стекались местные жители‑ египтяне и приезжающие из Кирены греки для встреч с кочевыми племенами с материка — насамонами и гарамантами.

Племена разделили между собой побережье, и когда терпел крушение какой‑ нибудь корабль, он подвергался разграблению со стороны того племени, на чьей территории его выбросило на берег. Потерпевших кораблекрушение продавали в рабство на Паретонийском рынке. Рассказывали, будто два века назад насамоны пересекли великое песчаное море, размеров которого никто не знал, и, оказавшись на другой его стороне, подошли к огромному озеру, населенному крокодилами и гиппопотамами, где по берегам росли всевозможные деревья, плодоносящие круглый год. Говорили также, что в этих местах находится пещера Протея, многоликого бога, живущего в обществе тюленей и умеющего предсказывать будущее.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.