Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Миф и Сизифе 5 страница



потому, что он любит женщин одинаково пылко, каждый раз всею душой, ему

приходится повторяться, отдавая себя целиком. Поэтому и каждая из них

надеется одарить его тем, чем до сих пор не удавалось его одарить ни одной

женщине. Всякий раз они глубоко ошибаются, преуспевая лишь в том, что он

чувствует потребность в повторении. " В конце концов, - восклицает одна из

них, - я отдала тебе свою любовь! " И разве удивительно, что Дон Жуан

смеется. " В конце концов, - говорит он, - нет, в очередной раз". Разве для

того, чтобы любить сильно, необходимо любить редко?

 

Печален ли Дон Жуан? Нет, это невозможно себе представить. Вряд ли стоит

вспоминать хронику. Смех и победоносная дерзость, прыжки из окон и любовь к

театру - все это ясно и радостно. Всякое здоровое существо стремится к

приумножению. Таков и Дон Жуан. Кроме того, печальными бывают по двум

причинам: либо по незнанию, либо из-за несбыточности надежд. Дон Жуан все

знает и ни на что не надеется. Он напоминает тех художников, которые, зная

пределы своего дарования, никогда их не преступают, зато наделены чудесной

непринужденностью в том, что им отпущено. Гений - это ум, знающий свои

пределы. Вплоть до границы, полагаемой физической смертью, Дон Жуан не

знает печали. А в тот момент, когда он узнает о границе, раздается его

смех, за который все ему прощается. Он был бы печален, если бы надеялся. В

очередной миг губы очередной женщины дают ему ощутить горький и

утешительный привкус неповторимого знания. Да и горек ли он? Едва ли: без

несовершенства неощутимо и счастье!

 

Величайшая глупость - видеть в Дон Жуане человека, вскормленного

Экклесиастом. Что для него суета сует, как не надежда на будущую жизнь?

Доказательством тому является игра, которую он ведет против небес. Ему

незнакомы раскаяния по поводу растраты самого себя в наслаждениях (общее

место всякого бессилия). Раскаяния эти скорее подошли бы Фаусту, который

достаточно верил в бога, чтобы предаться дьяволу. Для Дон Жуана все намного

проще. " Озорнику" Молины грозит ад, а он все отшучивается: " Час кончины? До

нее еще далеко". То, что будет после смерти, не имеет значения, а сколько

еще долгих дней у того, кто умеет жить! Фауст просил богатств этого мира:

несчастному достаточно было протянуть руку. Тот, кто не умеет радоваться,

уже запродал душу. Дон Жуан, напротив, стоит за пресыщение. Он покидает

женщину вовсе не потому, что больше ее не желает. Прекрасная женщина всегда

желанна. Но он желает другую, а это не то же самое.

 

Его переполняет жизнь, и нет ничего хуже, чем потерять ее. Этот безумец, в

сущности, великий мудрец. Живущие надеждами плохо приспособлены ко

вселенной, где доброта уступает место щедрости, нежность -- мужественному

молчанию, а сопричастность - одинокой храбрости. Все говорят: " Вот слабый

человек, идеалист или святой". Нужно уметь избавляться от столь

оскорбительного величия.

 

Сколько возмущения (или натянутого смеха, принижающего то, чем восхищаются)

вызывает речь Дон Жуана, когда одной и той же фразой он соблазняет всех

женщин. Но тот, кто ищет количество удовольствия, принимает в расчет только

эффективность. Стоит ли усложнять уже неоднократно испытанный пароль? Никто

- ни женщины, ни мужчины - не прислушивается к содержанию слов. Важен

произносящий их голос. Слова нужны для соблюдения правил, условностей,

приличий. Их проговаривают, после чего остается приступить к самому

важному. К этому и готовится Дон Жуан. Зачем ему моральные проблемы? Он

проклят не потому, что хотел стать святым, как Маньяра у Милоша. Ад для

него есть нечто, заслуживающее вызова. На гнев божий у него готов ответ

человека чести. " Речь идет о моей чести, - говорит он Командору, - и я

исполню обещанное, как положено дворянину". Но столь же ошибочно делать из

него имморалиста. Он в этом смысле " как все": мораль для него-- это его

симпатии и антипатии. Дон Жуан понятен только в том случае, если все время

иметь в виду то, вульгарным символом чего он является: заурядный

соблазнитель (1), бабник. Да, он заурядный соблазнитель, с тем единственным

отличием, что осознает это, а потому абсурден. Но от того, что соблазнитель

ясно мыслит, он не перестает быть соблазнителем. Соблазн - таково его

положение. Только в романах можно изменить свое положение или стать лучше,

чем ты был. Здесь же ничего не меняется, но все трансформируется. Дон Жуан

исповедует этику количества, в противоположность святому, устремленному к

качеству. Абсурдному человеку свойственно неверие в глубокий смысл вещей.

Он пробегает по ним, собирает урожай жарких и восхитительных образов, а

потом его сжигает. Время-его спутник, абсурдный человек не отделяет себя от

времени. Дон Жуан вовсе не " коллекционер" женщин. Он лишь исчерпывает их

число, а вместе с тем - свои жизненные возможности.

Коллекционировать-значит уметь жить прошлым. Но он не жалеет о прошлом.

Сожаление есть род надежды, а он не умеет вглядываться в портреты прошлого.

 

Но тем самым не эгоист ли он? На свои манер, конечно, эгоист. Но и в данном

случае все зависит от того, что считать эгоизмом. Есть люди, созданные для

жизни, есть - созданные для любви. Hо по крайней мере, так сказал бы Дон

Жуан, с избранной им самим точки зрения. Потому что о любви обычно говорят,

приукрашивая ее иллюзиями вечности. Все знатоки страстей учат нас, что не

бывает вечной любви без стоящих у нее на пути преград. Без борьбы нет и

страсти. Но последним противоречием любви является смерть. Нужно быть

Вертером или вообще не быть. Здесь также возможны различные виды

самоубийства: один из них полная самоотдача и забвение собственной

личности. Дон Жуан не хуже других знает, что это очень трогательно, но он

относится к тем немногим, кто понимает, что это не столь уж важно и что те,

кого большая любовь лишила всякой личной жизни, возможно, и обогащаются

сами, но наверняка обедняют существование их избранников. Мать или страстно

любящая женщина по необходимости черствы сердцем, поскольку отвернулись от

мира. Одно чувство. одно существо, одно лицо поглотило все остальное. Дон

Жуан живет иной любовью, той, которая освобождает. Она таит в себе все лики

мира, она трепетна в своей бренности. Дон Жуан избрал ничто.

 

Видеть ясно - вот его цель. Любовью мы называем то, что связывает нас с

другими, в свете социально обусловленного способа видения, порожденного

книгами и легендами. Но я не знаю иной любви, кроме той смеси желания,

нежности и интеллекта, что привязывает меня к данному конкретному существу.

Для иного существа другим будет и состав смеси. Я не вправе употреблять

одно и то же слово для всех случаев, что позволяло бы мне и действовать

всегда одинаково. Абсурдный человек и здесь приумножает то, что не в силах

унифицировать. Он открывает для себя новый способ существования,

освобождающий его по крайней мере настолько, насколько он освобождает всех

тех, кто к нему приходит. Щедра любовь, осознающая одновременно свою

неповторимость и бренность. Все эти смерти и возрождения составляют букет

жизни Дон Жуана, таков его способ отдавать себя жизни. Рассудите сами,

можно ли тут говорить об эгоизме.

 

Я думаю сейчас обо всех, кто желал безусловной кары для Дон Жуана. Не

только в иной жизни, но и в этой. Я думаю обо всех сказках и легендах, всех

анекдотах о Дон Жуане в старости. Но ведь Дон Жуан уже готов к ней. Для

сознательного человека старость и все ею предвещаемое не являются

неожиданностью. Человек сознателен ровно настолько, насколько не скрывает

от себя своего страха. В Афинах был храм старости. Туда водили детей. Чем

больше смеются над Дон Жуаном, тем четче вырисовываются его черты. Он

отказывается от облика, уготованного ему романтиками. Никто не станет

смеяться над измученным и жалким Дон Жуаном. Раз его жалеют люди, быть

может, и само небо простит ему грехи? Но нет. Дон Жуан предусмотрел для

себя вселенную, в которой есть место и насмешке. Он готов понести

наказание, таковы правила игры. Щедрость Дон Жуана в том, что он принимает

все правила игры. Он знает, что прав и что ему не уйти от наказания. Судьба

не является карой.

 

Таково преступление Дон Жуана, и неудивительно, что люди взывают к

вечности, чтобы та покарала его. Он достиг знания без иллюзий, он отрицает

все, что они исповедуют. Любить и обладать, завоевывать и растрачивать

таков его метод познания. (Есть же смысл в речении писания, согласно

которому " познанием" называется любовный акт. ) Дон Жуан - злейший враг

иллюзий именно потому, что он их игнорирует. Некий летописец уверяет, будто

подлинный " Озорник" был убит францисканцами, которые желали " положить конец

бесчинствам и безбожию Дона Хуана, коему его высокое рождение обеспечило

безнаказанность". Столь странная кара никем не засвидетельствована, хотя

никто не доказал и противоположного. Но даже не спрашивая, насколько это

достоверно, я мог бы сказать, что это логично. Мне хочется задержаться на

слове " рождение" (naissanсе) из этой летописи и обыграть его: жизнь

удостоверила невинность (innocence) Дон Жуана, свою ныне легендарную

виновность он получил от смерти.

 

А что представляет собой каменный Командор, эта холодная статуя,

приведенная в действие, дабы покарать осмелившуюся мыслить живую кровь и

человеческое мужество? Командор - это совокупность всех сил вечного Разума,

порядка, универсальной морали, преисполненного гнева божественного величия,

столь чуждого человеку. Гигантский камень вот символ тех сил. которые

всегда отрицал Дон Жуан. К этой символической роли сводится вся миссия

Командора. Гром и молния могут вернуться на то вымышленное небо, откуда их

призвали. Подлинная трагедия разыгрывается без их участия. Нет, Дон Жуан не

умирает от каменной руки. Мне нетрудно поверить в ставшую легендарной

браваду, в безрассудный смех здравомыслящего человека, бросающего вызов

несуществующему богу. Но мне кажется, что в тот вечер, когда Дон Жуан

ожидал его у Анны, Командор не явился, и после полуночи безбожник должен

был почувствовать нестерпимую горечь своей правоты. Еще охотнее я принимаю

жизнеописание Дон Жуана, согласно которому под конец жизни он заточил себя

в монастырь. Нравоучительная сторона этой истории не слишком правдоподобна:

какое спасение мог он вымолить у бога? Скорее здесь вырисовывается логичное

завершение жизни, до конца проникнутой абсурдом, суровая развязка

существования, полностью преданного радостям без расчета на завтрашний

день. Наслаждение завершается аскезой. Необходимо уяснить себе, что это две

стороны одной медали. Трудно найти более устрашающий образ: человек,

которого предало собственное тело. который, не умерев вовремя, в ожидании

смерти завершает комедию, обратив лицо к богу, которому не поклоняется и

служит ему так, как ранее служил жизни. Он стоит на коленях перед пустотой,

с руками, протянутыми к молчащим небесам, за которыми, как это ему

известно, ничего нет.

 

Я вижу Дон Жуана в келье одного из затерянных среди холмов испанских

монастырей. Если он вообще смотрит на что бы то ни было, то перед его

глазами на призраки ушедшей любви. Сквозь обожженную солнцем бойницу он

видит молчаливую равнину Испании, величественную и бездушную землю. В ней

он узнает самого себя. Да, остановимся на этом меланхолическом и лучезарном

образе. Смерть неизбежная, но навеки ненавистная, заслуживает презрения.

 

Театр

 

" Зрелище --- петля, чтоб заарканить совесть короля", - говорит Гамлет.

Хорошо сказано - " заарканить", ибо схватить совесть нужно на лету, в то

неуловимое мгновение, когда она бросает беглый взгляд на самое себя.

Повседневный человек не любит задерживаться, он в вечной гонке. Но в то же

время он ничем, кроме себя самого, не интересуется, в особенности когда

речь идет о том, кем бы он мог стать. Отсюда его склонность к театру, к

зрелищам, предлагающим на выбор столько судеб. Он может ознакомиться с ними

без сострадания и горечи. В этом легко узнать бессознательного человека,

торопливо стремящегося к неведомо каким надеждам. Абсурдный человек

появляется, когда с надеждами покончено, когда ум уже не восхищается игрой,

а вступает в нее. Проникнуть во все жизни, пережить их во всем их

многообразии - вот что значит играть. Я не хочу тем самым сказать, будто

все актеры следуют этому зову, что все они люди абсурда. Но их судьба - это

абсурдная судьба, она полна соблазна, она влечет к себе сердце ясно

видящего человека. Эта оговорка необходима, чтобы не было недоразумений по

поводу того, о чем пойдет речь.

 

Актер царит в преходящем. Известно, что его слава - одна из самых

эфемерных. Так, по крайней мере, говорят о ней. Но эфемерна любая слава. С

точки зрения обитателя Сириуса, десять тысячелетий превратят в пыль

произведения Гете, предадут его имя забвению. Всего несколько археологов,

быть может, станут разыскивать " свидетельства" нашей эпохи. В этой идее

всегда было что-то поучительное. Если продумать все ее следствия, то вся

наша суета исчезнет, уступив место полному благородства безразличию. Оно

направляет наши заботы по самому верному пути, то есть к непосредственно

данному. Наименее обманчива слава, которой живут каждый день.

 

Так что актер избирает несметную славу: ту, что освящает и оправдывает

самое себя. Из того, что все когда-нибудь должны умереть, он сделал

наилучшие выводы. Актер либо состоялся. либо нет. Даже никому не известный

писатель сохраняет надежду, полагая, что о нем будут свидетельствовать

оставленные им произведения. От актера нам в лучшем случае останется

фотография. Каким он был, со своими жестами и паузами, спертым дыханием и

любовными вздохами, это до пас не дойдет. Не знать его-значит не видеть его

игры, не умирать сотни раз вместе с его героями, которых он наделял своей

душой и воскрешал на сцене.

 

Удивительно ли, что слава, воздвигнутая на фундаменте из столь эфемерного

материала, оказывается преходящей? У актера всего три часа, чтобы быть Яго

или Альцестом, Федрой или Глостером. В короткий промежуток времени, на

пятидесяти квадратных метрах подмостков все эти герои рождаются и умирают

по его воле. Трудно найти другую, столь же полную и исчерпывающую

иллюстрацию абсурда. Эти чудесные жизни, эти уникальные и совершенные

судьбы, пересекающиеся и завершающиеся в стенах театра на протяжении

нескольких часов, - найдется ли еще более ясный вид на абсурд? Сойдя со

сцены, Сигизмунд превращается в ничто. Через два часа он сидит в кафе.

Возможно, тогда-то жизнь и есть сон. Но вслед за Сигизмундом приходит

другая роль. Страдающий от неуверенности персонаж сменяет неистового

мстителя. Пробегая, таким образом, по векам и жизням, подражая людям,

таким, как они есть, или таким, какими они могли бы быть, актер сливается с

другим абсурдным персонажем - путешественником. Подобно путешественнику, он

исчерпывает что-то и спешит дальше. Актеры - путешественники во времени, и,

если брать лучших среди них, они путешествуют, выслеживая души. Если мораль

количества вообще имеет питательную почву, то ею является эта единственная

в своем роде сцена. Трудно сказать, что за польза актеру в его персонажах.

Это неважно. Единственное, что необходимо знать: в какой степени он

отождествляет себя с этими неповторимыми жизнями? Да, бывает так, что актер

проносит их по своей жизни, и они слегка выступают за пределы того времени

и пространства, в котором родились. Они сопровождают актера, ему уже

нелегко отделаться от тех, кем ему довелось побывать. Случается, что он

берет стакан, воспроизводя жест Гамлета, поднимающего чашу. Нет, дистанция

между ним и сыгранными персонажами не так уж велика. Ежемесячно и ежедневно

он иллюстрирует ту плодотворную истину, что нет границы между тем, чем

хочет быть человек, и тем, чем он является. Своим повседневным лицедейством

он показывает, насколько видимость может создавать бытие. Ибо таково его

искусство - доведенное до совершенства притворство, максимальное

проникновение в чужие жизни. В итоге его призвание ясно: всеми силами души

он стремится быть ничем, то есть быть многими. Чем уже границы, заданные

ему при создании образа, тем больше нужен талант. Через три часа он умрет

под маской, которая на сегодня стала его лицом. За три часа он должен

пережить и воплотить судьбу во всей ее неповторимости. Это и называется:

потерять себя, чтобы найти. За эти три часа он дойдет до конца того

безысходного пути, прохождение которого требует от зрителя в партере всей

его жизни.

 

Мимо преходящего, актер лишь внешне упражняется и совершенствуется.

Театральные условности таковы, что выразить и постичь муки сердца можно

либо с помощью жеста, во плоти, либо посредством равно принадлежащего душе

и телу голоса. Закон этого искусства гласит, что все должно уплотниться,

перейти во плоть. Если бы на сцене могли любить так, как любят в жизни,

вслушиваясь в неизъяснимый голос сердца, смотреть так, как созерцают друг

друга влюбленные, то язык театра превратился бы в никому не понятный шифр.

В театре должно говорить даже молчание. О любви свидетельствует повышенный

тон голоса, даже неподвижность должна сделаться зрелищной. В театре царит

тело. Ставшее по недоразумению предосудительным слово " театральность"

полностью охватывает всю эстетику и всю мораль театра. Полжизни человек

проводит молча, отвернувшись ото всех, говоря нечто само собой

разумеющееся. Актер вторгается в его душу, снимает с нее чары, и

раскованные чувства затопляют сцену. Страсти говорят в каждом жесте, да что

там говорят --кричат. Чтобы представить их на сцене, актер словно бы заново

сочиняет своих героев. Он изображает их, лепит, он перетекает в созданные

его воображением формы и отдает призракам свою живую кровь. Само собой

разумеется, я говорю о настоящем театре, дающем актеру возможность

физически реализовать свое призвание. Посмотрите Шекспира. С первого же

явления мы видим в этом театре неистовый танец тел. Ими все объясняется,

без них все рухнет. Король Лир не начнет своего пути к безумию без того

брутального жеста, которым он изгоняет Корделию и осуждает Эдгара. Именно

поэтому трагедия разворачивается под знаком сумасшествия. Души преданы

пляске демонов. В итоге - не меньше четырех безумцев (один по ремеслу,

другой по своей воле, еще двое из-за мучений): четыре необузданных тела,

четыре невыразимых лика одного и того же удела.

 

Недостаточны даже масштабы человеческого тела. Маски и котурны,

подчеркивающий черты лица грим, костюм, который преувеличивает или

упрощает, -- в этом универсуме все принесено в жертву видимости, все создано

для глаз. Чудом абсурда является телесное познание. Мне никогда

по-настоящему не понять Яго, пока я не сыграю его. Сколько бы раз я его ни

слышал, но постичь могу, только увидев. С абсурдным персонажем актера

роднит монотонность: один и тот же силуэт, чуждый и в то же время знакомый,

упрямо сквозит во всех его героях. Отличительной чертой великого

произведения театрального искусства является то, что в нем мы находим это

единство тона (2). Вот почему актер противоречив: он один и тот же, и он

многообразен - столько душ живет в его теле. Но именно такова

противоречивость абсурда: противоречив индивид, желающий всего достичь и

все пережить: противоречивы его суетные усилия, его бессмысленное

упрямство. Но то, что обычно находится в противоречии, находит свое

разрешение в актере. Он там, где тело сходится с умом, где они теснят друг

друга, где ум, утомившись от крушении, возвращается к своему самому верному

союзнику. " Блажен, - говорит Гамлет, в ком кровь и ум такого же состава. Он

не рожден под пальцами судьбы, чтоб петь, что та захочет".

 

Удивительно, что церковь не запретила актеру подобную практику. Церковь

осуждает в этом искусстве еретическую множественность душ, разгул страстей,

скандальное притязание ума, отказывающегося жить лишь одной судьбой и

склонного к невоздержанности. Она налагает запрет на этот вкус к

настоящему, на этот триумф Протея - ведь это отрицание всего того, чему

учит церковь. Вечность - это не игра. Ум, настолько безумный, чтобы

предпочесть вечности комедию, теряет право на спасение. Между " повсюду" и

" всегда" нет компромисса. Поэтому столь низкое ремесло может привести к

безмерным духовным конфликтам. " Важна не вечная жизнь, - говорит Ницше, но

вечная жизненность". Вся драма, действительно, в выборе между ними.

 

АдриенаЛекуврер на смертном ложе хотела было исповедаться и причаститься,

но отказалась отречься от своей профессии и тем самым утратила право на

исповедь. Разве это не противопоставление богу всей силы чувства? В агонии

эта женщина со слезами на глазах не желает отречься от своего искусства -

вот пример величия, которого она никогда не достигала при свете рампы.

Такова ее самая прекрасная и самая трудная роль. Выбрать небеса или

смехотворную верность преходящему, предпочесть вечность или низвергнуться в

глазах бога - вот исконная трагедия, в которой каждому необходимо занять

свое место.

 

Комедианты той эпохи знали, что отлучены от церкви. Избрать эту профессию

означало избрать муки ада. Церковь видела в актерах своих злейших врагов.

Какие-то литераторы негодовали: " Как, ради Мольера лишиться вечного

спасения! " Но именно так стоял вопрос, особенно для того, кто, умирая на

сцене под румянами, завершал жизнь, целиком отданную распылению самого

себя. В связи с этим следуют ссылки на гениальность, которой все

извинительно. Но гениальность ничего не извиняет именно потому, что

отказывается от извинений.

 

Актер знал об уготованных ему карах. Но какой смысл имели столь смутные

угрозы в сравнении с последней карой, уготованной для него самой жизнью? Он

заранее предчувствовал ее и полностью принимал. Как и для абсурдного

человека, преждевременная смерть непоправима для актера. Ничем не

возместишь те лица и века, которые он не успел воплотить на сцене. Но, как

бы то ни было, от смерти не уйти. Конечно, актер повсюду, пока жив, но он

находится и в своем времени, которое оставляет на нем отпечаток.

 

Достаточно немного воображения, чтобы ощутить, что означает судьба лицедея.

Во времени он создает одного за другим своих героев. Во времени учится

господствовать над ними. И чем больше различных жизней он прожил, тем легче

он отделяет от них свою собственную жизнь. Но вот настанет время, когда ему

нужно умирать и на сцене, и в мире. Все прожитое стоит перед его глазами.

Взор его ясен. В своей судьбе он чувствует нечто мучительное и

неповторимое. И с этим знанием он готов теперь умереть. Для престарелых

комедиантов есть пансионы.

 

Завоевание

 

Нет, не верьте, что из-за любви к действию мне пришлось разучиться

мыслить, -говорит завоеватель. - Напротив, я вполне могу дать определение

своему символу веры, поскольку верую всеми силами души, вижу определенно и

ясно. Не доверяйте тем, кто говорит: " Мы слишком хорошо это знаем, а потому

не способны выразить". Если не способны, то либо потому, что не знаете,

либо потому, что по лености не идете дальше видимости.

 

У меня не так уж много мнений. К концу жизни человек понимает, что провел

столько лет лишь для того, чтобы удостовериться в одной-единственной

истине. Если она очевидна, для жизни достаточно ее одной. Что касается

меня, то мне есть что сказать об индивиде со всей определенностью. О нем

должно говорить без прикрас, а если необходимо, то и с известным презрением.

 

Человека делает человеком в большей мере то, о чем он умалчивает, нежели

то, что он говорит. Мне придется умалчивать о многом. Но я непоколебимо

убежден в том, что все судившие об индивиде имели намного меньше опыта, чем

есть у нас для обоснования приговора. Возможно, интеллект со всей присущей

ему тонкостью предчувствовал то, что надлежит констатировать. Но своими

руинами и кровью наша эпоха предоставляет нам более чем достаточно

очевидностей. Для древних народов и даже вплоть до самого недавнего

времени, до прихода нашей машинной эры, можно было сохранять равновесие

между общественной и индивидуальной добродетелями. Можно было предаваться

изысканиям: какая из них служит другой. Это было возможно благодаря

упрямому заблуждению человеческого сердца, согласно которому люди приходят

в мир, чтобы прислуживать или же пользоваться чьими-то услугами. Это было

возможно еще и потому, что ни общество, ни индивид еще не показали, на что

они способны.

 

Мне знакомы эти добрые души, исполненные восхищения по поводу шедевров

голландских художников, которых породили кровавые войны во Фландрии,

взволнованные молитвами силезских монахов, которые возносились к небесам из

недр ужасающей Тридцатилетней войны. Они изумляются тому, что вечные

ценности уцелели в волнениях века. Но времена меняются. Сегодняшние

художники лишены былой безмятежности. Даже если у них сердце творца, то

есть черствое сердце, ему суждено остаться без применения в наше время,

когда весь мир мобилизован и даже святые не избегли общей участи. Быть

может, таково мое самое глубокое чувство. С каждой недоношенной в траншеях

прекрасной формой, с каждой раздробленной железом линией, метафорой,

молитвой утрачивается какая-то частица вечного. Понимая, что мне не уйти от

моего времени, я решил стать плотью его плоти. Вот почему я не придаю

значения индивиду. Он кажется мне униженным и ничтожным. Зная, что нет дел,

ради которых стоило бы стремиться к победе, я развил вкус к заведомо

проигранным предприятиям. Они требуют всех сил души, которая остается той

же самой и в поражениях, и в преходящих победах. Солидарность с судьбами

мира заставляет тревожиться по поводу столкновения цивилизаций. Я вобрал в

себя эту тревогу, когда решил сыграть свою роль. Выбор между историей и

вечностью завершился в пользу истории, поскольку я люблю достоверность.

Существование истории по крайней мере не вызывает сомнений, да и как я могу

отрицать силу, готовую меня сокрушить?

 

Рано или поздно наступает время, когда нужно выбирать между созерцанием и

действием. Это и называется: стать человеком. Мучения при этом ужасны, но

для гордого сердцем нет середины. Либо бог, либо время, или крест, или меч.

Либо мир наделен величайшим смыслом, бесконечно превосходящим все

треволнения, либо в нем нет ничего, кроме треволнений. Нужно жить своим

временем и умирать вместе с ним или же уклоняться от него во имя высшей

жизни. Я знаю о возможности сделки: можно жить в свое время и верить в

вечное. Это называется " принимать". Но я питаю отвращение к сделкам, я

требую: все или ничего. Если я выбираю действие, не подумайте, что мне

неведомо созерцание. Но оно не даст мне всего, а потому, не имея вечности,

я заключаю союз со временем. Мне чужды тоска и горечь; я хочу только

ясности видения. Я говорю вам: завтра мобилизация. И для вас, и для меня

она будет освобождением. Индивид ничего не может, и тем не менее он

способен на все. В свете этой удивительной свободы вам станет понятно,

почему я одновременно возвеличиваю и уничтожаю индивида. Мир сминает его, я



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.