Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Конрад Лоренц. Агрессия 11 страница



предъявляют свои рубиновые шапочки не только  агрессорам своего вида. Одна

такая птаха, которую я растил у себя, подставляла шапочку утятам; те,

естественно, на этот сугубо видовой сигнал водяного пастушка отвечали не

торможением, а как раз клевали его в красную головку. И как ни мягок клювик

у крошечного утенка, но мне пришлось разъединить птенцов.

Ритуализованные движения, обеспечивающие торможение агрессии у

сородичей, обычно называют позами покорности или умиротворения; второй

термин, пожалуй, лучше, поскольку он не так склоняет к субъективизации

поведения животных. Церемонии такого рода, как и ритуализованные

выразительные движения вообще, возникают разными путями. При обсуждении

ритуализации мы уже видели, каким образом из конфликтного поведения, из

движений намерения и т. д. могут возникнуть сигналы с функцией сообщения, и

какую власть приобретают эти ритуалы. Все это было необходимо, чтобы

разъяснить сущность и действие тех умиротворяющих движений, о которых пойдет

речь теперь.

Интересно, что громадное количество жестов умиротворения у самых

различных животных возникло под селекционным давлением, которое оказывали

механизмы поведения, вызывающие борьбу. Животное, которому нужно успокоить

сородича, делает все возможное, чтобы -- если высказать это по-человечески

-- не раздражать его. Рыба, возбуждая у сородича агрессию, расцвечивает свой

яркий наряд, распахивает плавники или жаберные крышки и демонстрирует

максимально возможный контур тела, двигается резко, проявляя силу; когда она

просит пощады -- все наоборот, по всем пунктам. Она бледнеет, по возможности

прижимает плавники и поворачивается к сородичу, которого нужно успокоить,

узким сечением тела, двигается медленно, крадучись, буквально пряча все

стимулы, вызывающие агрессию. Петух, серьезно побитый в драке, прячет голову

в угол или за какое-нибудь укрытие, и таким образом отнимает у противника

непосредственные стимулы боевого возбуждения, исходящие из его гребня и

бороды. О некоторых коралловых рыбах, у которых кричаще-яркий наряд

описанным образом запускает в ход внутривидовую агрессию, мы уже знаем, что

они снимают эту раскраску, когда должны мирно сойтись для спаривания.

При исчезновении сигнала, призывающего к борьбе, поначалу избегается

только выплеск внутривидовой агрессии; активное торможение уже начатого

нападения еще не включается. Однако совершенно очевидно, что с точки зрения

эволюции здесь всего один шаг от первого до второго; и как раз возникновение

умиротворяющих жестов из сигналов борьбы " с обратным знаком" являет тому

прекрасный пример. Естественно, у очень многих животных угроза заключается в

том, что противнику многозначительно " суют под нос" свое оружие, будь то

зубы, когти, клюв, сгиб крыла или кулак. Поскольку у таких видов все эти

прелестные жесты принадлежат к числу сигналов, " понимание" которых заложено

в наследственности, то в зависимости от силы адресата они вызывают у него

либо ответную угрозу, либо бегство; а способ возникновения жестов,

предотвращающих борьбу, определен здесь однозначно: они должны состоять в

том, что ищущее мира животное отворачивает оружие от противника.

Однако оружие почти никогда не служит только для нападения, оно

необходимо и для защиты, для отражения ударов, -- и потому в этой форме

жестов умиротворения есть большое " но": каждое животное, выполняющее такой

жест, очень опасно разоружается, а во многих случаях и подставляет

противнику незащищенным самое уязвимое место своего тела. Тем не менее эта

форма жеста покорности распространена чрезвычайно широко, и была " найдена"

независимо друг от друга самыми различными группами позвоночных. Побежденный

волк отворачивает голову и подставляет победителю чрезвычайно ранимую

боковую сторону шеи, выгнутую навстречу укусу. Галка подставляет под клюв

той, кого нужно умиротворить, свой незащищенный затылок: как раз то место,

которое стараются достать эти птицы при серьезном нападении с целью

убийства. Это совпадение настолько бросается в глаза, что я долгое время

думал, будто такое выпячивание самого уязвимого места существенно для

действенности позы умиротворения. У волка и собаки это выглядит

действительно так, потому что молящий о пощаде подставляет победителю

яремную вену. И хотя отведение оружия, несомненно, было поначалу

единственным действующим элементом в жесте умиротворения, -- в моем прежнем

предположении есть определенная доля истины.

Если бы зверь внезапно подставил разъяренному противнику самую ранимую

часть тела незащищенной, полагаясь лишь на то, что происходящее при этом

выключение боевых стимулов будет достаточным, чтобы предотвратить его атаку,

-- это было бы самоубийственной затеей.

Мы слишком хорошо знаем, насколько медленно происходит переход к

равновесию от господства одного инстинкта над другим, и потому можем смело

утверждать, что простое изъятие боевого стимула повело бы лишь к

постепенному снижению агрессивности нападающего животного.

Таким образом, если внезапное принятие позы покорности тотчас же

останавливает еще грозящее нападение победителя, то мы имеем право с

достаточной достоверностью предположить, что такая поза создает специальную

стимулирующую ситуацию -- и тем самым включает какое-то активное торможение.

Это безусловно верно в отношении собак, у которых я много раз видел,

что побежденный внезапно принимает позу покорности и подставляет победителю

незащищенную шею -- тот проделывает движение смертельной встряски

" вхолостую", т. е. возле самой шеи поверженного противника, но без укуса и с

закрытой пастью. То же самое относится к трехпалой чайке -- среди чаек -- и

к галке среди врановых птиц. Среди чаек, поведение которых известно особенно

хорошо благодаря исследованиям Тинбергена и его учеников, трехпалая чайка

занимает особое положение, в том смысле, что экологическое своеобразие --

она гнездится по кромкам скальных обрывов -- привязывает ее к гнезду.

Птенцы, находящиеся в гнезде, нуждаются в действенной защите от возможного

нападения чужих чаек больше, чем такие же малыши других видов, растущие на

земле: те, если потребуется, могут убежать. Соответственно и жест

умиротворения у трехпалых чаек не только более развит, но и подчеркнут у

молодых птиц особым цветным узором, усиливающим его действие. Отворачивание

клюва от партнера действует как жест умиротворения у всех чаек. Однако, если

у серебристой чайки и у клуши, как и у других крупных чаек рода Larus, такое

движение не слишком бросается в глаза и уж никак не выглядит особым

ритуалом, то у простой чайки это строго определенная танцеобразная

церемония, при которой один из партнеров приближается к другому или же оба

идут друг другу навстречу -- если ни один не замышляет зла, -- отвернув клюв

точно на 180 градусов и повернувшись к другому затылком. Это " оповещение

головой", как называют его английские авторы, оптически подчеркивается тем,

что черно-коричневая лицевая маска и темно-красный клюв чайки при таком

жесте умиротворения убираются назад, а их место занимает белоснежное

оперение затылка. Если у обыкновенной чайки главную роль играет исчезновение

включающих агрессию признаков -- черной маски и красного клюва, -- то у

молодой трехпалой чайки особенно подчеркивается цветным узором поворот

затылка: на белом фоне здесь появляется темный рисунок характерной формы,

который -- совершенно очевидно -- действует как специальный тормоз

агрессивного поведения.

Параллель такому развитию сигнала, тормозящего агрессию у чаек,

существует и у врановых птиц. Пожалуй, все крупные черные и серые врановые в

качестве жеста умиротворения подчеркнуто отворачивают голову от своего

партнера. У многих, как у вороны и у африканского белогрудого ворона,

затылочная область, которую подставляют при этом жесте, чтобы успокоить

партнера, обозначена светлым пятном.

У галок, которым в силу их тесной совместной жизни в колониях,

очевидно, в особенности необходим действенный жест умиротворения, та же

часть оперения заметно отличается от остального черного не только

замечательной шелковисто-серой окраской. Эти перья, кроме того, значительно

длиннее и -- как украшающие перья некоторых цапель -- не имеют крючочков на

бородках, так что образуют бросающийся в глаза пышный и блестящий венец,

когда в максимально распушенном виде подставляются жестом покорности под

клюв сородича. Чтобы тот в такой ситуации клюнул, -- не бывает никогда, даже

если более слабый принял позу покорности в самый момент его атаки. В

большинстве случаев птица, только что яростно нападавшая, реагирует

социальным " поглаживанием":

дружески перебирает и чистит перья на затылке покорившегося сородича.

Поистине трогательная форма заключения мира!

Существует целый ряд жестов покорности, которые восходят к

инфантильному, детскому поведению, а также и другие, очевидно произошедшие

от поведения самок при спаривании. Однако в своей нынешней функции эти жесты

не имеют ничего общего ни с ребячливостью, ни с дамской сексуальностью, а

лишь обозначают (в переводе на человеческий язык): " Не трогай меня,

пожалуйста! " Напрашивается предположение, что у этих животных специальные

механизмы торможения запрещали нападение на детей или, соответственно, на

самок еще до того, как такие выразительные движения приобрели общий

социальный смысл. Но если так -- можно предположить, что именно через них

из пары и семьи развилась более крупная социальная группа.

Тормозящие агрессию жесты подчинения, которые развились из

требовательных выразительных движений молодых животных, распространены в

первую очередь у псовых. Это и неудивительно, потому что у них так сильно

торможение, защищающее детей. Р. Шенкель показал, что очень многие жесты

активного подчинения -- т. е. дружеской покорности по отношению к

" уважаемому", но не вызывающему страха сородичу высшего ранга -- происходят

непосредственно из отношений щенка с его матерью. Когда собака тычет мордой,

теребит лапой, лижет щеку возле рта -- как все мы знаем у дружелюбных псов,

-- все это, говорит Шенкель, производные от движений при сосании или при

просьбе накормить. Точно так же, как учтивые люди могут выражать друг другу

взаимную покорность, хотя в действительности между ними существуют вполне

однозначные отношения иерархии, так и две взаимно дружелюбные собаки

исполняют друг для друга инфантильные жесты смирения, особенно при дружеском

приветствии после долгой разлуки. Эта взаимная предупредительность и у

волков заходит настолько далеко, что Мури -- во время своих замечательно

успешных полевых наблюдений в горах Мак-Кинли -- зачастую не мог определить

иерархические отношения двух взрослых самцов по их выразительным движениям

приветствия. На острове Айл-Ройял, расположенном в Национальном парке

Великого озера, С. Л. Эллен и Л. Д. Мэч наблюдали неожиданную функцию

церемонии приветствия. Стая, состоявшая примерно из 20 волков, жила зимой за

счет лосей, причем, как выяснилось, исключительно за счет ослабевших

животных. Волки останавливают каждого лося, до которого могут добраться, но

вовсе не стараются его разорвать, а тотчас прекращают свое нападение, если

тот начинает защищаться энергично и мощно. Если же они находят лося, который

ослаблен паразитами, инфекцией или, как это часто у жвачных, зубной

фистулой, -- тут они сразу замечают, что есть надежда поживиться. В этом

случае все члены стаи вдруг собираются вместе и рассыпаются во взаимных

церемониях: толкают друг друга мордами, виляют хвостами -- короче, ведут

себя друг с другом, как наши собаки, когда мы собираемся с ними гулять. Эта

общая " нос-к-носу-конференция" (так она называется по-английски), безо

всяких сомнений, означает соглашение, что на обнаруженную только что жертву

будет устроена вполне серьезная охота. Как здесь не вспомнить танец воинов

масаи, которые ритуальной пляской поднимают себе дух перед охотой на льва!

Выразительные движения социальной покорности, которые развились из

дамского приглашения к соитию, обнаруживаются у обезьян, особенно у

павианов. Ритуальный поворот задней  части тела, которая зачастую роскошно,

совершенно фантастически окрашена для оптического подчеркивания этой

церемонии, в современной своей форме у павианов едва ли имеет что-либо общее

с сексуальностью и сексуальной мотивацией. Он означает лишь то, что

обезьяна, производящая этот ритуал, признает более высокий ранг той, которой

он адресован" Уже совсем крошечные обезьянки прилежно выполняют этот обычай

без какого-либо наставления. У Катарины Хейнрот была самка павиана Пия,

которая росла среди людей почти с самого рождения, -- так она, когда ее

выпускали в незнакомую комнату, торжественно исполняла церемонию

" подставления попки" перед каждым стулом. Очевидно, стулья внушали ей страх.

Самцы павианов обращаются с самками властно и грубо, и хотя -- согласно

полевым наблюдениям Уошбэрна и Деворе -- на свободе это обращение не так

жестоко, как можно предположить по их поведению в неволе, оно разительно

отличается от церемонной учтивости псовых и гусей. Поэтому понятно, что у

этих обезьян легко отождествляются значения " Я -- твоя самка" и " Я -- твой

раб". Происхождение символики этого примечательного жеста проявляется и в

том, каким именно образом адресат заявляет, что принял его к сведению. Я

видел однажды в Берлинском зоопарке, как два сильных старых самца-гамадрила

на какое-то мгновение схватились в серьезной драке. В следующий миг один из

них бежал, а победитель гнался за ним, пока наконец не загнал в угол, -- у

побежденного не осталось другого выхода, кроме жеста смирения. В ответ

победитель тотчас отвернулся и гордо, на вытянутых лапах, пошел прочь.

Тогда побежденный, вереща, догнал его и начал простотаки назойливо

преследовать своей подставленной задницей, до тех пор пока сильнейший не

" принял к сведению" его покорность: с довольно скучающей миной оседлал его и

проделал несколько небрежных копулятивных движений. Только после этого

побежденный успокоился, очевидно убежденный, что его мятеж был прощен.

Среди различных -- и происходящих из различных источников -- церемоний

умиротворения нам осталось рассмотреть еще те, которые, по-моему, являются

важнейшими для нашей темы. А именно -- ритуалы умиротворения или

приветствия, уже упоминавшиеся вкратце,  которые произошли в результате

переориентации атакующих движений. Они отличаются от всех до сих пор

описанных церемоний умиротворения тем, что не затормаживают агресссию, но

отводят ее от определенных сородичей и направляют на других. Я уже говорил,

что это переориентирование агрессивного поведения является одним из

гениальнейших изобретений эволюции, но это еще не все. Везде, где

наблюдается переориентированный ритуал умиротворения, церемония связана с

индивидуальностью партнеров, принимающих в ней участие. Агрессия некоего

определенного существа отводится от второго, тоже опреде

ленного, в то время как ее разрядка на всех остальных сородичей,

остающихся анонимными, не подвергается торможению. Так возникает различие

между другом и всеми остальными, и в мире впервые появляется личная связь

отдельных индивидов. Когда мне возражают, что животное -- это не личность,

то я отвечаю, что личность начинается именно там, где каждое из двух существ

играет в жизни другого существа такую роль, которую не может сразу взять на

себя ни один из остальных сородичей. Другими словами, личность начинается

там, где впервые возникает личная дружба.

По своему происхождению и по своей первоначальной функции личные узы

относятся к тормозящим агрессию, умиротворяющим механизмам поведения, и

поэтому их следовало бы отнести в главу о поведении, аналогичном моральному.

Однако они создают настолько необходимый фундамент для построения

человеческого общества и настолько важны для темы этой книги, что о них

нужно говорить особо. Но той главе придется предпослать еще три, потому что,

только зная другие возможные формы совместной жизни, при которых личная

дружба и любовь не играют никакой роли, можно в полной мере оценить их

значение для организации человеческого общества. Итак, я опишу сначала

анонимную стаю, затем бездушное объединение у кваквы и, наконец, вызывающую

равно и уважение, и отвращение общественную организацию крыс, -- и лишь

после этого обращусь к естественной истории тех связей, которые всего

прекраснее и прочнее на нашей Земле.

 

8. АНОНИМНАЯ СТАЯ

 

Осилить массу можно только массой

Гете

 

Первая из трех форм сообщества, которые мы хотим сравнить с единением,

построенном на личной дружбе и любви, -- пожалуй, в качестве древнего и

мрачного фона, -- это так называемая анонимная стая. Это самая частая и,

несомненно, самая примитивная форма сообщества, которая обнаруживается уже у

многих беспозвоночных, например у каракатиц и у насекомых. Однако это вовсе

не значит, что она не встречается у высших животных; даже люди при

определенных, подлинно страшных обстоятельствах могут впасть в состояние

анонимной стаи, " отступить в нее", как бывает при панике.

Термином " стая" мы обозначаем не любые случайные скопления отдельных

существ одного и того же вида, которые возникают, скажем, когда множество

мух или коршунов собираются на падали, либо когда на каком-нибудь особенно

благоприятном участке приливной зоны образуются сплошные скопления улиток

или актиний. Понятие стаи определятся тем, что отдельные особи некоторого

вида реагируют друг на друга сближением, а значит, их удерживают вместе

какие-то поведенческие акты, которые одно или несколько отдельных существ

вызывают у других таких же. Поэтому для стаи характерно, что множество

существ, тесно сомкнувшись, движутся в одном направлении.

Сплоченность анонимной стаи вызывает ряд вопросов физиологии поведения.

Они касаются не только функционирования органов чувств и нервной системы,

создающих взаимопритяжение, " позитивный таксис", но -- прежде всего -- и

высокой избирательности этих реакций.

Когда стадное существо любой ценой стремится быть в непосредственной

близости ко множеству себе подобных и лишь в исключительных, крайних случаях

удовлетворяется в качестве эрзац-объектов животными другого вида -- это

требует объяснения. Такое стремление может быть врожденным, как, например, у

многих уток, которые избирательно реагируют на цвет оперения своего вида и

летят следом; оно может зависеть и от индивидуального обучения.

Мы не сможем ответить на многие " Почему? ", возникающие в связи с

объединением анонимной стаи, до тех пор, пока не решим проблему " Зачем? ", в

том смысле, в каком рассматривали ее в начале книги. При постановке этого

вопроса мы сталкиваемся с парадоксом: так легко оказалось найти вполне

убедительный ответ на бессмысленный с виду вопрос, для чего может быть

полезна " вредная" агрессия, о значении которой для сохранения вида мы знаем

уже из 3-й главы; но, странным образом, очень трудно сказать, для чего нужно

объединение в громадные анонимные стаи, какие бывают у рыб, птиц и многих

млекопитающих. Мы слишком привыкли видеть эти сообщества; а поскольку мы

сами тоже социальные существа -- нам слишком легко представить себе, что

одинокая сельдь, одинокий скворец или бизон не могут чувствовать себя

благополучно. Поэтому вопрос " Зачем? " просто не приходит в голову. Однако

правомочность такого вопроса тотчас становится ясной, едва мы присмотримся к

очевидным недостаткам крупных стай: большому количеству животных трудно

найти корм, спрятаться невозможно (а эту возможность естественный отбор в

других случаях оценивает очень высоко), возрастает подверженность паразитам,

и т. д., и т. п.

Легко предположить, что одна сельдь, плывущая в океане сама по себе,

или один вьюрок, самостоятельно улетающий по осени в свои скитания, или один

лемминг, пытающийся в одиночку найти угодья побогаче при угрозе голода, --

они имели бы лучшие шансы на выживание. Плотные стаи, в которых держатся эти

животные, просто-таки провоцируют их эксплуатацию " хищниками одного удара",

вплоть до " Германского акционерного общества рыболовства в Северном море".

Мы знаем, что инстинкт, собирающий животных, обладает огромной силой, и что

притягивающее действие, которое оказывает стая на отдельных животных и

небольшие их группы, возрастает с размером стаи, причем вероятно даже в

геометрической прогрессии. В результате у многих животных, как например у

вьюрков, может возникнуть смертельный порочный круг. Если под влиянием

случайных внешних обстоятельств -- например, чрезвычайно обильный урожай

буковых орешков в определенном районе, -- зимнее скопление этих птиц

значительно, на порядок, превысит обычную величину, то их лавина перерастает

экологически допустимые пределы, и птицы массами гибнут от голода. Я имел

возможность наблюдать такое гигантское скопление зимой 1951 года близ

Турензее в Швейцарии. Под деревьями, на которых спали птицы, каждый день

лежало много-много трупиков; несколько выборочных проб с помощью вскрытия

однозначно указали на голодную смерть.

Я полагаю, будет вполне естественно, если из явных и крупных

недостатков, присущих жизни в больших стаях, мы извлечем тот вывод, что в

каком-то другом отношении такая жизнь должна иметь какие-то преимущества,

которые не только спорят с этими недостатками, но и превышают их --

настолько, что селекционное давление выпестовало сложные поведенческие

механизмы образования стаи.

Если стадные животные хотя бы в малейшей степени вооружены -- как,

скажем, галки, мелкие жвачные или маленькие обезьяны, -- то легко понять,

что для них единство -- это сила. Отражение хищника или защита схваченного

им члена стаи даже не обязательно должны быть успешными, чтобы иметь

видосохраняющую ценность. Если социальная защитная реакция галок и не

приводит к спасению галки, попавшей в когти ястреба, а лишь докучает ястребу

настолько, что он начинает охотиться на галок чуть-чуть менее охотно, чем,

скажем, на сорок, -- этого уже достаточно, чтобы защита товарища приобрела

весьма существенную роль. То же относится к " запугиванию", с которым

преследует хищника самец косули, или к яростным воплям, с какими преследуют

тигра или леопарда многие обезьянки, прыгая по кронам деревьев на безопасной

высоте и стараясь подействовать тому на нервы.

Из таких же начал путем вполне понятных постепенных переходов развились

тяжеловооруженные боевые порядки буйволов, павианов и других мирных героев,

перед оборонной мощью которых пасуют и самые страшные хищники.

Но какие преимущества приносит тесная сплоченность стаи безоружным --

сельди и прочей косяковой рыбешке, мелким птахам, полчищами совершающим свои

перелеты, и многим-многим другим? У меня есть только один предположительный

ответ, и я высказываю его с сомнением, так как мне самому трудно поверить,

что одна-единственная, маленькая, но широко распространенная слабость

хищников имеет столь далеко идущие последствия в поведении животных,

служащих им добычей. Эта слабость состоит в том, что очень многие, а  может

быть даже и все хищники, охотящиеся на одиночную жертву, неспособны

сконцентрироваться на одной цели, если в то же время множество других,

равноценных, мельтешат в их поле зрения. Попробуйте сами вытащить одну птицу

из клетки, в которой их много. Даже если вам вовсе не нужна какая-то

определенная птица, а просто нужно освободить клетку, вы с изумлением

обнаружите, что необходимо твердо сконцентрироваться именно на какой-то

определенной, чтобы вообще поймать хоть  одну. Кроме того, вы поймете,

насколько трудно сохранять эту нацеленность на определенный объект и не

позволить себе отвлекаться на другие, которые кажутся более доступными.

Другую птицу, которая вроде бы лезет под руку, почти никогда схватить не

удается, потому что вы не следили за ее движениями в предыдущие секунды и не

можете предвидеть, что она сделает в следующий момент. И еще -- как это ни

поразительно -- вы часто будете хватать по промежуточному направлению, между

двумя одинаково привлекательными.

Очевидно, как раз тоже самое происходит и с хищниками, когда им

одновременно предлагается множество целей. На золотых рыбках

экспериментально установлено, что они, парадоксальным образом, хватают

меньшее количество водяных блох, если их предлагается слишком много сразу.

Точно так же ведут себя ракеты с радарным наведением на самолет: они

пролетают по равнодействующей между двумя целями, если те расположены близко

друг к другу и симметрично по отношению к первоначальной траектории. Хищная

рыба, как и ракета, лишена способности проигнорировать одну цель, чтобы

сконцентрироваться на другой. Так что причина, по которой сельди стягиваются

в плотный косяк, вполне вероятно, та же, что и у реактивных истребителей,

которые мы видим в небе летящими плотно сомкнутым строем, что отнюдь не

безопасно даже при самом высоком классе пилотов.

Человеку, не вникавшему в эти проблемы, такое объяснение может

показаться притянутым за уши, однако за его правильность говорят весьма

веские аргументы. Насколько я знаю, не существует ни одного единственного

вида, живущего в тесном стайном объединении, у которого отдельные животные в

стае, будучи взволнованны -- например, заподозрив присутствие хищного врага,

-- не стремились бы стянуться плотнее. Как раз у самых маленьких и самых

беззащитных животных это заметно наиболее отчетливо, так что у многих рыб

это делают только мальки, а взрослые -- уже нет. Некоторые рыбы в случае

опасности собираются в такую плотную массу, что она выглядит как одна

громадная рыбина; а поскольку многие довольно глупые хищники, например

барракуда, очень боятся подавиться, напав на слишком крупную добычу, -- это

может играть своеобразную защитную роль.

Еще один очень сильный довод в пользу правильности моего объяснения

вытекает из того, что, очевидно, ни один крупный профессиональный хищник не

нападает на жертву внутри плотного стада. Не только крупные млекопитающие

хищники, как лев и тигр, задумываются об обороноспособности их добычи,

прежде чем прыгнуть на буйвола в стаде. Мелкие хищники, охотящиеся на

беззащитную дичь, тоже почти всегда стараются отбить от стаи кого-то одного,

прежде чем соберутся всерьез на него напасть. Сапсан и чеглок имеют даже

специальный охотничий прием, который служит исключительно этой цели и

никакой другой. В. Бээбе наблюдал то же самое у рыб в открытом море. Он

видел, как крупная макрель следует за косяком мальков рыбы-ежа и терпеливо

ждет, пока какая-нибудь-одна рыбка не отделится наконец от плотного строя,

чтобы самой схватить какую-то мелкую добычу.

Такая попытка неизменно заканчивалась гибелью маленькой рыбки в желудке

большой.

Перелетные стаи скворцов, очевидно, используют затруднения хищника с

выбором цели для того, чтобы специальной воспитательной мерой внушать ему

дополнительное отвращение к охоте на скворцов. Если стая этих птиц замечает

в воздухе ястреба-перепелятника или чеглока, то она стягивается настолько

плотно, что кажется -- птицы уже не в состоянии работать крыльями. Однако

таким строем скворцы не уходят от хищника, а спешат ему навстречу и в конце

концов обтекают его со всех сторон, как амеба обтекает питательную частицу,



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.