Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Лиза Рене Джонс. Невинность и страсть. Аннотация. Лиза Джонс. Невинность и страсть



Лиза Рене Джонс

Невинность и страсть

 

 

Текст предоставлен издательством http: //www. litres. ru/pages/biblio_book/? art=6889943

«Невинность и страсть: [роман] / Лиза Рене Джонс»: АСТ; Москва; 2014

ISBN 978‑ 5‑ 17‑ 079251‑ 1

Аннотация

 

Сара Макмиллан, скромная учительница, внезапно получает пропуск в блестящий мир современного искусства.

Отныне у нее есть все – престижная работа в знаменитой художественной галерее, деньги, а главное, успех у мужчин, ведь за сердце Сары сражаются двое – известный художник Крис Мерит и сам хозяин галереи, миллионер Марк Комптон.

Оба они хороши собой и по‑ своему обаятельны, однако оба не только привлекают, но и отпугивают девушку своей настойчивостью и упорным, ревнивым вниманием.

Кого выберет Сара? Кто сумеет покорить ее, кто подарит любовь и счастье?..

 

Лиза Джонс

Невинность и страсть

 

Lisa Renee Jones

IF I WERE YOU

 

Печатается с разрешения издательства Pocket Books, a division of Simon & Schuster Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

 

© by Julie Patra Publishing, Inc., 2012

© Перевод. Т. А. Осина, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

 

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www. litres. ru)

 

* * *

Глава 1

 

Среда, 7 марта 2012 года

«Опасный.

Несколько месяцев подряд по ночам в сладких и страшных снах мне мерещится, насколько точно он воплощает это слово. В окутанной туманом забытья параллельной реальности тревожит меня его терпкий мужественный запах, не дают покоя воспоминания о сильном, мускулистом теле. Волнует его сладкий и чувственный вкус – словно некто настойчиво предлагает попробовать кусочек молочного шоколада. И еще. Хорошо, что я забываю простую истину: за излишества приходится платить. Цена назначена. Цена существует всегда. В субботу вечером жизнь об этом напомнила. И теперь я точно знаю: что бы он ни говорил, что бы ни делал, я никогда и ни за что не встречусь с ним снова.

Все началось точно так же, как обычно начинаются наши с ним эротические приключения, – неожиданно, непредсказуемо. Трудно вспомнить, когда именно произошел сбой. Когда события приняли столь мрачный оборот.

Он приказал раздеться, сесть на кровать возле изголовья и широко раздвинуть ноги, чтобы было лучше видно. Обнаженная, беззащитная, я дрожала от желания. Еще ни разу в жизни ни один мужчина не командовал мной, и уж абсолютно точно я не собиралась ни перед кем дрожать. Но с ним получилось иначе.

Если субботний вечер что‑ то и доказал, то только то, что пока я с ним, во власти его чар, он вправе требовать любых, самых унизительных безумств, и я безропотно подчинюсь. Он способен довести до крайности, толкнуть на такие поступки, которые в обычном состоянии мне невозможно даже представить. Вот почему встречаться нам больше ни в коем случае нельзя. Рядом с ним я чувствую себя одержимой – но самое ужасное, что ощущение безумия мне нравится. Не могу объяснить, откуда оно берется, хотя мечтаю испытать снова. Знаю одно: как только в субботу я увидела его возле кровати – широкоплечего, мускулистого, с невероятной эрекцией, – то безвозвратно растворилась в вожделении.

Выглядел он величественно. Честное слово, такого потрясающего мужчину я еще не встречала. Бешеная страсть вспыхнула мгновенно. Хотелось близости, его прикосновений. Хотелось прикасаться самой. Но теперь я знаю, что нельзя трогать его без особого на то позволения. И даже нельзя умолять о снисхождении.

Прошлые встречи многому научили. Мольбы приносят ему слишком острое наслаждение и заставляют оттягивать мое удовлетворение до тех пор, пока я не начну трястись от нетерпения, пока не превращусь в безвольное, слезливое существо. Ему нравится властвовать, нравится испытывать превосходство. Мне следует его ненавидеть, но вместо этого все чаще кажется, что я его люблю.

Повязка на глазах должна была бы предупредить об опасности, подсказать, на какую скользкую тропинку ступаю. Сейчас я понимаю, что так оно и было. Он бросил шелковый шарф на постель как вызов, и сразу стало холодно. Казалось бы, одна лишь мысль о невозможности видеть, что происходит, должна возбуждать – и действительно возбуждала, но в то же время необъяснимо пугала. Да, я боялась, а потому меня одолевали сомнения.

Это ему не понравилось, о чем он сообщил глубоким бархатным баритоном, от звука которого я сразу начала беспомощно дрожать. Необходимость доставить ему удовольствие оказалась непреодолимой, и я послушно завязала глаза.

В награду тут же почувствовала, как под его весом промялся матрас. Он шел ко мне. А вскоре оказалось, что и я тоже иду к нему. Его ладони властно скользнули вверх по ногам. Пообещали, завлекли и… замерли возле самой цели.

Все, что случилось дальше, похоже на вихрь неясных ощущений. Он опрокинул меня на спину. Сейчас, еще несколько секунд… скоро он войдет в меня. Скоро я получу то, в чем так отчаянно нуждаюсь. Но нет, он отстранился, исчез.

Через мгновение послышался щелчок замка. Я импульсивно села и позвала его, мне было страшно остаться одной. Наверное, я что‑ то сделала не так, чем‑ то обидела его. Но нет, на живот легла теплая ладонь. Должно быть, щелчок лишь померещился. Да, конечно. Однако в воздухе возникло едва заметное напряжение – угроза, совсем для него не характерная. Впрочем, мысль об этом тут же сменилась ощущением счастья: он расположился между ног, сильным движением приподнял мои руки, завел за голову, согрел дыханием шею. Тяжелое прекрасное мужское тело.

Шелковые путы приторочили запястья к прутьям кровати. Мне и в голову не пришло, что это сделал не он, а кто‑ то другой. Он оставался на мне и не смог бы дотянуться до ладоней. Зато в его власти оказались моя плоть и мой разум, а сама я превратилась в покорную жертву. Вот он снова отстранился, и я всхлипнула от внезапного одиночества. Опять настала тишина. Послышался легкий шелест ткани, потом раздались еще какие‑ то странные звуки. Медленно тянулись секунды. По коже безжалостно расползался холод, а в животе, словно ядовитая змея, клубком свернулся ужас.

А потом наступил момент, который даже вспомнить страшно. К губам прикоснулось ледяное лезвие. И он пообещал, что боль принесет наслаждение. Лезвие скользнуло по коже, словно доказывая серьезность намерений. И тогда я поняла, что ошиблась. Он не опасен и даже не похож на шоколад. Он – смертельный наркотик. Внезапно стало казаться, что…»

 

Стук в дверь застает врасплох и заставляет прервать интригующее чтение. От неожиданности едва не бросаю дневник на пол. Виновато захлопываю тетрадь и кладу на кофейный столик – туда, где накануне ее оставила Элла Фергюсон, моя соседка и близкая подруга. Я вовсе не хотела читать чужие откровения. Просто… просто дневник почему‑ то оказался здесь, в моей комнате, на моем столе. Я рассеянно его открыла, невзначай взглянула на страницу и была до такой степени шокирована увиденным, что не поверила собственным глазам. Неужели вот это написала моя милая простушка Элла? Несколько секунд я помедлила, но, несмотря на угрызения совести, все‑ таки продолжила чтение. Просто не смогла остановиться, сама не знаю почему. Полная бессмыслица! Я, Сара Макмиллан, преподаю английский язык в старших классах школы и никогда не лезу в чужую личную жизнь. К тому же подобные темы совсем меня не интересуют. По дороге к двери пытаюсь это себе доказать, однако красноречивое жжение в животе говорит об ином.

Прежде чем открыть замок, на миг останавливаюсь и прижимаю ладони к щекам: лицо пылает. Может быть, неизвестный посетитель, не дождавшись меня, уйдет? Даю себе слово, что больше ни при каких обстоятельствах не вернусь к дневнику, хотя в глубине души понимаю, что искушение слишком велико. О Господи! Точно так же, должно быть, чувствовала себя Элла, описывая на этих страницах недавно пережитое событие. Рассказ получился до того искренним и ярким, что кажется, будто это я сама трепещу в предвкушении новых острых ощущений. Что и говорить, женщине двадцати восьми лет от роду не пристало так долго жить без секса. Но хуже всего то, что я самовольно вторглась в личное пространство дорогого мне человека.

Настойчивый стук повторяется. Судя по всему, незваный гость добровольно не сдастся. Собираюсь с духом и одергиваю легкое голубое платье, которое так и не сняла, вернувшись с последнего в летнем семестре урока английского языка в десятом классе. Глубоко вздыхаю и открываю дверь. Прохладный ночной воздух (а у нас в Сан‑ Франциско ночи не балуют теплом круглый год) дразнит распущенные по плечам длинные темные волосы. К счастью, он же немного освежает горящую кожу. Что со мной происходит? Разве мог так подействовать чужой дневник?

Не дожидаясь приглашения, Элла проносится в комнату стремительным вихрем ванильного аромата и необузданных рыжих локонов.

– Вот он! – с облегчением выдыхает она и хватает с кофейного столика дневник. – Вспомнила, что забыла его здесь вчера вечером.

Закрываю дверь. Щеки снова горят от мысли, что знаю об интимной жизни Эллы гораздо больше, чем следует. Все еще не могу понять, что же заставило открыть дневник, что толкнуло начать читать… и не остановиться на первой же строчке. И почему даже сейчас хочется узнать, что было дальше.

– А я и не заметила. – Бессовестно вру и сразу раскаиваюсь. Терпеть не могу ложь. Встречала в жизни немало лгунов и отлично знаю, насколько они опасны. Но в эту минуту слова соскальзывают с губ с омерзительной легкостью. В конце концов, это всего лишь Элла: за последний год едва знакомая соседка успела превратиться в лучшую подругу, в младшую сестру, которой у меня никогда не было. Мы с ней – словно бы семья; ведь ни одна из нас не желает поддерживать близкие отношения с родственниками.

Неуклюже и сбивчиво пытаюсь что‑ то объяснить; должно быть, действуют взвинченные нервы и чувство вины.

– Было много занятий, да еще и куча бумажной работы накопилась перед каникулами. Хорошо, что в этом году тебе удалось от всего этого избавиться, хотя некоторые ребята просто великолепны. – Крепко сжимаю губы и говорю себе, что пора замолчать, однако продолжаю возбужденно болтать. – Вернулась несколько минут назад.

– К счастью, теперь ты свободна. – Элла показывает дневник. – Я принесла это вчера вечером, когда мы собирались вместе посмотреть фильм. Хотела кое‑ что тебе почитать. Но позвонил Дэвид, а дальше ты и сама все знаешь. – Уголки губ виновато опускаются. – Бросила тебя, как подлая предательница.

Дэвид – это ее новый парень, о‑ о‑ очень состоятельный врач. Наверняка получил от Эллы все, что хотел. Теперь‑ то я отлично знаю, что это так и есть. Смотрю на нее внимательно: по‑ юношески чистая кожа, потертые джинсы, сиреневая футболка. Словно не двадцатипятилетняя учительница, а одна из моих учениц‑ старшеклассниц.

– Ничего страшного, все равно вчера я так устала, что уснула бы перед экраном, – успокаиваю я, хотя одержимость Эллы человеком на десять лет старше тревожит не на шутку. – Легла спать пораньше, ведь с утра снова на занятия.

– Ну, теперь‑ то семестр закончился, так что можно вздохнуть свободно. – Элла нежно проводит ладонью по тетради. – Безумно рада, что дневник нашелся. Вечером снова свидание с Дэвидом. – Она многозначительно поднимает бровь. – Прелюдия. Ему наверняка понравится – горячее некуда.

От изумления едва не теряю дар речи.

– Неужели ты показываешь ему свой дневник? – У меня в жизни не хватило бы смелости читать мужчине признания настолько откровенные и подробные, да еще и не о нем. – И считаешь это прелюдией?

Элла хмурится.

– Это не мой дневник. Забыла? Вчера вечером я тебе рассказывала. Нашла его в контейнере, который купила на аукционе в начале лета.

– О, – отзываюсь я, хотя и не помню, чтобы Элла говорила о чем‑ то подобном: никогда не пропускаю ее новости мимо ушей. – Понятно. Приобрела чужие вещи на одном из тех аукционов, на которые исправно ходишь с тех пор, как помешалась на сериале «Хватай не глядя». До сих пор не могу поверить, что люди годами копят барахло, а потом складывают его в огромный ящик и продают тому, кто назначит высшую цену.

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, но на самом деле так оно и есть. – Элла пожимает плечами. – А на сериале я вовсе не помешалась.

Теперь уже я многозначительно вскидываю брови.

– Ну хорошо, может быть, ты права и я действительно слегка помешалась, – уступает она, – но зато получу благодаря этому в два раза больше, чем заработала бы на летних уроках. Подумай хорошенько: может быть, пойдешь со мной на следующий аукцион? Два из трех лотов мне уже удалось перепродать за бо́ льшие деньги. – Она показывает тетрадь. – Вот это оказалось в последнем контейнере, самом интересном. Всего я нашла четыре дневника – абсолютно шокирующих. Один начала читать, три пока ждут своей очереди. Читаю запоем, невозможно оторваться. Эта девчонка начинала, как все мы, а потом темная страсть постепенно ее затянула. Потрясающе! А еще там есть картина, которая наверняка стоит недешево.

Элла права. Вспоминаю только что прочитанные строки и вновь ощущаю опасное жжение в животе. Кажется, еще немного, и я услышу хрипловатый искушающий голос незнакомки, которая нашептывает свою волнующую историю. Пытаюсь сосредоточиться на словах подруги, однако вместо этого думаю о таинственной героине. Кто она? Где она сейчас?

– Ах, Господи! – восклицает Элла. – Ты покраснела! Признайся, читала дневник?

Я каменею.

– Что? Я… – Неожиданно слова пропадают. Сама не своя, беспомощно опускаюсь в кресло напротив Эллы. Недавняя ложь оказывается западней. – Я… да. Читала.

Словно заправский психоаналитик, Элла слегка прищуривается и пронзительно смотрит своими зелеными глазами.

– И разумеется, подумала, что все это написала я?

Молчу, потому что не знаю, что сказать.

– Ну…

– Ха! – восклицает она, явно принимая мой ответ – точнее, отсутствие ответа – за подтверждение. – Еще как подумала… – Она качает головой. – Нет слов. Наверное, до самых откровенных сцен не добралась, иначе ни за что бы не поверила, что я способна на такие подвиги. Но раз так краснеешь, значит, добралась.

– Прочитала некоторые достаточно смелые подробности.

Элла презрительно фыркает.

– И решила, что это мои признания? – Она снова качает головой. – А я‑ то полагала, что ты меня понимаешь. Черт возьми, а ведь жутко хочется хотя бы на одну жаркую ночку оказаться на ее месте! Жизнь этой женщины наполнена такой таинственной эротикой… – Она вздрагивает. – Почти мистической. Пугает, но завораживает.

Внезапно, непонятно почему, становится немного легче: оказывается, рассказ околдовал не только меня. Но зачем же искать оправдание собственным переживаниям? Желание снять с себя мнимую вину необъяснимо и настолько же нелогично, насколько нелогична моя реакция на безудержную откровенность незнакомки.

– Когда мы с Дэвидом дочитаем до конца, – продолжает Элла, заставляя вернуться к разговору, – он отсканирует несколько интимных страниц для потенциальных покупателей и выставит дневники на аукционе «eBay». Не сомневайся, уйдут за круглую сумму, это уж точно.

Идея приводит меня в ужас.

– Неужели ты всерьез намерена продать чужой дневник?

– А что в этом плохого? – искренне удивляется Элла. – Главное – делать деньги. К тому же скорее всего это вымысел. Игра фантазии. Художественная литература.

Холодное равнодушие ответа удивляет. Нет, это совсем не та Элла, которую я хорошо знаю.

– Но подумай: речь идет о сокровенных переживаниях! Нельзя наживаться на боли этой женщины.

Она хмурится.

– Какая боль? Не вижу ничего, кроме удовольствия.

– Она потеряла на этом аукционе все, что имела. И это удовольствие?

– Полагаю, богатый любитель острых ощущений отправил подружку в какое‑ нибудь экзотическое местечко, где она живет себе припеваючи. – В голосе появляются грустные нотки. – Мне придется так поступить, Сара. Пожалуйста, не упрекай меня. Нужны деньги, а если это не сделаю я, все равно появится какой‑ нибудь другой покупатель.

Открываю рот, чтобы возразить, однако не произношу ни слова. Элла одинока в этом мире, если не считать близким родственником отца‑ алкоголика, который с трудом вспоминает собственное имя, не то что имя дочери. Понимаю ее стремление всегда иметь деньги… так, на всякий случай, на черный день. Больше того, сама не раз испытывала это чувство. Дело в том, что я тоже одна на свете. Абсолютно и неисправимо одинока… но сейчас не хочется об этом думать.

– Все, пока. Надо бежать. – Элла со смехом машет рукой. – Желаю приятно провести вечер. Я‑ то точно знаю, что не соскучусь!

Забираюсь в кресло с ногами и смотрю, как за ней закрывается дверь.

 

И снова бесцеремонный стук прерывает блаженство отдыха и повергает в панику. Сонная и растерянная, сажусь в постели и смотрю на часы. Семь утра – а ведь сегодня первый день каникул!

– Кого, черт возьми, принесло в такую рань? – бормочу сердито, вылезаю из‑ под одеяла и сую ноги в пушистые розовые шлепанцы – подарок на Рождество от одной из учениц. Хватаю длинный розовый халат – не пушистый, но зато с надписью «розовый» на спине: наверное, в помощь тем, кто не различает цвета. Стук повторяется еще громче.

– Сара, открой! Это я, Элла! – раздается знакомый голос. – Вставай скорее!

Сердце трепещет не только от того, что Элла явно взбудоражена, но и от того, что в отличие от меня не бережет каждую секунду и без острой необходимости никогда не встает раньше полудня. Как только дверь открывается, она бросается мне на шею и объявляет:

– Я уезжаю!

– Уезжаешь? – переспрашиваю растерянно и втаскиваю подругу в прихожую, подальше от прохлады раннего утра. Одета она так же, как и вчера вечером. – Но куда, почему? Что случилось?

– Дэвид сделал предложение! – восторженно восклицает Элла. – До сих пор поверить не могу! И сегодня утром мы с ним уезжаем в Париж. – Смотрит на часы и пронзительно вскрикивает: – Через два часа!

Что‑ то торопливо сует мне в руку.

– Здесь ключи от моей квартиры. На кухонном столе найдешь дневник и ключ от контейнера. Если не освободить его через две недели, придется платить за аренду или снова выставлять на аукцион. Так что разбери и продай содержимое. Деньги оставь себе. А если хочешь, просто все выкинь. Теперь это уже не имеет значения. Я мчусь в Париж, а потом на крыльях любви лечу в Италию, чтобы провести там медовый месяц!

Внезапно меня охватывает тревога. Не хочу, чтобы Элла страдала: она еще ни разу не призналась, что любит Дэвида.

– Но, дорогая, ты знакома с этим человеком всего три месяца. А я видела его лишь однажды. – Всякий раз, стоило нам запланировать общую встречу, почтенный доктор ускользал под каким‑ нибудь благовидным предлогом.

– Я люблю его, Сара, – произносит она, словно читая мои мысли. – И он очень добр ко мне. Тебе это известно.

Нет, это мне как раз неизвестно, но пока я пытаюсь найти подходящие слова, чтобы сказать об этом, подруга уже поворачивается к двери.

– Элла…

– Позвоню, как только прилечу в Париж, так что держи сотовый при себе.

– Подожди! – Крепко сжимаю ее руку. – Сколько я тебя не увижу?

Зеленые глаза вспыхивают радостным предвкушением.

– Месяц. Представляешь? Целый месяц в Италии! Можно только мечтать! – Она торопливо обнимает и целует в щеку. – Занятия начнутся только в октябре – спасибо удлиненным учебным дням! – так что впереди как раз месяц! Невероятно! Больше никогда не буду жаловаться на слишком плотное расписание. Месяц в Италии! Фантастика! Обязательно тебе позвоню, а когда мы вернемся, сразу устроим торжественный прием.

Изумрудные глаза слегка увлажняются.

– Ты же знаешь, как мне хочется, чтобы ты была рядом. Но Дэвид понимает, что у меня нет семьи, и потому хочет увезти, чтобы я не страдала от этого. – Она прикасается к складке между бровями, которая всегда появляется на моем лбу, когда хмурюсь. – Прекрати морщиться, а то состаришься раньше времени. Не беспокойся, все будет хорошо. Просто отлично!

– Хотелось бы, – замечаю я, пытаясь призвать на помощь тренированный учительский голос, однако горло перехватывает, и слова получаются скрипуче‑ неуклюжими. – Позвони сразу, как только прилетишь в Париж. А еще пришли фотографии. Много фотографий.

Элла лучезарно улыбается:

– Да, мисс Макмиллан. – Она поворачивается и убегает, коротко взмахнув рукой на прощание. Остаюсь в полном одиночестве и безуспешно пытаюсь подавить неожиданные, непонятные слезы.

Конечно, я радуюсь за Эллу, но одновременно и тревожусь. Чувствую себя… сама не знаю, как я себя чувствую. Наверное, потерянной. Пальцы машинально сжимают ключи, и неожиданно я понимаю, что получила в наследство целый контейнер чужих вещей и дневники – те самые, которые поклялась больше никогда не читать.

 

Глава 2

 

«А потом наступил момент, который даже вспомнить страшно. К губам прикоснулось ледяное лезвие. И он пообещал, что боль принесет наслаждение…»

 

Строчки из дневника всплывают в памяти ближе к вечеру, в день неожиданного отъезда Эллы. Повторяются в сознании, кружатся бесконечно и упрямо, пока не порождают ужас. Из‑ за них я и оказалась здесь, в снабженном системой климат‑ контроля контейнере размером с небольшой гараж. Должно быть, автора дневника заставили арендовать его крайне серьезные обстоятельства. Уже смеркается, но район, где расположено хранилище, считается спокойным. Стою неподвижно и не знаю, с чего начать. Копаться в чужих вещах нелегко.

 

«И он пообещал, что боль принесет наслаждение…»

 

Незваные слова снова звучат в сознании. Вздрагиваю – но не от того, что дневник откровенно возбуждает. Строго‑ настрого запрещаю себе возбуждаться от рассказа о принуждении, болезненном наслаждении и шелковых путах. Скорее я беспокоюсь за эту таинственную женщину. Мой отец всегда умел подчинить своей воле и меня, и маму. Мама нашла убежище в смерти, а я после этого постаралась навсегда убрать отца из своей жизни. И все же, несмотря на пять лет свободы, ощущение зависимости от его непреклонного характера все еще слишком явственно присутствует в памяти.

Воспоминания эти мучительны, и я сама не понимаю, почему и зачем мысли упорно сворачивают в ту сторону, куда даже смотреть не хочется. Вот почему я категорически против насилия. Заставляю себя сосредоточиться на аккуратно сложенной мебели, на ящиках вдоль стен и еще на чем‑ то, напоминающем старательно упакованную картину. Кто и зачем это сделал? Кто бросил вещи, о которых заботился настолько, что не поленился все бережно завернуть, прикрыть, поставить на место? Нет, не верю, что какой‑ то богатый поклонник увез мою незнакомую подругу в далекие счастливые края. Вот так все сложить и продать мог только тот, кто познал серьезные неприятности, а может быть, и трагедию. Не собираюсь распродавать эти вещи. Вещи этой женщины, тут же поправляю себя. Зовут ее Ребекка Мэйсон. Так написано в документах. Сотрудники хранилища уверяют, что телефон ее дать не могут. «К тому же он все равно отключен».

– Непременно тебя найду и верну вещи, – шепчу в пространство, как будто разговариваю с самой хозяйкой, и по спине струится холодок. Начинает казаться, что она здесь, что я действительно обращаюсь к ней… ощущение жутковатое, но решение разыскать незнакомку от этого только крепнет.

Понимаю, что означает данная клятва, и тяжело вздыхаю. Придется вторгнуться в чужое пространство и изрядно покопаться в вещах – только так можно найти способ связаться с Ребеккой и вернуть то, что осталось от ее имущества. Конечно, если она еще жива, уточняю я угрюмо про себя и обхватываю руками плечи, словно сильно озябла.

– Перестань, – бормочу укоризненно. В обычной жизни мрачные настроения мне несвойственны, я даже не люблю смотреть фильмы ужасов. В мире и без того достаточно монстров, вполне реальных; к чему создавать вымышленных?

Элла права: у Ребекки вполне мог появиться благополучный, счастливый повод спрятать прошлую жизнь в чулан. Например, крупный выигрыш в лото. Почему бы и нет? Внезапно с неба сваливается куча денег, и старые вещи сразу оказываются лишними. Конечно, сюжет маловероятный, но все же возможный. Но если так, то почему предположение нисколько не снимает повисшего в воздухе зловещего напряжения?

Чтобы поскорее покончить с угнетающей миссией, бросаю сумку на пол и внимательно оглядываюсь, пока не замечаю в углу ящик с аккуратной надписью: «Личные бумаги». Если где‑ то и удастся обнаружить контактную информацию, то только здесь.

 

Два часа спустя все еще сижу, прислонившись спиной к стене, и листаю абсолютно не касающиеся меня документы. Просматриваю школьные табели и бесконечные счета. Читаю юридические бумаги, связанные с крохотным наследством, оставшимся от умершей три года назад матери. Думаю о своей маме. Она из последних сил старалась уберечь меня от отца, а ради собственной защиты так ничего и не сделала. Закрываю глаза и пытаюсь понять, уйдет ли когда‑ нибудь боль потери или останется в душе навсегда. Мама всегда была для меня самой верной подругой, самой надежной и справедливой советчицей. Интересно, Ребекка была так же близка со своей мамой? Так же страдала после ее смерти, как страдаю я?

Заставляю себя снова сосредоточиться на бумагах и понимаю, что найти адреса или телефоны каких‑ нибудь родственников, чтобы связаться с Ребеккой, не удастся. К счастью, на письмах и стопках банковских счетов указан ее адрес, хотя трудно сказать, насколько он точен.

Понимаю, что ничуть не продвинулась в поисках, запихиваю бумаги обратно в ящик и с трудом встаю. Спина затекла, ноги разгибаются с трудом. Похоже, от регулярных утренних пробежек толку мало.

– Посмотрите в комоде, – раздается за спиной мужской голос.

Вздрагиваю от неожиданности, оборачиваюсь и вижу в дверях человека в форменной рубашке. Нервы натягиваются до предела. Передо мной красивый мужчина лет тридцати пяти – светловолосый, гладко выбритый, с короткой стрижкой. Однако мрачный интерес в его глубоко посаженных глазах заставляет насторожиться. И без того небольшая комната съеживается и давит со всех сторон; зловещее предчувствие, от которого так и не удалось избавиться, материализуется, давит на плечи, мешает дышать.

– В комоде? – с трудом переспрашиваю я, преодолевая сухость в горле.

– У каждого человека непременно есть потайной ящик, – говорит он негромко и еще тише добавляет: – Место почти такое же укромное, как душа.

Каменею, не в силах справиться с новой волной страха. Этот человек явно уже бывал здесь, копался в вещах Ребекки. Он даже знает, что хранится в секретном ящике! Странный незнакомец очень мне не нравится, и внезапно в голову приходит мысль, что здесь мы с ним одни: до шоссе несколько миль, а других посетителей не видно и не слышно.

– Чужие секреты совершенно меня не интересуют, – отвечаю твердым голосом, что очень странно, учитывая, что колени отчаянно трясутся. – Всего лишь хочу разыскать хозяйку контейнера, чтобы вернуть вещи.

Мужчина неотрывно смотрит на меня долгим пристальным взглядом, и от этого делается еще страшнее. Наконец, когда молчание становится нестерпимым, произносит:

– Я уже сказал: посмотрите в ящике. – На его губах мелькает тень иронической улыбки. – В девять вернусь, чтобы закрыть центральный вход. Вряд ли вам захочется остаться здесь на ночь. – Не произнеся больше ни слова, он уходит.

Стою неподвижно, не в силах шевельнуться. Хочу захлопнуть дверь, но боюсь: мысль о том, что замок запирается снаружи, приводит в ужас. Секунда за секундой слушаю, как удаляются мерные, уверенные шаги. Тише. Да. Еще тише. Надо как можно быстрее отсюда смываться! Бросаюсь к комоду из красного дерева и судорожно дергаю правый верхний ящик. Сердце застревает в горле и мешает дышать; так и сознание потерять недолго. Останавливаюсь. Не переставая трястись от непонятного страха, заставляю себя вдохнуть и медленно выдохнуть. Считаю до тридцати и только после этого вновь обретаю способность дышать. Я в порядке. И все вокруг тоже в порядке. Выдвигаю левый ящик, и только что обретенное дыхание снова сбивается: передо мной черная бархатная шкатулка с замком, размером двенадцать на восемь, красный шелковый шарф и три толстые тетради в красной кожаной обложке.

Зубы до боли впиваются в нижнюю губу. Оборачиваюсь, опасливо смотрю в коридор и снова смотрю на ящик. Любопытство почти побеждает страх, однако остается опасение, что таинственный незнакомец вернется.

Заглядываю в дальний угол тайника в поисках ключа к шкатулке и убеждаю себя, что именно в ней могут храниться нужные мне сведения и что действую я совсем не из праздного интереса. Открываю один дневник за другим, встряхиваю. Может быть, вывалится ключ? Из одного выпадает брошюра. Начинаю запихивать ее обратно и в процессе обнаруживаю еще несколько.

Беру одну из них и читаю: «Художественная галерея «Аллюр», Сан‑ Франциско». Все остальные брошюры посвящены тому же. Среди множества галерей Сан‑ Франциско «Аллюр» – самая большая и престижная. Вспоминаю слова Эллы о том, что в контейнере есть картина. Кажется, несмотря на несопоставимый сексуальный опыт, нас с Ребеккой объединяет увлечение изобразительным искусством. В живописи я люблю все, начиная с древней истории и заканчивая современным творческим процессом. Были времена, когда ради возможности работать в мире грез была готова отдать на отсечение правую руку. Об этом я мечтала, ради этого пошла учиться в колледж. Однако мечту пришлось оставить много лет назад, когда реальная жизнь с бесконечными счетами и необходимостью иметь надежный заработок вышла на первый план.

Откуда‑ то снаружи доносится грохот, и от неожиданности я едва не роняю буклет на пол. Прижимаю руку к груди, чтобы унять взбесившееся сердце. Гром. Это грохочет гром. Начинается гроза. Новый раскат отдается гулким эхом, как будто я в пещере; можно подумать, сама природа предостерегает и советует поспешить. О небо! Понимаю, что воображение разыгралось не в меру, однако игнорировать предчувствие надвигающейся опасности выше моих сил.

Хватаю свою сумку и все три дневника, оправдывая нескромность тем, что только в них можно узнать, где искать Ребекку. Хочу выйти из комнаты, однако в последний момент бегу к комоду и беру шкатулку. Трясущимися руками пытаюсь удержать трофеи и одновременно открыть замок.

Быстро шагаю по узкому, тускло освещенному коридору между рядами точно таких же запертых кладовок, как та, из которой только что в панике выскочила. Чувствую себя Алисой в Стране чудес на краю кроличьей норы. Миную оранжевую дверь, в точности похожую на гаражную, и оказываюсь на неосвещенной стоянке. Сейчас, перед грозой, пустое пространство кажется еще темнее. Как быстро пронеслось время! А я даже не заметила!

Бесшумно бегу к своему серебристому «форду‑ фокусу» (спасибо голубым кроссовкам «Найк»). Ключи от машины все еще в сумке – непонятно, почему до сих пор не вытащила. Кладу вещи на капот, чтобы их достать, и роняю один из дневников. Наклоняюсь, чтобы поднять, и роняю другой.

– Черт, – тихо бормочу я и приседаю, чтобы поднять, однако, несмотря на начавшийся дождь, вставать не спешу. Боковым зрением ловлю тень возле открытой двери гаража. Вглядываюсь, но никого не вижу. В ужасе поднимаюсь. Быстрее в машину, быстрее! Почему я до сих пор не в салоне?

Трясущимися руками добываю из сумки ключи, проклиная странную паранойю, от которой никак не могу избавиться. Дергаю дверь машины, бросаю сумку внутрь и, не выпуская из рук шкатулку и дневники, неуклюже плюхаюсь на водительское место. Быстро закрыть дверь не удается. Наконец щелчок сообщает, что убежище надежно запечатано. Одним движением кидаю вещи Ребекки на заднее сиденье.

Собираюсь завести мотор, однако что‑ то заставляет меня взглянуть на здание, из которого я только что вышла. Дыхание сбивается. В тени, под небольшим навесом, упершись ногой в стену, стоит тот самый человек, который несколько минут назад приходил в контейнер, и неотрывно за мной наблюдает.

Включаю мотор и мысленно благодарю судьбу, когда он послушно начинает ворчать. Быстрее, быстрее прочь отсюда!

 

Когда я оказалась на полпути к дому, гроза обрушила на город безжалостный ливень, озаряя все вокруг вспышками молний. Стоит ли удивляться, что, несмотря на вечер пятницы, на стоянке свободен только самый дальний ряд? Радуюсь, что неизменные стопки ученических тетрадей побудили купить сумку размером с небольшой чемодан, и запихиваю в бездонные недра дневники и шкатулку. Под проливным дождем добегаю до квартиры, сразу включаю свет, поспешно захлопываю и запираю дверь.

Возможно, тайна Ребекки Мэйсон излишне распалила мою и без того богатую фантазию, но чувствую я себя так, будто спасаюсь от преследования. От воспоминания об излишне внимательном незнакомце становится не по себе и – признаюсь честно – пробирает дрожь. К тому же я промокла до нитки, а несмотря на август, вечер совсем не жаркий. Всего‑ то двадцать семь градусов по Цельсию.

Возле ног мгновенно образуется лужа. Торопливо достаю из сумки трофеи и кладу подальше – туда, где сухо. Здесь же, в прихожей, сбрасываю мокрую одежду. Бежевый ковер ужасно маркий, однако, снимая квартиру, придирчиво выбирать интерьер не приходится. Направляюсь в ванную, но останавливаюсь и возвращаюсь за сотовым телефоном. С ним спокойнее, но для уверенности говорю себе, что собираюсь позвонить Элле. Наливаю в ванну горячую воду и одновременно набираю номер подруги. Хочу спросить, не знает ли она, где найти Ребекку Мэйсон, а заодно удостовериться, что у нее все отлично. Телефон оказывается вне зоны действия сети. Наверное, Элла еще в самолете, но я все равно тревожусь. Волнение парализует и сводит с ума.

Через сорок пять минут выхожу из ванной – чистая, согревшаяся, одетая в розовые шорты и такую же майку, с мягкими сухими волосами, благоухающими моим любимым розовым шампунем, – и ругаю себя за малодушие и глупые страхи. Направляюсь прямиком к холодильнику, чтобы достать самое надежное средство против неприятностей – мороженое «Бен и Джерри», сливочное.

Взгляд падает на вещи Ребекки; они все еще лежат возле двери рядом с моей мокрой одеждой. Надо было остаться в хранилище и выяснить ее адрес. А теперь придется искать необходимые сведения между страницами дневников. Или в шкатулке… которую не могу открыть. Даже не знаю, зачем вообще ее взяла.

Через несколько минут сижу на диване рядом с добрыми друзьями Беном и Джерри, со стопкой дневников на коленях. Шкатулка ожидает своей очереди на кофейном столике, а я спрашиваю себя, как бы ее отпереть, не повредив.

Так и не найдя ответа, открываю верхнюю тетрадь. Изящным женским почерком написан год: 2011. Ни месяца, ни числа. Интересно, эта тетрадь заполнена раньше или позже той, которую вчера забыла у меня Элла?

Листаю страницы, пытаюсь найти упоминание о работе, а попутно узнаю подробности жизни Ребекки. «Ночь была жаркой, и тело мое томилось от жажды». Вздыхаю и переворачиваю страницу – нет, здесь речь идет о вещах куда более интимных, чем место работы. Эта женщина изъясняется цветистым, экзотическим слогом. Кто способен так писать? «Моя жизнь изменилась в тот день, когда я вошла в художественную галерею». Отлично. Вот это обстоятельство полезно запомнить. Именно в галерее и нужно искать Ребекку. Но что она там делала – работала или покупала картины? А может быть, она сама художник и выставляла там свои работы?

Пытаясь найти ответ, продолжаю читать. «Я изменилась. Этот мир сделал меня другой. Он говорит, что просто помог открыть себя настоящую. Даже не знаю, какая я теперь настоящая».

– Кто же он? – шепотом спрашиваю у дневника.

«Те места, которые я теперь посещаю – и эмоционально, и физически, – темны и опасны. Я это знаю и все же послушно иду туда, куда он ведет… куда они ведут».

Хмурюсь, вспоминая запись, которую прочитала вчера вечером: когда Ребекка лежала с завязанными глазами и спутанными руками, в комнату кто‑ то вошел.

«Разве страх способен возбуждать? Разве может ужас рождать желание и воспламенять? И все же я вожделею, горю и осмеливаюсь совершать то, чего прежде даже представить не могла. Это и есть настоящая я? Мысль пугает до глубины души. Нет, это не я. Я совсем не такая. Но еще сильнее опасения не узнать саму себя оказывается боязнь перестать быть такой, как сейчас. Вернуться в прошлое. Снова превратиться в примерную девочку с унылой жизнью и с девяти до пяти перекладывать бумажки с левого края стола на правый. Не испытывать ни счастья, ни удовлетворения. Теперь я по крайней мере что‑ то чувствую. Поток страха несравнимо ближе к жизни, чем болото скуки. Постоянная неизвестность ярче сознания, что каждый следующий день будет похож на предыдущий. Ничего не ждать, ничего не чувствовать. Нет, не могу и не хочу думать о прошлом. Так почему же с таким зловещим предчувствием я смотрю вперед? »

Близкий раскат грома мгновенно возвращает меня к действительности. Смотрю в окно, где дождь безжалостно барабанит по стеклу, но чужой мир держит цепко и не отпускает, а потому лишь рассеянно заползаю поглубже в дальний угол дивана. Чувствую, что разительно отличаюсь от Ребекки, и все‑ таки ощущаю странную связь с ее мыслями и словами. Люблю детей, которых учу, поэтому настойчиво и упорно побуждаю их идти за своей мечтой – а в то же время вижу, что сама не нашла сил это сделать. Понимаю, что все обращенные к подросткам красивые слова лицемерны. Знаю, что значит проживать день за днем, ни на шаг не приближаясь к цели. Работа в мире искусства появляется так редко и приносит так мало денег, что невозможно назвать мою страсть работой.

С губ слетает грустный вздох сожаления, а взгляд возвращается к странице. Окончательно тону в чужом мире, который не может стать моим, но каким‑ то удивительным образом все‑ таки оказывается близким.

Три часа спустя ливень успокаивается и превращается в мелкий заунывный дождичек, а я давно не нежусь на диване с мороженым в руках. За это время успела проглотить все три дневника; из эротического и захватывающе интересного чтение превращается в безжалостное и пугающее. Теперь уже сижу прямо и мелко дрожу над последней записью.

«Хочу на свободу. То, что переживаю сейчас, вовсе не острое, пикантное удовольствие. И не смелое приключение. Но он не отпускает, не позволяет уйти. А я не знаю, как от него избавиться. Вчера он был на показе, наблюдал за мной, преследовал. Хотелось убежать, спрятаться. Но я этого не сделала. Не смогла. В результате получилось, что спустя минуту после беседы с клиентом отдалась ему в темном углу. Как только все кончилось, он погладил меня по волосам и назначил встречу позже, в этот же вечер. Сразу после его ухода я бросилась в другую комнату, чтобы вытащить из видеокамеры CD‑ диск и не позволить ему завладеть файлом, а следовательно, и мной тоже. Но диска уже не было. Он меня опередил – забрал улики раньше, чем я пришла в себя. А теперь…»

Все, на этом дневник обрывается. Никакого продолжения. Как будто Ребекку внезапно прервали и вернуться к записям она уже не смогла. Смотрю на пустую страницу и слышу, как гулко стучит сердце. И все‑ таки что было заполнено раньше: эти тетради или та, которую я прочитала вчера? Это очень важно: если есть еще один дневник, значит, с Ребеккой все в порядке. Снова набираю номер Эллы и опять натыкаюсь на сообщение о невозможности связи.

В растрепанных чувствах вскакиваю и, запустив пальцы в уже спутанные волосы, начинаю нервно ходить по комнате. Очевидно, Ребекка Мэйсон уехала из города, поэтому ее вещи и оказались в контейнере. Но почему же она за ними не вернулась? Почему не заплатила за хранение? Сжимаю ладони в кулаки, а потом медленно их раскрываю, заставляя себя расслабиться. Пытаюсь найти успокоение в логическом рассуждении. Ни к чему суетиться и делать поспешные выводы – надо просто позвонить в галерею, разыскать Ребекку, удостовериться, что у нее все хорошо, и отдать вещи. Конец истории. Точка. После этого можно будет заняться частными уроками.

Хватаю со стола телефон, чтобы позвонить немедленно, но тут же себя останавливаю. Уже ночь, а я пытаюсь дозвониться Элле, хотя понятия не имею, который час в Париже, а теперь вот собралась звонить в художественную галерею. Да, со здравым смыслом определенно возникли проблемы.

Каким‑ то образом судьба Ребекки Мэйсон покинула страницы дневников и стала моей судьбой. Читая записи, я словно растворилась в героине. Связь с незнакомкой оказалась пугающе прочной. Неужели моя собственная жизнь настолько скучна, что в глубине души я тоже мечтаю о небольшой встряске? Так же, как мечтала Ребекка, пока не встретила «его».

С этой мыслью я отправляюсь спать, не забыв прихватить с собой дневники.

 

Глава 3

 

– Ребекки сейчас нет.

Эти слова один и тот же мужской голос произнес и в прошлый раз, когда я звонила, и в позапрошлый.

– Мисс Мэйсон в отпуске, – настаиваю я. – Так мне отвечают уже неделю. Сегодня пятница. В понедельник она будет?

Повисает долгое молчание.

– Могу передать сообщение.

Несколько сообщений я уже оставила, а потому не вижу смысла диктовать еще одно.

– Нет. Спасибо. – Отключаюсь и возвращаюсь к своему ванильному латте. Я сижу в кафе книжного магазина «Барнс энд Ноубл», где только что закончила урок с юным футболистом, мечтающим произвести впечатление на приемные комиссии чем‑ нибудь, помимо спортивных достижений.

История с Ребеккой уже сводит с ума. Поскольку Элла ничего толком не объяснила, пришлось уточнить сроки аренды контейнера. Выяснилось, что осталось совсем немного: всего‑ то неделя. А потом придется заплатить двести долларов за очередной месяц. Серьезный удар по моему и без того скудному бюджету. Управляющий подарил дополнительную неделю, за что я премного благодарна, однако Ребекку необходимо разыскать немедленно.

Компьютер уже включен, так что захожу на сайт галереи «Аллюр» и придирчиво изучаю список сотрудников – хочу удостовериться, что мисс Мэйсон по‑ прежнему числится в штате. Да, действительно числится: в должности директора по маркетингу. Что ж, уже хорошо. Верный признак благополучия. Разве не так?

Внимание привлекает рекламный ярлык в углу страницы. Открываю. В ближайшую среду состоится вернисаж, причем отнюдь не рядовой. Публику ждет не очередное скучное открытие выставки какого‑ то неизвестного художника – свой персональный показ проводит признанный мастер Рикко Альварес. Обожаю его пейзажи родной Мексики! В таком культурном городе, как Сан‑ Франциско, все знают, что у Альвареса здесь дом, однако сам он появляется нечасто. Тем заметнее предстоящий благотворительный вечер: выручка от продажи билетов и выставленной на аукцион работы самого Альвареса будет перечислена на счет местной детской больницы. Ребекка наверняка окажется среди организаторов и распорядителей важного события.

Задумчиво постукивая ногтями по столу, обдумываю возможные варианты. Так. Если не удастся связаться с Ребеккой раньше, то обязательно пойду на вернисаж. Мысленно смеюсь над собственной наивностью. Кого я обманываю? Помчусь наслаждаться Рикко Альваресом, даже если потом придется две недели подряд есть одну лишь лапшу из пластиковых стаканов. Скорее всего так и будет – билет стоит целую сотню долларов. Никогда не позволяю себе лишних трат. Кусаю губы, несколько секунд мучительно страдаю, а потом неожиданно для себя нажимаю на яркий ярлычок с манящей надписью «купить билеты». Даже если удастся найти Ребекку до среды, деньги уже все равно не вернутся, но с потерей придется смириться. И все же губы своевольно расползаются в улыбке. Встречу с Рикко Альваресом вряд ли можно назвать тяжким испытанием. План вселяет оптимизм. Теперь осталось дозвониться Элле и убедиться, что она в Париже и чувствует себя превосходно. Тогда, возможно, сегодня ночью даже удастся заснуть.

 

Наступает вечер среды, а мужской голос в галерее по‑ прежнему отвечает, что Ребекки на рабочем месте нет. Отправляюсь на вернисаж Альвареса, однако радостное возбуждение по поводу предстоящего удовольствия изрядно подпорчено ощущением нависшей беды. Ситуация всерьез действует на нервы, и поэтому я никого с собой не зову, хотя в другое время предпочла бы компанию и моральную поддержку приятелей. Нет смысла пытаться объяснить, что заставляет меня выслеживать совершенно незнакомую девушку, которую, судя по всему, постигло… что‑ то. На эту тему не хочется даже думать, так же как не хочется никого посвящать в тайные мысли и переживания Ребекки.

Останавливаюсь в нескольких кварталах от галереи – как по необходимости, так и по собственной воле. Открываю дверь, и свежий ветер сразу подхватывает длинные распущенные волосы: океан здесь совсем близко. По рукам бегут мурашки; чтобы согреться, накидываю поверх простого, но элегантного облегающего платья кремовую шаль. Честно говоря, и шаль, и платье принадлежат Элле, но мы давным‑ давно привыкли брать друг у друга вещи. Наверное, следовало бы спросить разрешения, но дозвониться так до сих пор и не удалось. Запираю машину и кладу ключи в изящную маленькую сумочку на длинном ремне (кстати, тоже кремовую), которую купила прошлым летом на причале.

Глубоко вдыхаю влажный морской воздух, прислушиваюсь, осматриваюсь, впитываю атмосферу художественного квартала. Жизнь кипит: салоны, музеи, многочисленные галереи полны посетителей. Сама я редко сюда выбираюсь – просто не могу. Даже воздух напоминает о мечтах, которые так и остались мечтами. Да, в последний раз восхититься необыкновенной аурой Маркет‑ стрит довелось почти год назад. Архитектура здесь удивительная: новые сверкающие зеркалами конструкции соседствуют со старыми торговыми складами, талантливо превращенными в жилые дома и офисы. Сами по себе эти здания выглядят такими же произведениями искусства, как украшающие их стены скульптуры и рисунки. Здесь я ощущаю себя по‑ особому – как будто мгновенно оживаю, но очень не люблю чувство печального одиночества, которое возникает в душе, когда приходится отсюда уезжать.

Подхожу к галерее и останавливаюсь, чтобы посмотреть на группу элегантных людей, которые со спокойным достоинством проходят сквозь стеклянные двери, по торжественному случаю украшенные серебристыми гирляндами. Над входом горят причудливо танцующие красные буквы: «Аллюр».

Нервничаю, хотя и не могу объяснить почему. Люблю современную живопись, на которой специализируется галерея, люблю открывать для себя новых художников и встречаться с уже известными, успешными мастерами, чьи работы знаю и ценю. И все же чувствую, что нервы разыгрались не на шутку. Мне неловко в этом мире, но ведь это не мой мир. Он принадлежит Ребекке, а я попала сюда только из‑ за нее.

Быстрый взгляд на миниатюрные, ручной работы золотые часики на запястье, также купленные на причале, подсказывает, что спешить некуда. Семь сорок пять, а это означает, что остается целых пятнадцать минут до того грандиозного момента, когда Рикко Альварес представит публике новую картину, которая затем будет выставлена в галерее, а в конце недели поступит на благотворительный аукцион. Ах, какое счастье купить оригинальную работу Альвареса! Увы, подобное удовольствие доступно лишь избранным, хотя мечтать никто не запрещает.

Нетерпение гонит вперед, и я спешу к сияющему входу. Молодая брюнетка в простом черном платье с улыбкой открывает дверь.

– Добро пожаловать.

Улыбаюсь в ответ и прохожу мимо девушки. На вид ей двадцать с небольшим, и все ее существо излучает тревожную энергию, которая, кажется, кричит: «Я здесь новенькая и плохо понимаю, что делаю». Нет, это не Ребекка; та непременно окажется личностью смелой и уверенной в себе. Волнение молодой сотрудницы мгновенно вызывает к жизни учительский инстинкт; с трудом подавляю желание обнять и заверить, что все идет прекрасно. Я вообще много обнимаюсь. Эта забавная черта досталась в наследство от мамы, так же как и любовь к живописи. Вот только талант ее ко мне почему‑ то не перешел.

От навязчивого покровительства девушку спасают звуки рояля: музыка доносится издалека и привлекает внимание к залу. Смотрю и проникаюсь благоговейным трепетом. Я не впервые попадаю в огромную – площадью в четыре тысячи квадратных футов – галерею «Аллюр», однако впечатление от этого не блекнет.

Выставочное пространство потрясает сверкающей белизной. Стены подобны свежевыпавшему снегу, пол словно усыпан бриллиантами. Блестящие разделительные стенки причудливо извиваются подобно абстрактным волнам, и каждую украшает яркая, притягивающая взгляд картина.

Отворачиваюсь от завораживающего зрелища: дело прежде всего. Протягиваю билет даме за конторкой – высокой, элегантной, с длинными черными волосами.

– Ребекка? – спрашиваю с надеждой.

– Нет, простите, – отвечает она. – Меня зовут Тесс. – Поднимает взгляд и сквозь стеклянную дверь смотрит на очередного гостя, которым должна немедленно заняться. Терпеливо жду: а вдруг эта эффектная особа поможет связаться с Ребеккой? Внимательно слушаю, как она любезно направляет нового посетителя к небольшой лестнице, ведущей туда, откуда доносится музыка и где Рикко Альварес будет представлять очередной шедевр. – Простите, что заставила ждать. – Тесс снова обращается ко мне. – Вы спрашивали Ребекку. К сожалению, сегодня ее не будет. Могу ли чем‑ нибудь помочь?

Разочарование переполняет душу. Человек, подобный мисс Мэйсон, не может и не должен пропустить выставку Альвареса. Остается одно: убедиться, что с Ребеккой не случилось ничего ужасного. Надо срочно притвориться ее знакомой и придумать какую‑ нибудь сентиментальную историю.

– Дело в том, что моя сестра – давняя приятельница Ребекки – поручила передать привет и новый номер телефона. Она уверена, что Ребекка неизменно присутствует на таких важных выставках, и очень расстроится, если я с ней не встречусь.

– О! Право, мне очень жаль. – Тесс действительно выглядит встревоженной. – Я здесь не только недавно, но и работаю от случая к случаю, когда необходимо кого‑ нибудь заменить, а потому подробностей не знаю. Кажется, мисс Мэйсон взяла отпуск по личным обстоятельствам. Мистер Комптон сможет сказать наверняка.

– Мистер Комптон?

– Управляющий галереей, – поясняет Тесс. – С минуты на минуту начнется презентация, но потом, если хотите, с удовольствием вас ему представлю.

Вежливо киваю:

– Да, пожалуйста. Это было бы замечательно.

Музыка неожиданно обрывается.

– Пора, – сообщает Тесс. – Народу пришло много, так что советую поспешить занять место. Не волнуйтесь, непременно помогу вам встретиться с Марком.

Вновь пронзает нервная дрожь.

– Большое спасибо, – благодарю напоследок и направляюсь к рядам кресел. Поверить не могу, что сейчас увижу новую картину Альвареса, к тому же представленную самим автором.

Одетый во фрак капельдинер приветствует гостей возле лестницы и помогает найти свободное место. А помощь действительно необходима: в просторном алькове перед небольшой сценой поместилось по меньшей мере двести кресел, и почти все они заняты.

Протискиваюсь в средний ряд, между мужчиной, весь облик которого, от длинных светлых волос до джинсов и блейзера, выражает богемный протест, и женщиной пятидесяти с лишним лет, не скрывающей раздражения по поводу доставленного беспокойства. Невольно замечаю, что мужчина невероятно привлекателен – и это при том, что на меня трудно произвести впечатление. Слишком хорошо знаю, что красота мужчин чаще всего ограничивается эффектной внешностью.

– А вы поздно, – замечает мой сосед таким тоном, словно мы давно знакомы, и слегка улыбается. От нечаянной улыбки зеленые глаза лукаво прищуриваются и загораются озорным светом. Прикидываю возраст: тридцать пять. Нет, тридцать три. Я редко ошибаюсь в возрасте и хорошо понимаю людей. Ученики в школе нередко убеждаются в моих опасных способностях, когда затевают очередное хулиганство.

Улыбаюсь в ответ и сразу чувствую себя раскованно, хотя обычно, если говорю с подростками, предпочитаю держать дистанцию.

– А вы, судя по всему, так спешили, что даже забыли надеть фрак, – замечаю шутливо и спрашиваю себя, как ему вообще удалось пробраться сюда в таком виде.

Он проводит ладонью по светлой щетине на щеках – пока еще однодневной, но явно приближающейся ко второму дню.

– По крайней мере недавно побрился.

Улыбаюсь еще шире и собираюсь ответить, однако воздух прорезает хрип и скрип микрофона. На сцене появляется человек, чьи фотографии я видела не раз, а потому сразу и без труда узнаю в нем Рикко Альвареса. Художник встает возле накрытого белым полотном подрамника, где, без сомнения, представлен новый шедевр. В безупречном фраке, элегантный и галантный, как Джеймс Бонд, маэстро выглядит абсолютным антиподом моего соседа.

– Добро пожаловать, уважаемые гости, – произносит он голосом, в котором испанские корни ощущаются ничуть не меньше, чем в его картинах. – Меня зовут Рикко Альварес. Благодарю за то, что в этот грандиозный вечер вы пришли, чтобы разделить мой искренний интерес к искусству и к детям. Хочу показать картину под названием «Chiquitos», что в переводе с испанского означает «Малыши».

Отточенным движением автор срывает покрывало, и зал восторженно вздыхает: взорам предстает совершенно неожиданное произведение, совсем непохожее на все, что мастер делал прежде. Это не пейзаж, а потрет трех детей разных национальностей. Они стоят, крепко взявшись за руки, и открыто, доверчиво смотрят на зрителей. Отлично выполненная работа, прекрасно подходящая случаю, однако в глубине души жалею, что не увидела пейзажа: именно в этом жанре талант художника сияет особенно ярко.

Сосед склоняется, упирается локтем в колено и тихо интересуется:

– Что скажете?

– Безупречно для сегодняшнего вечера, – отвечаю осторожно.

– О, как дипломатично. – Незнакомец едва слышно усмехается. – А вы‑ то скорее всего ожидали пейзаж.

– Он пишет прекрасные пейзажи, – защищаюсь я.

Сосед улыбается:

– Да, следовало бы представить пейзаж.

– А теперь, – объявляет Альварес, – пока не начнется объявление ставок, я буду ходить по залу и отвечать на вопросы относительно других работ, также выставленных сегодня в этой галерее. Надеюсь побеседовать со многими из вас. Прошу, подходите ближе, чтобы подробнее рассмотреть картину «Chiquitos».

Словно по команде, толпа мгновенно поднимается.

– Пойдете? – спрашиваю соседа.

– Не люблю скопления людей, – отвечает он. – И не приветствую попытку Рикко создать портрет. – Подмигивает и добавляет: – При встрече не слишком тешьте его самолюбие, оно и так раздуто до невероятных размеров. – Незнакомец направляется к выходу, а я смотрю вслед, ощущая странный трепет в животе и пытаясь понять, кто же это такой.

Вспоминаю недавний разговор и хмурюсь. Рикко. Он назвал Альвареса по имени и отозвался о нем так, будто хорошо знаком с художником. В любом случае выяснять личность собеседника уже поздно, а картину хочется рассмотреть в подробностях – пусть даже это не пейзаж, а портрет. Самого Рикко я пока так и не встретила, однако легкое разочарование ничуть не снижает впечатления от его живописи.

Спустя некоторое время с наслаждением прогуливаюсь по галерее и неторопливо изучаю другие полотна Альвареса. Неожиданно замечаю выставку Криса Мерита, чье творчество изучала в колледже. Когда‑ то он тоже жил в Калифорнии, а потом, кажется, переехал в Париж. С волнением спешу в его зал. Излюбленные жанры художника – городской пейзаж, по большей части виды Сан‑ Франциско, как старого, так и нового, – и портреты современников. Работы потрясают такой глубиной и силой, что дух захватывает.

Вхожу в просторную комнату, где пожилая пара бурно обсуждает, какой из предложенных пейзажей купить. Не в силах сдержаться, вступаю в разговор:

– По‑ моему, надо брать все сразу.

Супруг недовольно фыркает.

– Только не подкидывайте ей идеи, а то окончательно меня разорите. У нее над камином уже висит нечто подобное.

– Жадина, – произносит седовласая дама. Игриво шлепает мужа по руке и вопросительно смотрит на меня, явно ожидая поддержки. – Так посоветуйте же, милочка, – она показывает на два холста, – какой из них выбрать?

Внимательно рассматриваю пейзажи. Оба черно‑ белые, хотя Мерит нередко использует цвет. На одном запечатлен исторический центр Сан‑ Франциско во время урагана. Второй представляет окутанный облаками знаменитый мост «Золотые Ворота», за которым виден контур города.

– Трудно выбрать, – бормочу задумчиво. – Обе работы наполнены темной энергией… и в то же время обе восхищают. – Показываю на город в бурю. – Насколько мне известно, на этой картине запечатлен ураган «Нора», который обрушился на Калифорнию в 1997 году. Если повесите ее в гостиной, то сразу получите и тему для разговоров, и немного истории.

– Вы правы, дорогая. – В глазах дамы вспыхивает решимость. – Значит, берем вот этот пейзаж. – Она выжидающе смотрит на мужа. – Идеальный вариант. Я должна им обладать.

– Раз должна обладать, значит, будешь обладать, – торжественно провозглашает супруг.

Радость жены вызывает у меня улыбку, однако в глубине души шевелится зависть: ах, до чего же хочется тоже унести домой желанный трофей!

– Кажется, у вас ко мне есть дело, – раздается за спиной незнакомый мужской голос.

Оборачиваюсь ко входу в зал и вижу человека с аккуратно подстриженными светлыми волосами – высокого, уверенного, с манерами хозяина и повелителя. И с поразительными серебристо‑ серыми глазами, каких не доводилось встречать еще ни разу в жизни.

– Я – Марк Комптон, – представляется он. – Управляющий. Судя по всему, мне предстоит не только ответить на ваш вопрос, но и поблагодарить за квалифицированную помощь покупателям. – Он смотрит на пару. – Полагаю, вы только что сделали окончательный выбор?

– Да, так и есть, – отвечает супруг, чрезвычайно довольный, что жена в конце концов приняла решение. – Если возможно, хотели бы забрать с собой вот эту работу.

– Великолепно, – заключает управляющий. – Если дадите мне минуту, немедленно распоряжусь, чтобы ее упаковали.

Жестом он приглашает меня с собой, однако я качаю головой:

– Я не спешу. Закончите с покупателями, а когда освободитесь, сможете меня найти.

Серебряные глаза смотрят чересчур внимательно, с откровенным интересом, и я внезапно смущаюсь. Этот человек, несомненно, вполне соответствует классическому эталону красоты, но в то же время в нем ощущается какое‑ то первобытное, почти хищное сексуальное начало.

– Хорошо, – негромко соглашается он. – В таком случае я скоро вас разыщу. – Утверждение не подразумевает скрытого смысла, и все же мне слышится странная двойственность. Комптон переводит взгляд на пару. – Пойдемте, выполним необходимые формальности.

Супруги благодарят меня за помощь и уходят вместе с управляющим. Как только Марк Комптон скрывается из виду, я вздрагиваю и выдыхаю – оказывается, все это время я не дышала. И вовсе не потому, что необыкновенные глаза рассматривали меня так… как? Интимно? Разумеется, нет. Просто все еще дает себя знать воображение, разыгравшееся во время чтения дневников. Может быть, это и есть главный герой? Он определенно обладает тем самым животным магнетизмом, о котором писала Ребекка. Впрочем, как и Рикко Альварес. Бог мой, так недолго и с ума сойти!

Тревожные размышления прерывает сотрудник галереи: он приходит, чтобы снять со стены купленную картину. Заставляю себя прекратить попытки мутного самоанализа и отдаюсь бескорыстной радости общения с искусством. Награда приходит скоро: среди уже известных произведений обнаруживаю совсем недавно написанную картину.

– Вам нравится Мерит? – звучит за спиной другой мужской голос, на этот раз знакомый.

Оборачиваюсь и вижу в дверях того самого человека, который во время презентации сидел рядом. Быстро, уверенно киваю:

– Очень нравится. Жаль, что здесь нет портретов, но и городские пейзажи великолепны. А вы что думаете?

Он прислоняется к стене.

– Слышал, что он не страдает излишним самомнением. Считаю это важным достоинством.

Склоняю голову, с интересом его разглядываю и с удовольствием поддерживаю легкую беседу:

– А зачем пришли, если не любите Рикко?

Появляется Марк Комптон.

– Ничего не скажешь, ушли вы недалеко, – обращается он ко мне и с вызовом смотрит на незнакомца. – Только не говори, что на вернисаже Рикко пытаешься пристроить свои работы. – Снова поворачивается ко мне и строго осведомляется: – Он не занимался рекламой собственных картин?

– Своих картин? – ошеломленно переспрашиваю я и перевожу взгляд на безымянного собеседника, который даже отдаленно не напоминает того Криса Мерита, которого довелось видеть на фотографиях. – Так кто же вы в самом деле?

Уголки губ вздрагивают.

– Человек в одном красном ботинке. – С этими словами незнакомец поворачивается и быстро уходит.

В полном недоумении качаю головой.

– Как это понять? – поворачиваюсь я к Марку. – Кого он имел в виду? Что еще за человек в красном ботинке?

– Кто бы знал, – неопределенно отвечает Марк и неодобрительно хмурится. – Крис отличается искаженным чувством юмора. К счастью, на полотнах это свойство натуры автора не отражается.

Едва не каменею от изумления.

– Подождите. Хотите сказать, это и есть Крис Мерит собственной персоной? – Вспоминаю фотографии и не нахожу ничего общего. Может быть, я перепутала его с кем‑ то другим?

– Да, вы угадали: это Крис, – подтверждает Комптон. – Как видите, человек довольно странный. Стоял рядом с вами в собственном зале и даже не счел нужным назвать себя. – Он пожимает плечами. – Но послушайте, Тесс сказала, что вы… прошу прощения, не знаю, как к вам обращаться.

– Сара, – торопливо представляюсь я. – Сара Макмиллан.

– Сара, – повторяет он едва слышно, словно пробуя на вкус мое имя, пробуя на вкус меня. Секунды проходят, и кажется, что небольшой зал сжимается, становится еще меньше. Наконец он продолжает: – Тесс не ошиблась. Ребекка действительно в отпуске.

Голос звучит вполне деловито. Может быть, чувственные краски мне просто пригрезились? Что ни говори, а доводить себя до галлюцинаций я умею.

– Понятно. А связаться с ней как‑ нибудь можно?

– Если найдете способ, немедленно сообщите, – отвечает Комптон. – Отправилась в двухнедельный круиз с богатым парнем, с которым встречалась, и пропала на все лето. Я согласился отпустить, потому что она отлично справляется с работой и клиенты ее любят. Но зависеть от новичков, которые понятия не имеют, что делают, просто убийственно. Придется подыскать на ее место кого‑ то, кто действительно разбирается в живописи.

– На все лето, – огорченно повторяю я, не в силах скрыть разочарование.

Все лето – слишком долгий отпуск для работающей девушки. Да и замечание Марка относительно «богатого парня» тоже почему‑ то коробит, хотя за ним может стоять всего лишь раздражение легкомыслием и необязательностью сотрудницы. Или… что, если он ревнует к этому счастливчику? Недоверчиво качаю головой:

– Так коварно вас подвести – совсем не похоже на ту ответственную Ребекку, которой не устает восхищаться моя сестра.

– Далеко не всегда люди оказываются такими, какими выглядят, – возражает Комптон и кивает в сторону картин Криса Мерита. – А художника ни в коем случае нельзя судить по его работам. Не сможете узнать реального человека до тех пор, пока не проникнете к нему в душу.

Или не заглянете в ящик комода, виновато добавляю про себя. Однако Ребекка, судя по отзыву управляющего, относилась к работе серьезно. Она любила свое дело. Но опять‑ таки я могу ошибаться. Как бы ни была она покорена тем миром, в который попала, скрыть страх не могла, да и не считала нужным. И сейчас я больше, чем прежде, хочу понять почему. Что породило подобную одержимость и подобный страх?

Неудержимое стремление получить ответы на свои вопросы, необходимость уйти отсюда с чем‑ то новым толкают на отчаянный шаг.

– Если нужно, могу заменить Ребекку до конца лета. Я учительница, и сейчас у нас каникулы. Закончила художественный колледж со степенью магистра искусств и бакалавра бизнеса. Три года стажировалась в Музее современного искусства, так что в живописи разбираюсь. В любой. Если хотите, устройте экзамен.

Комптон едва заметно прищуривается, и на несколько мгновений в комнате повисает звенящая тишина.

– Вы приняты на работу, Сара Макмиллан. В понедельник можете приступать к исполнению служебных обязанностей. Не хочу мешать вам наслаждаться вечером. – Он понижает голос. – Зато потом будете целиком принадлежать мне. – Поворачивается и уходит.

Я растерянно молчу. Этот человек только что предоставил мне работу, даже не задав ни единого вопроса. А я не спросила ни о графике, ни о зарплате. Судорожно вздыхаю. Пришла в галерею «Аллюр», чтобы найти Ребекку, убедиться, что она жива и благополучна. А вместо этого должна сама стать Ребеккой – во всяком случае, заменить ее в должности директора по маркетингу. Кажется, подобные совпадения принято называть судьбой. В моем случае судьба дает шанс ее разыскать. Что‑ то случилось, и я обязана узнать, что именно, – поэтому и оказалась здесь. Других причин не существует.

 

Глава 4

 

В изумлении продолжаю неподвижно стоять посреди зала, и вдруг внутри что‑ то щелкает. Становится душно, тесно, а мир вокруг начинает вращаться. Ради этого вечера я истратила непозволительную сумму, однако теперь должна как можно скорее отсюда уйти. Поспешно направляюсь к двери – точнее говоря, почти бегу. В галерее прохладно, так что внезапный жар необъясним, но сейчас мне отчаянно нужен свежий воздух. А еще я должна спокойно подумать. Необходимо понять, что происходит, потому что ничего подобного в моей жизни еще никогда не случалось.

Выхожу на улицу и с блаженством окунаюсь в обычную для нашего города вечернюю прохладу. Быстро поворачиваю налево, чтобы пойти к машине, однако ремень висящей на плече сумочки цепляется за выступающий кирпич на углу здания. Сумка предательски открывается, и содержимое вываливается на тротуар. С досадой присаживаюсь на корточки и пытаюсь собрать кучу мелочей. Со мной постоянно случаются такие нелепые истории, так что сейчас привычная неловкость даже немного успокаивает. Во всяком случае, я – это я и остаюсь сама собой. Кто же еще умудрится зацепиться сумкой за стену?

– Помощь нужна?

Поднимаю голову, вижу перед собой Криса Мерита и некоторое время молчу, не находя слов. Та свобода, с которой я общалась с ним в галерее, бесследно исчезла, как только выяснилось, кто он такой. Крис Мерит – блестящий художник. К тому же он невероятно хорош собой, а в эту минуту сидит рядом на корточках, и это почему‑ то кажется неправильным. Нынешний вечер заставляет думать, что я переступила порог реальности, – иных объяснений странности происходящих событий просто не найти.

– Я… ах… нет, – бормочу сбивчиво и невнятно. – Спасибо, уже все собрала. Сумка маленькая, так что вещей не очень много. – Подбираю губную помаду, крошечный кошелек, торопливо их прячу и поднимаюсь.

Он хватает ключи и тоже встает, на целый фут возвышаясь над моими пятью футами четырьмя дюймами. Сидя в галерее, я даже не представляла, насколько он высок и какой великолепный мужественный аромат от него исходит. А сейчас ветер щекочет ноздри и обостряет обоняние. Крис Мерит совсем не похож на Марка Комптона: не такой утонченный и любезный – скорее необузданный и, подобно своему запаху, земной.

Он дарит мне одну из тех неотразимых улыбок, которые так щедро расточал в галерее, и, словно колокольчиком, шутливо позвякивает ключами.

– Без этого вряд ли попадете туда, куда так спешите.

– Спасибо, – благодарю я и забираю связку. На миг наши пальцы соприкасаются; электрический разряд пронзает руку, добирается до груди и мешает дышать. Взгляды встречаются, и в глубине зеленых глаз вспыхивает понимание. Вот только не знаю, похоже ли это понимание на то, которое испытываю я. Может быть, я просто не умею прятать чувства; поэтому он видит мою реакцию, и она его забавляет.

– Рано уходите, – замечает Крис и одергивает блейзер, отчего становится заметной натянутая на сильной груди черная футболка. Молча одобряю, ни на миг не усомнившись, что со мной солидарно все женское население планеты.

– Да, – честно соглашаюсь я и усилием воли переключаю внимание на лицо, но тут же натыкаюсь взглядом на полные чувственные губы и снова испытываю недостаток кислорода. Впрочем, сегодня это случается по малейшему поводу. – Надо ехать домой.

– Почему бы мне не проводить вас до машины?

Крис Мерит хочет проводить меня до машины! Не понимаю, с какой стати у него вдруг возникло это странное желание. Он ведь меня даже не знает. Возможно, ощутил тот же удар током, что и я. Или мое поведение кажется забавным и хочется продлить развлечение. Марк же предупредил, что у него искаженное чувство юмора.

– Почему вы не представились? – спрашиваю я, не желая и дальше оставаться объектом насмешек.

Губы, на которые лучше не смотреть, слегка вздрагивают.

– Потому что вы сразу сказали бы, что любите мои картины, даже если на самом деле это не так.

Хмурюсь, поскольку не знаю, как следует отнестись к такому объяснению.

– Но ведь вы поступили коварно!

– Ничуть. Всего лишь избавил вас от неловкой необходимости притворяться.

– Притворяться незачем. Я действительно люблю ваши картины.

– И меня это обстоятельство очень радует, – одобряет он с теплой улыбкой. – Итак… позволите проводить до машины?

Долгожданное избавление откладывается, однако я уже не считаю, что это плохо.

– Позволю, – пищу в ответ, с ужасом осознавая, что голос пропал. Не случайно я так редко хожу на свидания: причина в том, что у меня это отвратительно получается. Неизменно смущаюсь и всегда выбираю неправильных мужчин, которые обе эти слабости тут же обращают против меня. Почему‑ то тянет к властным, резким, самоуверенным – они возбуждают в спальне, но оставляют равнодушной в реальной жизни. Это заложено генетически. Не сомневаюсь, что если бы у меня была сестра, то и она вела бы себя с мужчинами так же глупо, как я и мама. И хотя Крис не выглядит самовлюбленным и патологически властным, нежелание назвать свое имя объясняется стремлением владеть ситуацией. Вовсе не считаю, что сумела сразу вызвать его интерес. Излишняя склонность к самоанализу отлично мне известна. Крис Мерит может с легкостью получить любую женщину, какую пожелает, и ему ни к чему добавлять в длинный список еще одну, случайно встреченную на чужом вернисаже.

– Вы знаете мое имя, – говорит он, заставляя вернуться к беседе. – Наверное, было бы справедливо, если бы я узнал ваше.

– Сара. Сара Макмиллан.

– Приятно познакомиться, Сара.

– А вот это должна была сказать я. Поверьте, я была искренна, признаваясь, что ценю ваше творчество. Изучала его в колледже.

– Ну вот, теперь заставляете чувствовать себя стариком.

– Ничуть, – возражаю я. – Вы ведь начали писать еще подростком.

Он бросает быстрый взгляд.

– Оказывается, вы не шутили, когда сказали, что изучали мои работы.

– Основная специальность по диплому – искусствоведение.

– А чем занимаетесь сейчас?

Ощущаю неприятное жжение в груди.

– Преподаю в школе.

– Изобразительное искусство?

– Нет, английский язык в старших классах.

– В таком случае почему в колледже выбор пал на искусствоведение?

– Потому что люблю искусство.

– И при этом остаетесь учительницей английского?

– А чем плохо оставаться учительницей английского? – Спрятать настороженность не удается.

Он останавливается и поворачивается лицом.

– Абсолютно ничего плохого в этом занятии нет, вот только не уверен, что вы хотите делать то, что делаете.

– А вы не знаете меня настолько хорошо, чтобы позволять себе подобные утверждения. Точнее, совсем меня не знаете.

– Достаточно того, что отлично понимаю интерес и волнение в ваших глазах там, в галерее.

– Не отрицаю. – Внезапный порыв ветра заставляет вздрогнуть. Вот еще психоаналитик нашелся! Не хочу, чтобы меня изучали. Этот человек слишком многое видит. – Пойдемте.

Он стряхивает с себя пиджак и, прежде чем успеваю сообразить, что происходит, накидывает мне на плечи. Теперь мужественный запах окружает со всех сторон. Стою в блейзере Криса Мерита и снова внезапно теряю дар речи. Он придерживает руками лацканы и смотрит сверху вниз. Замечаю, что правая рука сплошь покрыта яркой татуировкой. Еще никогда я не стояла рядом с мужчиной, избравшим столь экстравагантный способ самоутверждения. Не ожидала, что изображения на теле могут привлечь мое внимание, и в ту же минуту предательски спрашиваю себя, в каких еще местах может обнаружиться татуировка.

– Видел, как вы разговаривали с Марком, – говорит Крис. – Что‑ то купили?

– С удовольствием купила бы, – фыркаю я, и неблагородный звук, вырвавшийся вполне естественно, заставляет трезво взглянуть на обстоятельства. Мы с этим мужчиной принадлежим разным мирам. Он – воплощение мечты, ставшей явью, а моя мечта так и не сбылась. – Сомневаюсь, что могу позволить себе даже самую маленькую вашу кисточку, не говоря уже о целой картине.

Он прищуривается.

– Нельзя лишать себя того, что привлекает и интригует. – Голос Мерита похож на шершавую наждачную бумагу, но мои воспаленные нервы почему‑ то воспринимают его как бархат.

Внезапно возникает сомнение: об искусстве ли идет речь? В горле мгновенно пересыхает. С трудом сглатываю и, хотя вовсе не уверена, что приняла окончательное решение, зачем‑ то сообщаю:

– Поступаю на временную работу в галерею «Аллюр».

Густые светлые брови удивленно поднимаются.

– Что, прямо сейчас?

– Да. – В это мгновение понимаю, что только что отбросила последние сомнения. – Буду заменять Ребекку Мэйсон вплоть до ее возвращения. – Пристально смотрю в лицо Мерита, пытаясь уловить его реакцию, однако не вижу ровным счетом ничего. Он непроницаем… или это я настолько взволнована его близостью, что ничего не вижу?

Теплые ладони все еще лежат на лацканах пиджака, и Крис не спешит убрать их. А я и не хочу, чтобы он убирал. Хочу, чтобы… не знаю… да, хочу. Хочу, чтобы он меня поцеловал. Глупое, фантастическое желание, рожденное дневниками. Краснею и отвожу взгляд, чувствуя, как огонь его воли выжигает изнутри. Поворачиваюсь к машине и с изумлением вижу, что она рядом.

– А я уже на месте.

Руки Криса медленно, неохотно отпускают мой – точнее, его пиджак. Тут же подхожу к машине, строго‑ настрого приказывая себе больше не ронять сумку. Отпираю замки и, прежде чем открыть дверь, останавливаюсь возле бордюра. Оборачиваюсь и обнаруживаю его совсем близко – восхитительно близко. А его пьянящий аромат сводит с ума и разжигает в животе пламя.

– Спасибо за компанию и за заботу. – С сожалением снимаю пиджак.

Мерит протягивает руку, а я надеюсь, что он дотронется до меня, и в то же время страшусь прикосновения. Окончательно теряюсь и перестаю понимать, что происходит.

Зеленые глаза пылают, но голос звучит негромко, мягко:

– Рад встрече… Сара.

Поворачивается и уходит, не добавив больше ни слова.

 

Через пару часов сижу на кровати в шортах и майке. Держу в руке отвертку и задумчиво смотрю на обитую черным бархатом шкатулку. Понятия не имею, почему работа в галерее требует немедленного ее вскрытия, однако это именно так и никак иначе. Рубины окаймляют крышку, а в середине образуют сложный абстрактный узор. Замок выглядит старым, ненадежным, но таким же красивым, как и сама шкатулка.

– Как изысканно, – бормочу, бережно проводя пальцем по рубиновому контуру.

Перспектива взлома мало радует, как, впрочем, и вторжение в личное пространство Ребекки. Так почему же, почему, почему необходимость открыть шкатулку ощущается так настоятельно, так остро? Почему не терпится увидеть, что скрывается внутри?

– Как известно, Сара, кошку сгубило именно непомерное любопытство, – напоминаю себе шепотом.

Веский аргумент не останавливает. Руки начинают действовать помимо моей воли. Засовываю плоский конец отвертки в щель под крышкой и прикладываю силу. Замок отскакивает практически без сопротивления.

Сердце молотом стучит в груди, а кровь в венах, должно быть, уже закипает. Не могу объяснить, что заставляет с непонятным упорством цепляться за тонкую ниточку. Почему этот черный ящичек так важен? Почему жизненно важна вся эта странная история? Медленно поднимаю крышку и поначалу вижу только роскошный алый бархат. Мгновение спустя обращаю внимание на то, что на нем покоится. На миг цепенею, а потом сердце начинает колотиться с новой силой.

 

Глава 5

 

Сосредоточенно рассматриваю содержимое шкатулки. Кисточка. Обрывок фотографии, разорванной так, что осталась только женщина. Это, конечно, Ребекка. Не знаю, почему не замечала, что до сих пор среди множества личных вещей не встретила ни одной ее фотографии. Портрета нет даже на сайте галереи. Может быть, просто не замечала этого, потому что не хотела знать, как она выглядит.

Достаю снимок и вглядываюсь с особым вниманием. Ребекка оказывается миниатюрной красавицей с длинными светло‑ русыми волосами и сияющей улыбкой. Видимо, в момент съемки она чувствовала себя необыкновенно счастливой. Цвет глаз разобрать трудно; кажется, зеленые. А у меня карие. Восхитительный образ завораживает; с недоумением спрашиваю себя, зачем она разорвала фотографию. Но еще большее удивление вызывает то обстоятельство, что, разорвав, она зачем‑ то сохранила свою половину.

Внимание переключается на кисточку. Реликвия не менее странная, чем половина фотографии. Вынимаю кисточку и осторожно провожу пальцем по мягким волоскам: кончики сохранили легкий налет желтой краски. На деревянной ручке нет ни марки, ни логотипа. Вещь определенно была дорога Ребекке, что вовсе не удивительно, если вспомнить, что она работала в художественной галерее. Был ли герой дневников художником? Трудно сказать; варианты бесконечны. Вспоминаю Криса. Нет, не вспоминаю; постоянно думаю о нем и о его невыносимо зеленых глазах.

Аккуратно кладу фотографию и кисточку на место и ставлю шкатулку на тумбочку возле кровати. Включаю компьютер и набираю в поисковике имя «Крис Мерит». Почти мгновенно получаю изображения двух разных людей; всматриваюсь и понимаю, что один из них – точная копия Криса, только значительно старше. Его отец был знаменитым пианистом и жил в Париже. Не понимаю, как я могла забыть это обстоятельство и почему в воображении перепутала внешность отца и сына. Сходство между ними действительно поразительное, заметна лишь разница в возрасте.

Открываю статью в Википедии и читаю, что Крису не тридцать пять, а тридцать три, что он встречался с двумя моделями и актрисой. Понятно. Совсем иной мир, так что напрасно мне сегодня почудилось нечто романтическое. Узнаю, что художник ни разу не был женат, и вспоминаю слова мамы: мужчина, который не женился до тридцати пяти, либо гей, либо прячет в шкафу парочку скелетов. В горле снова застревает комок. Ах, как же мне не хватает мамы! Как хочется, чтобы она по‑ прежнему была где‑ то неподалеку, чтобы можно было ей позвонить, поговорить… впрочем, рассказывать о внезапной одержимости сексуальной жизнью незнакомой женщины скорее всего не стоит никому. Озадаченно прикусываю губу, строго спрашиваю себя, действительно ли я одержима сексуальной жизнью незнакомой женщины, и решительно даю отрицательный ответ. Если уж чем‑ то и одержима, то только ее безопасностью.

А если у Криса в шкафу таятся скелеты, могла ли Ребекка их обнаружить и превратиться в помеху, в нежелательного свидетеля? Идея настолько напоминает сюжет простенького детективного романа, что становится смешно. К тому же читаю дальше и узнаю, что Крис Мерит постоянно живет в Париже. А это означает, что в Сан‑ Франциско он приехал ненадолго. Да и вообще скорее всего уже уехал.

В душу закрадывается предательское разочарование. Крис – первый мужчина, которым я заинтересовалась после того, как несколько лет назад рассталась с Майклом Найтом – генеральным директором крупной компьютерной компании, с которым познакомилась на благотворительном вечере. Познакомилась и вскоре поняла, что выбрала неподходящего человека – из тех, что стремятся повелевать, контролировать, руководить и заставляют чувствовать себя слабой, беззащитной, безвольной куклой. До тех пор, пока не разорвут в клочки всю душу. Еще и сейчас не могу понять, почему он мне понравился, почему вообще привлекают мужчины, излучающие энергию власти, – похожие на Марка Комптона. Знаю одно: общение с мужчинами, которые поначалу кажутся внимательными и заботливыми, в моем случае долго не длится. Крис, конечно, не выглядит таким же помешанным на власти маньяком, как Марк, но вряд ли когда‑ нибудь удастся снова его увидеть.

Открываю один из дневников и начинаю читать.

«Сказала, что больше не хочу с ним встречаться. Ответил, что сам будет решать, когда мне с ним встречаться, а когда нет. Можно было догадаться, что уйти просто так, по собственному желанию, не удастся. Следовало предвидеть, что он позовет, потребует, и отказать не хватит сил. Прежде чем успела что‑ нибудь понять, оказалась в хранилище среди бела дня, когда поблизости было полно народу.

Он прижал к стене и сорвал с меня трусики. Обжег шею горячим дыханием и прошептал на ухо:

– Ты ведь знаешь правила; знаешь, что заслужила наказание.

Да, я знала и потому крепко зажмурилась. И не только знала, но тоже отчаянно его хотела. Вот во что я превратилась, вот что он со мной сделал. Сгорала от нетерпения, была готова умолять о единственном деянии, которое в эту минуту казалось важным… о наказании.

Первый шлепок по попе доставил одну лишь боль, но я не закричала. Не могла кричать – меня наверняка бы услышали. Вскоре, как всегда, боль трансформировалась в сладостное удовольствие. Теперь уже вожделение захватило полностью, без остатка. Он вонзился, и я с трудом сдержала страстный стон. Хотелось испытывать боль еще и еще. Я снова оказалась беспомощной перед его безграничной властью.

Когда экзекуция закончилась, он сдернул с меня платье и лифчик, проткнул скрепками соски, приказал терпеть боль пятнадцать минут и предупредил, что непременно узнает, если я сниму оковы раньше. Ушел, а я тупо смотрела вслед, парализованная оргазмом, которого не должна была испытывать. Каждый нерв ощущал острую боль от шлепков и скрепок, впившихся в нежную, уязвимую кожу, но воли не хватало ни для того, чтобы остановить мучение, ни для того, чтобы пересилить ненасытное вожделение. Беспомощность и пугающее чувственное возбуждение – вот и все, что у меня осталось».

 

Понедельник, утро. Стою в ванной и прилежно расчесываю свои длинные каштановые волосы до состояния блестящей шелковистой массы. Рядом на стойке стынет вторая чашка кофе. Восемь часов, и скоро предстоит ехать в галерею. Фразу «Можете начать в понедельник» следовало сразу уточнить простым вопросом: «Во сколько? » Но из‑ за того, что сделать это я не догадалась, пришлось встать пораньше, чтобы явиться хотя бы за полчаса до открытия.

Заканчиваю чуть более яркий, чем обычно, макияж и облачаюсь в наряд для особых случаев: платье‑ футляр изумрудного цвета, черный жакет и черные туфли на шпильках. Несколько лет назад, одетая так же, я успешно выдержала собеседование на должность учительницы. Тогда, как и сейчас, было важно выглядеть серьезным профессионалом. В конце концов, работать предстоит со взрослыми людьми, а не со школьниками в джинсах и футболках. Сама я никогда не прихожу на занятия в джинсах, хотя некоторые из коллег сознательно выбирают неформальный стиль. Дело в том, что моя излишне моложавая внешность требует коррекции в виде юбок и высоких каблуков. Завоевать авторитет у старшеклассников – задача нешуточная. Оцениваю свое отражение в большом зеркале за дверью и остаюсь вполне довольной результатом. Конечно, не Шанель и не Диор, чьи туалеты предпочли бы многие из посетителей галереи, но при моем бюджете вид вполне приличный.

Допиваю кофе и иду к машине, причем нервничаю ничуть не меньше своих учеников в первый день занятий. Поверить не могу, что действительно получила работу, о которой мечтала: радостное волнение борется с ужасом.

– Подумаешь, – бормочу вслух, пытаясь себя успокоить, – кто бы сомневался, что тебя обязательно возьмут?

Радость омрачается мыслью о том, что своей невероятной удачей я обязана возможному несчастью Ребекки. Нет, с чувством вины жить невозможно. Никакого несчастья не случилось, убеждаю себя. Скоро непременно выяснится, что Ребекка в безопасности и счастлива, и тогда я смогу по праву наслаждаться причастностью к тому миру, который люблю, – пусть даже кратковременной.

Однако когда через пятнадцать минут я останавливаюсь возле галереи, сомнения захватывают меня с новой силой. Допустим, Ребекка действительно пребывает в добром здравии и безмятежном благополучии. Спрашивается, однако: если она отправилась в далекие края так основательно, что упаковала и выставила на торги свои вещи, то почему в галерее ждут ее возвращения?

Всегда мечтала провести жизнь в окружении произведений искусства и твердо знаю, что день, когда придется покинуть прекрасный яркий мир и вернуться в обыденную реальность, окажется крайне тяжелым и болезненным. Но я вступила на этот путь и в глубине души чувствую, что сделала это осознанно. И все же, поставив машину во дворе и направляясь к служебному входу, явственно слышу, как безумно колотится сердце.

Прохожу по небольшой парковке, дергаю дверь, обнаруживаю, что она заперта, и громко стучу.

Появляется та самая юная особа, которую хотелось обнять на вернисаже, и с улыбкой открывает стеклянную дверь.

– Должно быть, ты и есть Сара Макмиллан?

– Она самая, – подтверждаю, улыбаясь в ответ. – Наверное, тебя предупредили о моем приходе?

– Да, и я очень рада, что ты уже здесь. – На моей любезной собеседнице светло‑ розовое платье, темные волосы заколоты на затылке. Выглядит она еще моложе, чем при первой встрече. – У нас действительно не хватает сотрудников.

Вхожу и прикрываю за собой дверь. Странно, что девушка не считает нужным ее запереть. Беспечность вызывает тревогу. Галерея, конечно, не самая большая в мире, но пользуется отличной репутацией и считается весьма престижной, поскольку располагает дорогими картинами и известна своим огромным финансовым оборотом.

– Меня зовут Аманда, – представляется моя новая коллега. – Поступила сюда на год в качестве стажера и работаю в приемной.

– Рада знакомству, Аманда, – снова улыбаюсь я.

– Сегодня Марк завтракает с Рикко, чтобы обсудить предстоящую выставку. – Она делает шаг по коридору. – Пойдем, покажу твой новый офис.

Однако я не спешу принимать приглашение. Рискуя обидеть милую Аманду, поворачиваюсь и запираю дверь, а потом пытаюсь смягчить поступок виноватой улыбкой.

– Прости. Фанатично люблю живопись и больше всего на свете боюсь, что кто‑ нибудь сюда проникнет и украдет картину.

Аманда заметно бледнеет.

– Спасибо. Если бы Марк застал дверь открытой, пришел бы в ярость.

Смущение и неподдельный страх девушки настораживают и вызывают сочувствие. Понимаю, что стремление защитить, которое испытала вечером, может превратиться в привычку.

Идем рядом по длинному служебному коридору.

– Судя по всему, Марк – строгий начальник?

Аманда бросает на меня быстрый взгляд.

– Он богат, красив и практически безупречен. От всех остальных ожидает того же. А мне не всегда удается соответствовать жестким требованиям.

– Безупречность других – фасад, которым мы пытаемся прикрыться, когда не слишком уверены в себе, – говорю я, но в глубине души, даже после короткого знакомства с Марком, соглашаюсь с оценкой. Кроме утверждения о богатстве. Не знаю, много ли у него денег, но если много, то заработал он их явно не в галерее.

– Хм, – скептически качает головой Аманда. – Мне кажется, что в присутствии мистера Комптона я совершенно теряюсь, и все из‑ за пугающего превосходства. Стоит ему посмотреть на меня, я сразу чувствую себя так, словно сейчас рассыплюсь на мелкие кусочки.

Вспоминаю пронзительные серые глаза и чувствую, что перспектива новой встречи с Марком порождает всплеск адреналина. В эту минуту я не до такой степени владею собой, чтобы понять, почему это происходит. Впрочем, делиться ощущениями с Амандой я не собираюсь, а потому ободряюще улыбаюсь:

– Надеюсь, если объединим усилия, то сможем немного приструнить нашего строгого начальника.

Аманда с энтузиазмом кивает и радостно улыбается в ответ:

– Отличная идея.

На душе становится теплее; учительница во мне уже не сомневается в успехе воспитательного процесса.

Входим в следующий коридор, на стенах которого в ряд висят картины. С трудом удерживаюсь, чтобы не остановиться. Еще успею все рассмотреть.

– Когда придут остальные сотрудники, я всем тебя представлю, – обещает Аманда. – До твоего появления нас было семеро, причем двое – стажеры и работают неполный день. Поскольку вчера вечер затянулся, сегодня всем разрешено явиться позже.

– А каким образом ты заслужила привилегию?

Мы как раз останавливаемся возле двери, ведущей в офисы. Она бросает на меня быстрый настороженный взгляд.

– Вчера на небольшом банкете умудрилась опрокинуть на важного клиента бокал вина. И получила наказание.

Чувствую, как по спине ползет холодок.

– Наказание?

Аманда набирает код и только после этого поворачивается ко мне. От недавней улыбки не остается и следа.

– Марк – крупный специалист по наказаниям. – Она быстро шагает по следующему коридору, словно специально вынуждая идти не рядом, а следом за ней. Возникает уверенность, что дальнейшие расспросы крайне нежелательны.

Проходим мимо нескольких темных комнат. Наконец Аманда останавливается возле одной из дверей и включает свет.

– Будешь работать в офисе Ребекки.

Стою в ледяном оцепенении, внезапно вспомнив слова, прочитанные поздно вечером в дневнике: «Ты ведь знаешь правила; знаешь, что заслужила наказание».

 

Глава 6

 

Вхожу в офис и чувствую аромат роз. Оглядываюсь и на полированном столе из вишни обнаруживаю маленькую свечу. От нее‑ то и исходит сладкий цветочный запах. Едва заметный, но трогательный штрих напоминает, что я здесь для того, чтобы разыскать Ребекку. Казалось бы, то, что теперь я работаю в галерее, должно ободрять, но вместо этого в душе рождается щемящая боль. В поисках основания для оптимизма смотрю направо, на две полки, где выставлены напоказ несколько альбомов, а остальные книги стоят в ряд, как обычно, и не нахожу ничего утешительного.

– Если нажмешь на телефоне красную кнопку, сразу попадешь ко мне, – негромко поясняет Аманда.

– Отлично. – Подхожу к столу и прячу сумку в ящик. Почему‑ то не могу заставить себя сесть в красное кожаное кресло. Кресло Ребекки Мэйсон. – Какой мой добавочный номер? – спрашиваю, чтобы выиграть время и избавиться от нервозности, даже, пожалуй, какого‑ то суеверного страха.

– Четыре, – отвечает Аманда.

Поднимаю голову и замираю: на стене прямо перед глазами висит картина. Кажется, Аманда говорит что‑ то еще, но я не слышу. А если и слышу, то все равно не понимаю. Так тонко и изящно способна писать только американская художница Джорджия О’Ней. Теперь ясно, почему дверь в этот отсек снабжена кодовым замком, и свеча с ароматом роз приобретает особое значение: на полотне изображены красные и белые розы. Стоит оно не меньше тридцати тысяч; трудно поверить, что бессмертный шедевр запросто висит здесь, в одном из скромных служебных кабинетов. И вот это великолепие мне отныне предстоит созерцать изо дня в день – на той же самой стене, на которую смотрела Ребекка, пока работала в галерее.

– Произведение из личной коллекции Марка, – поясняет Аманда, явно заметив мое потрясение. – И так в каждом из офисов.

С трудом перевожу взгляд и вижу, что она стоит, прислонившись к дверному косяку.

– Из личной коллекции?

Аманда кивает.

– Семья Комптона владеет несколькими художественными галереями в Нью‑ Йорке и знаменитым аукционным домом «Риптайд», – как ни в чем не бывало поясняет она. – Насколько мне известно, картины в кабинетах меняются через несколько месяцев. Есть даже постоянные клиенты, которые договариваются о визитах специально для того, чтобы увидеть новую экспозицию.

Новость поразительна сама по себе, а упоминание одного из самых авторитетных аукционных домов, продающих все, что может представлять художественную или историческую ценность – от личных вещей знаменитостей до произведений искусства, – окончательно повергает в транс.

Аманда невесело, натянуто смеется.

– Все хотят получить кусочек этого мужчины.

Замечаю ударение на слове «все». Склоняю голову и внимательно смотрю на коллегу.

– Включая тебя?

Небрежным жестом Аманда как бы отмахивается от предположения.

– Я настолько ниже и его самого, и большинства появляющихся здесь клиентов, что даже не берусь претендовать на это.

Унизительная неуверенность в себе хорошо мне знакома. Не люблю признаваться, но порой и сама испытываю нечто подобное.

– Неправда. Ты вовсе не ниже его или кого‑ то другого.

– Спасибо за поддержку, но, проработав здесь все лето, поняла, что мое настоящее призвание – археология. Солнце и пыль на раскопках принесут значительно больше пользы, чем шампанское и современная живопись.

– Только не принимай решение на том основании, что Марк подавляет тебя своим мнимым превосходством.

Лицо Аманды становится серьезным, даже торжественным.

– Нет. Просто я… – Она на миг задумывается и решает не продолжать. – Пойдем, покажу комнату отдыха. Пора включить кофейную машину, а тебе придется заполнить кое‑ какие бумаги. Я все объясню.

Спустя несколько минут Аманда показывает точное количество кофе, которое Марк считает правильным, – на тот случай, если мне когда‑ нибудь выпадет честь явиться на работу первой, – и наполняет две керамические чашки. А я сижу за небольшим деревянным столом и сравниваю кофе, сваренный Амандой, со странным напитком неопределимого вкуса, который обычно пьют у нас в учительской.

– Давно Ребекка отсутствует?

Аманда садится напротив.

– Ну, – задумывается она и кладет сахар, в то время как я предпочитаю сухие сливки. – Когда я сюда пришла, ее уже не было, так что точно не меньше двух месяцев.

– Должно быть, у нее важные дела.

– Никто ничего не объяснял, по крайней мере мне. А я просто радуюсь, что Марк наконец посмотрел внимательно на летнее расписание и решил принять еще одного человека. – Она придвигает мне листок бумаги. – Вот, взгляни.

Читаю программу мероприятий и с радостным волнением вижу дегустации дорогих вин, встречи с интригующими художниками и несколько частных вечеринок. Это тот самый мир, о котором я мечтала… вечно.

– Плотный график, не так ли? – уточняет Аманда с такой интонацией, словно ей хочется услышать подтверждение.

– Да, но ведь это очень хорошо!

– Было бы хорошо, если бы за большинство пунктов программы не отвечала Ребекка. Марк отлично это знает, но, хотя и провел по меньшей мере пятнадцать собеседований, до тебя так никого на работу и не взял. Слава Богу, что ты сделала то, что сделала, и сумела его покорить: мне приходилось постоянно помогать, выполнять чужие обязанности, и силы уже на исходе.

Сделала то, что сделала, и сумела его покорить, повторяю мысленно. А ведь я ровным счетом ничего не сделала, Комптон принял меня, не задав ни единого вопроса. Почему? Потому что я спросила о Ребекке? Потому что притворилась, что знакома с ней? Ах, проклятие! Сказала Марку, что у меня есть сестра. Вот почему я всей душой ненавижу ложь: она непременно выйдет наружу. От мысли о том, что меня могут загнать в угол и разоблачить, сердце начинает бешено колотиться. Пытаюсь придумать, как лучше выкрутиться, какую историю сочинить, но Аманда кладет на стол папку.

– Здесь документы для оформления на работу и тест. Марк сказал, что тебе необходимо его пройти.

– Тест?

– Да, тест. Возникли какие‑ то проблемы, мисс Макмиллан?

Жесткий, не терпящий возражений голос Комптона заставляет вздрогнуть. Смотрю на дверь, вижу своего нового босса и немею от его поразительной красоты. Элегантный светло‑ серый костюм подчеркивает удивительный серебристый блеск глаз, которые при утреннем освещении кажутся бледно‑ голубыми, а не серыми, как при первой встрече. Правильные черты лица скульптурно вылеплены, губы отличаются безупречной формой, а твердый подбородок свидетельствует о силе характера. Марк высок, атлетически сложен, густые светлые волосы аккуратно и со вкусом подстрижены. Иными словами, он… великолепен и неотразим.

– Я учительница, мистер Комптон, – наконец‑ то нахожу в себе силы ответить, – а потому люблю хороший тест. Просто слегка удивилась и заинтересовалась, что за проверка мне предстоит.

– Начнем с базовых понятий, а потом я решу, в каком именно направлении следует двигаться, – отвечает он и бросает быстрый взгляд на ассистентку. – Я сам займусь документами с мисс Макмиллан, Аманда. – Босс лаконичен, властен. Непререкаемо уверен в себе. Устрашающе сексуален.

– Да, конечно. – Аманда поспешно вскакивает подобно попрыгунчику, которого выпустили из коробки.

Она не шутила, сказав, что этот человек ее подавляет, и в его присутствии не составляет особого труда понять, как она себя чувствует.

– Кстати, кофе уже готов, – напоминает Аманда в отчаянном, почти болезненном, но напрасном стремлении услышать хотя бы единое слово одобрения. Суетливо хватает со стола свою чашку и торопится к двери. Комптон отступает, чтобы освободить ей путь, однако неотрывно смотрит на меня бесстрастным непроницаемым взглядом. Моя уязвимость, податливость, на которых так искусно играл Майкл, сразу дают себя знать и делают меня похожей на Аманду. По венам струится огненная лава; усмиряю жар усилием воли. Так просто, так легко и естественно уступить этому человеку, пойти на поводу, польстить, доставить удовольствие. Ужасно, что во мне все еще живет эта рабская слабость!

Я уже совсем не такая, какой была с Майклом, напоминаю себе. Наивность и неопытность ушли в прошлое. Отказываюсь подчиниться силе этого человека, несмотря на явный магнетизм его присутствия, хотя не могу не признать необыкновенную мужскую привлекательность босса. Полностью контролирую себя. К тому же он мой непосредственный начальник, а не потенциальный любовник.

Марк подходит к кофейной машине, наполняет свою чашку и, не спрашивая, мою тоже. Взгляды встречаются; в его глазах блестит сталь, а проявление вежливой заботы воспринимается как попытка подавить волю. Он даже не поинтересовался, хочу ли я еще кофе. Просто решил, что хочу, и поэтому я обязана его пить. Необходимо срочно, без промедления, установить допустимые границы влияния. Не притронусь к чашке!

В следующее мгновение Комптон усаживается напротив, что позволяет ему держать под контролем всю комнату. Неотрывно смотрю в его ледяные глаза и осмеливаюсь не отводить взгляда. Пытаюсь доказать себе, что таким способом демонстрирую силу, хотя в глубине души понимаю: работая здесь, придется покорно выполнять все без исключения приказы этого человека.

– Не был уверен, что вы сегодня придете, – наконец произносит Комптон.

– Почему? Я же обещала.

Несколько секунд длится молчание, а потом он едва заметно улыбается, достает из папки листок и карандаш и придвигает мне.

– Я принял вас без собеседования, основываясь на интуиции. А интуиция практически никогда меня не подводит. Будьте добры, подтвердите это самонадеянное заявление. – Он берет баночку с сухими сливками.

Смотрю в листок. Десять вопросов, и все касаются искусства средних веков.

– Начинайте, – мягко велит Комптон.

Поднимаю глаза и вижу, что он удобно устроился с чашкой кофе и явно намерен наблюдать за моей работой. Хочет унизить, но я не допущу, чтобы это произошло. Упрямо сжимаю губы и беру карандаш. Чувствую, как пристально он смотрит, и с досадой ощущаю, что рука слегка дрожит. Люди, подобные ему, не пропускают красноречивых мелочей. Он прекрасно видит дрожь и в очередной раз убеждается в своем неоспоримом влиянии.

Усилием воли прогоняю из головы туман и концентрирую внимание на вопросах: они, конечно, очень профессиональны, но для меня сложности не представляют. Быстро отвечаю и поворачиваю листок, чтобы Комптон мог проверить.

Он продолжает сидеть, откинувшись на спинку кресла в обманчиво раскрепощенной позе, и холодно, бесстрастно за мной наблюдает. Не трогает листок, но обращает внимание на мою чашку.

– Вы не пьете кофе, мисс Макмиллан.

– Уже и так превысила свою дневную норму.

– Нормы для того и существуют, чтобы их нарушать.

– От избытка кофеина трясутся руки. – Лживые слова выскакивают прежде, чем успеваю их остановить. И откуда только берется это трусливое вранье?

Он наклоняется, и я ощущаю его чистый, чуть пряный запах.

– А вам не кажется, что выпить вместе по чашке кофе – все равно что отпраздновать новое сотрудничество?

Брошенный вызов электризует воздух, равно как не поддающаяся определению энергия, от которой горло сжимается, а сердце испытывает на прочность грудную клетку. Речь идет всего лишь о чашке кофе, и все же ясно, что на карту поставлено нечто совсем иное; что это тоже тест, но касается он не компетентности, а скорее его самого. И меня. Непонятно почему, но хочется уступить, доставить удовольствие. Ничего странного, думаю я. Этот человек ожидает, что все окружающие готовы постоянно и безоговорочно подчиняться. Увы, поступить против его воли и в то же время остаться в галерее не удастся. Убеждаю себя, что только поэтому меняю недавно принятое, вполне осмысленное решение. Я вовсе не слаба, а он контролирует работу, но не меня. Беру чашку и начинаю медленно пить.

 

Глава 7

 

Цежу почти холодный кофе и из‑ под ресниц наблюдаю за боссом, который бесстрастно проверяет тест. Этот человек властен, категоричен, самоуверен – сочетает в себе невыносимые качества, и все же я покорно пью кофе, чтобы ему угодить. В трусливом поведении не было бы ничего опасного, будь Марк просто моим новым начальником. Увы, на деле все сложнее. В глубине души сознаю, что покорена и этой галереей, и личностью управляющего. Он интересует меня так, как не должен интересовать во избежание крупных неприятностей.

Снова подношу чашку к губам и стараюсь удержать во рту горькую жидкость, чтобы запомнить, что делает со мной этот безжалостный тиран. Нет, невыносимо! Поскорее глотаю остатки кофе.

Он тут же поднимает голову, и мне с трудом удается сохранить непроницаемое выражение лица. Безупречные губы изгибаются в легкой улыбке, в глазах вспыхивает свет, значение которого не могу, но, к сожалению, мучительно хочу понять.

– Поздравляю, мисс Макмиллан. Первый тест вы успешно сдали.

Создается впечатление, что говорит он вовсе не о десяти вопросах, а о чем‑ то совсем ином. Скорее всего об исполнении его «просьбы», ведь я выпила кофе вопреки собственному желанию.

– А вы сомневались? – уточняю, напомнив себе, что говорю о средневековом искусстве, а не о кофе.

– Я ведь принял вас без собеседования.

– Да. – В душе вспыхивает острый страх: а вдруг он сделал это потому, что я спросила о Ребекке? Потому что увидел во мне ее преемницу? Если объяснение верно, то ничего хорошего ожидать не приходится. Пытаюсь спрятать опасения за напускной смелостью. – Но почему? Вы совсем не похожи на человека, склонного к опрометчивым поступкам.

– А почему вы, мисс Макмиллан, сразу согласились, не только не осведомившись, сколько будете получать, но даже не спросив, во сколько приходить на работу?

Сердце едва не останавливается от ужаса, однако стараюсь держаться твердо и не пасовать перед этим великолепным мужчиной, а в его лице перед всей сильной половиной человечества. Опыт поражений слишком богат.

– Согласилась, потому что люблю живопись и летом свободна от основной работы. А поскольку знаю о галерее намного больше, чем вы обо мне, решение трудно назвать необоснованным. Таким образом, мяч снова на вашей стороне, мистер Комптон. Ответьте, почему же вы обошлись без собеседования?

Мое упорство босса не забавляет. Больше того, не могу утверждать, что он не выглядит слегка раздраженным. Сверлит меня стального цвета глазами – такими пронзительными, что кровь одновременно леденеет и закипает. Парализует волю. Не позволю этому человеку себя пугать!

– Хотите узнать, почему я вас нанял?

– Я этого не ожидала.

– Зачем же предлагали услуги, если не верили, что их примут?

– Момент страсти, – признаю не очень охотно. – И свободное лето.

Он слегка кивает, показывая, что принимает ответ.

– Я почувствовал, понял и разделил вашу страсть.

В горле мгновенно пересыхает; слова падают между нами тяжелыми каплями, воздух сгущается от напряженного, не нуждающегося в словах осознания, которое я беспомощно пытаюсь прогнать. Он не для меня. И даже само это место не для меня. Все принадлежит Ребекке.

– Вы произвели на меня сильное впечатление, мисс Макмиллан, а это нелегко сделать, – тихо добавляет он.

От этих слов дыхание сбивается. С ужасом чувствую, что, несмотря на все рассуждения, отчаянно хочу заслужить одобрение властителя мира и нуждаюсь в подтверждении его искренности. Не хочу хотеть. Не хочу нуждаться. И все же… хочу и нуждаюсь. Выжидаю три удара сердца, чтобы немного успокоиться, и задаю вопрос, на который должна получить ответ:

– Как же мне удалось это сделать за столь короткое время? – Голос звучит не так твердо, как прежде, и он не может этого не заметить. Однако старается не замечать.

– Вам, разумеется, известно, что в наши дни все галереи оснащены видеокамерами, и эта – не исключение. Я наблюдал, как в зале Мерита вы заворожили супружескую пару своей увлеченностью живописью. Если бы не ваша помощь, эти двое скорее всего ушли бы домой, чтобы еще немного подумать.

Даже неприятная мысль о том, что он за мной следил, не в силах остановить теплую волну, рожденную комплиментом. Марк всецело соответствует оценке Аманды и даже ее превосходит. Он успешен и принадлежит тому миру, который я взяла взаймы, но мечтаю назвать своим. О да. Всей душой стремлюсь к его одобрению и ненавижу себя за слабость. Ненавижу! Это сильное чувство, но история моей жизни делает его чертовски востребованным.

– Знания и компетентность встречаются чаще, чем истинная страсть, – продолжает Комптон, каждым звуком богатого красками голоса все глубже затягивая в омут своих чар. – В вас она присутствует, и поэтому пока мне не удается вас разгадать.

– Разгадать? – переспрашиваю я и слегка выпрямляюсь, опасаясь, что стрела может быть нацелена на мою ложь о знакомстве с Ребеккой и о сестре, которой у меня нет и никогда не было.

Он снова откидывается на спинку кресла, опирается на подлокотники, сплетает пальцы и пристально на меня смотрит.

– Почему человек, столь глубоко влюбленный в мир искусства, преподает в школе английский язык?

– А что, собственно, плохого в преподавании? – уточняю точно так же, как уточнила, получив подобный вопрос от Криса Мерита.

– Ровным счетом ничего плохого.

Ожидаю продолжения, однако Марк молчит и смотрит с таким неподдельным вниманием, что хочется пошевелиться, сменить позу.

– Мне нравится преподавание, – говорю, не выдержав молчания.

В ответ он скептически поднимает бровь.

– Правда, – настаиваю малодушно и тут же быстро, неохотно добавляю: – Но оно не составляет моей истинной страсти.

Комптон не спешит отвечать и позволяет еще немного помучиться под безжалостным взглядом.

– Итак, повторяю вопрос, – наконец произносит он. – Почему вы преподаете в школе?

На миг задумываюсь о каком‑ нибудь затейливом, уклончивом ответе, однако решаю, что никакие уловки здесь не пройдут. С тяжелым сердцем признаю справедливость того аргумента, который обычно стараюсь держать в укромном уголке души, чтобы как можно реже на него натыкаться. Никому еще не говорила правду, но Марку решаюсь сказать. Может быть, признание поможет мне. Может быть, мне и самой необходимо однажды произнести вслух нелегкие слова. Что делать, если никак не удается избавиться от угнетающего чувства вины?

– Потому что, – начинаю я и в смятении слышу, как дрожит мой голос, – потому что любовью к искусству счета не оплатишь.

Если Комптон и замечает мою неловкость, то виду не подает. Лицо его вновь становится непроницаемо‑ спокойным.

– В таком случае мое любопытство возвращается туда, где мы с вами недавно были. Почему бы не поинтересоваться предстоящей оплатой своего труда?

– В достаточной степени представляю уровень зарплат в галереях, чтобы воспринимать работу как временную и оставить ее перед началом учебного года. – Внезапно ощущаю укол раздражения. – К тому же вы ушли, и я просто не успела выяснить условия.

Марк смеется; неожиданная реакция удивляет больше, чем все, что он делал до этого.

– Да, кажется, так и было. – Веселье уступает место обычной серьезности; он смотрит таким долгим, пристальным взглядом, что я начинаю всерьез опасаться, как бы не сойти с ума. О чем думает тот, от кого на данном отрезке жизни зависит моя судьба? Что собирается сказать? Понимаю, что определяет мне цену. Говорю себе, что знаю этого человека не настолько хорошо, чтобы его суждение имело определяющее значение, однако восприятие собственной личности все же кажется чрезвычайно важным. Комптон принадлежит тому миру, частицей которого я страстно хочу стать.

– Возможно, – наконец произносит он, – ушел я потому, что не хотел дать вам шанс отказаться.

– И это говорит человек, который предпочитает отказывать сам, – парирую прежде, чем успеваю сдержаться.

Он снова смеется, выпрямляется в кресле и трет ладонью гладко выбритый подбородок.

– За словом в карман не лезете, мисс Макмиллан, не так ли?

Согласно киваю:

– Во всяком случае, сегодня.

Улыбка становится еще шире – великолепная сияющая улыбка, способная растопить лед серебристо‑ серых глаз.

– Давайте посмотрим, насколько это правда. Назовите трех любимых итальянских художников.

Я тоже сажусь прямо и ровно – чувствую, что настал ответственный миг. Отвечаю сразу, не задумываясь:

– Наши дни: художник и скульптор Марко Перего. Пино Даени покоряет мягкими, романтическими образами. А также Франческо Клементе – один из наиболее ярких современных мастеров трансавангарда.

Он поднимает бровь.

– Не да Винчи?

– Леонардо стоит особняком. К тому же это вполне очевидный выбор, который ничего не скажет о моих личных предпочтениях.

В серых глазах вспыхивает свет. Кажется, ответ попал в точку.

– Дэмьен Херст, – называет он имя знаменитого художника.

Это моя тема, а потому отвечаю с легкостью:

– Современный английский художник. Сейчас ему всего‑ то около пятидесяти, а он уже считается одним из самых востребованных работающих ныне мастеров. В целом его творчество оценивается в миллиард долларов. В 2008 году через аукционный дом «Риптайд», которым владеет ваша семья, Херст продал собрание работ под названием «Прекрасное в моей голове навсегда» – 223 картины – за 198 миллионов. Рекорд для аукциона одного художника.

Губы, на которые смотрю не отрываясь, изгибаются в улыбке, а глаза светлеют и слегка прищуриваются – теперь я точно знаю, что этот взгляд означает одобрение. Снова становится тепло, будто поступает новая энергия, и спокойно, как еще ни разу не было в обществе этого человека.

– Эрудиция и владение материалом впечатляют, мисс Макмиллан.

Улыбаюсь, даже не пытаясь скрыть гордость.

– Всегда к вашим услугам.

– Должен сказать, что уловил идею, и она мне импонирует. – Голос звучит приглушенно, вкрадчиво. – Чрезвычайно импонирует.

Внезапно в воздухе возникает напряжение, от которого сбивается дыхание. В неожиданно потемневших глазах Комптона светится почти хищная жадность. Мое тело отвечает мгновенно, не дожидаясь согласия разума, и горит от непрошеной, запретной истомы. Ужасно, что так на меня действует человек, рождающий в душе страх. Человек, опасный для меня и, видимо, еще более опасный для Ребекки.

– Простите, мистер Комптон, – раздается в дверях голос Аманды. – Вас просят к телефону.

– Запишите сообщение, – отвечает он, не отводя глаз. Несмотря на мое внутреннее противостояние, пронзительный взгляд Комптона словно гипнотизирует.

Аманда осторожно откашливается.

– Но это миссис Комптон. Хочет обсудить аукцион, который через час открывается в «Риптайде».

Миссис Комптон? Чары разрушены. Смотрю, вытаращив глаза и едва не разинув рот от изумления. Знаю, что это неприлично, но ничего не могу с собой поделать.

Марк вздыхает и недовольно поворачивается к Аманде со словами:

– Скажите, что перезвоню через пять минут.

– Миссис Комптон настаивает на немедленном разговоре.

Голос босса звучит резче:

– Перезвоню.

– Хорошо, – огорченно уступает Аманда, – сейчас передам.

Ассистентка исчезает, а строгий начальник вновь концентрирует внимание на мне.

– Миссис Комптон – моя матушка, – поясняет он, забавляясь почти в открытую. – И кстати, единственная женщина, которой позволено мной командовать. К сожалению, управление солидным аукционным домом создает для этого великолепные условия.

– О! – удивленно восклицаю я, и страх сразу отступает. – Ваша матушка? – снова улыбаюсь.

Марк, конечно, помешан на власти, но все‑ таки не настолько безнадежно, как я опасалась. В голосе прозвучали нотки неподдельной нежности. Он любит мать, а сыновнее чувство немало говорит о мужчине.

– Безжалостное руководство не имеет ничего общего с родственными узами, не так ли? – Понимаю, что дразню Марка, но не могу отказать себе в удовольствии.

– Возможно, какая‑ то связь все‑ таки существует, – отвечает Марк, неожиданным искренним признанием допуская в скрытый от посторонних глаз уголок души.

Он деловито стучит пальцами по толстой папке с бумагами.

– Вам предстоит многое прочитать, а потом пройти обширное тестирование. Результат покажет, какую роль вы будете играть в нашей галерее. Если докажете, что способны вести значимые дела и совершать сделки на уровне «Риптайда», уверяю, что думать о деньгах вам больше не придется.

Сердце радостно подпрыгивает. Неужели это возможно? Неужели действительно выпадет счастье зарабатывать на жизнь общением с искусством?

– Постараюсь справиться с тестом.

Комптон наклоняется ближе.

– Вижу в вас нечто особенное, мисс Макмиллан. Надеюсь, вы сможете доказать, что я не ошибаюсь.

Не добавив больше ни слова, он встает и выходит из комнаты. Неподвижно, словно окаменев от напутствия, смотрю вслед. О зарплате Комптон ничего определенного так и не сказал, но, насколько помню, намекнул на серьезную сумму. Жаль только, что я не задала ни одного вопроса о Ребекке. Непременно все разузнаю, обещаю я себе. Как только настанет подходящий момент.

 

Глава 8

 

Проходит полчаса. Обстоятельно осваиваюсь в новом офисе, не забывая, впрочем, что лишь на время взяла его взаймы у Ребекки. Аманда уже подключила компьютер и вернулась к своему столу в холле. Я осталась одна за закрытой дверью. Теперь уже ничто не мешает приступить к работе.

Открываю новый почтовый ящик и вижу письмо от Марка – точнее, от мистера Комптона. Спрашиваю себя, намерен ли он и впредь оставаться со мной на вы. Аманду, во всяком случае, босс называет по имени – слышала собственными ушами.

 

«Добро пожаловать в галерею «Аллюр», мисс Макмиллан. Ниже найдете доступ к нескольким тестам. Все они ограничены во времени, чтобы исключить возможность консультаций в Интернете. Уверен, впрочем, что столь низкая хитрость вам бы и в голову не пришла. Желаю удачи и вам, и себе.

Марк Комптон».

 

Вижу ссылку «Игры страждущих» и не могу удержаться от смеха. Удивительно и в то же время приятно обнаружить, что новый начальник обладает чувством юмора. Глупо было так отчаянно трусить, нервничать во время встречи. Понятно, конечно, что дело вовсе не в Марке, а в том сияющем мире искусства, о котором мечтала с детства. Но главная проблема заключается во мне самой: в моем прошлом, в тех привидениях и скелетах, с которыми неизбежно придется встретиться, сидя за этим столом. И в найденных дневниках, говорю себе, ощущая нежный запах роз, который напоминает о Ребекке.

Открываю правый ящик, достаю зажигалку и подношу к свече. Огонек оживает, а мой взгляд поднимается к роскошному букету на картине. Представляю, как на моем месте сидит Ребекка. Чувствую, как она склоняется ко мне, но почему‑ то совсем не боюсь потусторонних ощущений. Танцующий огонек успокаивает: Ребекка жива, у нее все хорошо. Надеюсь, она скоро вернется в этот кабинет, ну а я… для меня тоже отыщется местечко в прекрасном мире искусства. Можно ли надеяться, что мечта даст возможность зарабатывать на жизнь? Стремление добиться этого настолько безгранично, что становится страшно и больно. Четко понимаю, почему до сих пор ни разу не попыталась сменить профессию; одна из причин – материальная – исчезнет, как только начнут поступать комиссионные за проданные картины. Но вот другая – эмоциональная – угрожающе нависает подобно огромному камню. Если ничего не получится и придется вернуться к прежней работе, умру с горя.

– Ты должна попробовать, – шепчу в пустоту комнаты. – Постарайся, не бойся.

Постепенно рождается уверенность, а страхи бледнеют и отступают. Если суждено здесь остаться, если есть возможность доказать, что я чего‑ то стою, то пора браться за дело. Погружаюсь в работу. Вопросы, конечно, непростые, но тем приятнее та легкость, с которой преодолеваю несколько первых тестов. Заканчиваю четвертый, удовлетворенно потягиваюсь и обдумываю целесообразность допинга в виде чашки кофе – теперь уже, разумеется, холодного. Размышления прерывает стук в дверь.

– Войдите! – приглашаю громко и ощущаю легкое волнение – впрочем, назвать его неприятным нельзя: трудно вспомнить, когда в последний раз весь день казался одним бесконечным приключением.

Входит молодой человек азиатской внешности. На вид ему около тридцати.

– Я – Ральф. Финансовый волшебник.

– Привет, Ральф, – вежливо киваю я, с трудом сдерживая улыбку. В этом парне симпатично все, начиная с шутливого, дружелюбного определения собственной корпоративной роли и заканчивая белоснежной рубашкой с красным галстуком‑ бабочкой.

– Да‑ да, знаю, – продолжает он, отвечая на мою улыбку. – Совсем не похож на Ральфа. Родители хотели, чтобы сынок лучше вписался в американскую действительность, однако сами не стали американцами настолько, чтобы почувствовать, что имя далеко не самое крутое. Но мне оно нравится своей неожиданностью. Удивляет и заставляет людей улыбаться – вот как вас сейчас.

– Мне очень нравится, – признаюсь искренне и улыбаюсь еще шире. – Наверное, у вас отлично пошли бы дела в торговле картинами: имя работало бы как реклама.

Ральф хмыкает.

– Иметь дело с надутыми богачами, которые сюда приходят? Нет уж, большое спасибо. – Он понижает голос. – Достаточно того, что приходится изо дня в день управляться с Марком.

Теперь уже смеюсь открыто.

– Придется вам поделиться секретом мастерства.

– Как‑ нибудь приглашу вас в соседнее кафе, а заодно раскрою все тайны босса.

– Ловлю на слове.

Ральф приветственно машет и исчезает, не забыв закрыть за собой дверь. Прилежно возвращаюсь к тесту. Еще час спустя вопросы становятся устрашающими, а недавний эмоциональный подъем сменяется нервным истощением. Еще как‑ то можно понять, зачем понадобилось пытать кандидата на работу с аукционным домом «Риптайд» мельчайшими подробностями живописи, но при чем же здесь вино, опера и классическая музыка? В этих областях я совершенно ничего не смыслю, а потому решаю, что настало время выяснить, как в галерее обстоит дело с ленчем. Вряд ли сотрудники живы одной лишь любовью к прекрасному.

Направляюсь в вестибюль и обнаруживаю Аманду за рабочим столом. Рядом стоит высокая симпатичная афроамериканка примерно одного с ней возраста.

– Привет, Сара, – здоровается она. – Меня зовут Линн. Работаю стажером – устроилась временно, только на лето.

Линн одета в элегантный кремовый костюм. Строгая прическа и безупречный макияж свидетельствуют о тонком вкусе, однако держится она просто и тепло. Мы непринужденно болтаем, а вскоре подходит и Тесс – та красивая молодая особа, которая на вернисаже исполняла обязанности хозяйки. Выясняется, что она тоже стажируется. Я рада общению и испытываю искреннюю симпатию ко всем коллегам. Жаль только, что Мэри, полная блондинка лет тридцати, так занята, что успевает лишь помахать и мимоходом поздороваться.

– Послушай, Аманда, – обращаюсь к ассистентке, когда наконец‑ то снова остаюсь с ней наедине. – Чтобы поступить сюда на работу, обязательно отвечать на вопросы о вине и музыке?

Она кивает.

– У нас так много самых разных направлений, что Марк использует тестирование, чтобы определить, в какой сфере мы способны наилучшим образом помочь клиентам. В пятницу вечером, например, состоится дегустация вин.

Сразу сникаю. Неужели вино окажется камнем преткновения?

– Простите, – обращается к нам только что вошедшая в холл дама в строгих очках. – Сможет ли кто‑ нибудь проконсультировать меня относительно картин Криса Мерита?

Вспоминаю Криса, теплые ладони на лацканах пиджака. Ощущаю острое желание снова оказаться в его зале и широко улыбаюсь:

– Буду искренне рада помочь.

Аманда выглядит шокированной; судя по всему, мне еще не позволено проявлять инициативу. Делаю вид, что ничего не замечаю, и невозмутимо веду даму к лестнице.

Через час она покидает галерею с покупкой, цена которой выражается шестизначным числом, а я сияю от еще не остывшего вдохновения и гордого сознания успеха.

Прохожу мимо офиса Ральфа: новый знакомый дружески подмигивает. Оказывается, мы с ним соседи. Тем временем желудок напоминает о себе грозным урчанием. Вспоминаю, что до сих пор так ничего и не съела, и смотрю на стоящие в коридоре неправдоподобно дорогие, сказочно красивые старинные часы. Уже два. О Господи, куда же улетело время?

Поворачиваюсь, чтобы вернуться в холл и спросить Аманду, можно ли выскочить перекусить, но едва не натыкаюсь на Марка. Начальник оказывается выше, чем я представляла: чтобы посмотреть в глаза, приходится запрокидывать голову.

– Мисс Макмиллан, – сухо произносит он, и сразу становится ясно, что меня ждет если и не выговор, то строгая нотация. С чего бы это? Только что честным трудом я заработала для галереи шестизначную сумму!

– Мистер Комптон, – отзываюсь я.

– Почему вы не закончили тест?

– Помогала клиентам в выборе покупок.

– Разве я поручал вам помогать клиентам в выборе покупок?

Нервно облизываю губы и замечаю, что он смотрит на мой рот. Чувствую, как впадаю в транс. Он опять гипнотизирует.

– Просто подумала…

– Не надо думать, мисс Макмиллан, – сухо перебивает Комптон. – Просто делайте то, что говорю я.

Из темной глубины прошлого всплывают старые, до боли знакомые чувства – сознание собственной неполноценности, необходимость нравиться и угождать. Они побуждают лететь вперед, словно бабочка на огонь, – к верной гибели. Мужественно прогоняю слабость и расправляю плечи.

– Я выполнила все тесты, с которыми смогла справиться. О вине, опере и классической музыке имею лишь смутное представление. В то же время уверена, что ответы на вопросы, непосредственно связанные с работой, окажутся безупречными.

– Все вопросы теста непосредственно связаны с работой, – холодно поправляет он, – конечно, если хотите работать на высшем уровне. Если я правильно понял, утром вы сказали, что стремитесь именно к этому. Я ошибся, мисс Макмиллан?

Фамилия звучит как‑ то по‑ особому четко и чеканно; внезапно замечаю, что разговор происходит перед открытой дверью соседнего кабинета: Ральф все видит и слышит.

– Нет, – отвечаю тихо, но твердо. – Вы не ошиблись, мистер Комптон. – С ужасом слышу, что невольно произнесла его имя с той же интонацией, с которой он только что произнес мое. Да, оказывается, во мне живет здоровое упрямство, не позволяющее слабовольно впасть в прежнюю покорность. Достойный повод для гордости! – Но отвечать на вопросы по незнакомым темам я все равно не могу.

– Тестирование дает возможность определить, с какого пункта начинать вас учить, – возражает Марк.

– С самого начала. Поскольку единственное, что мне известно, например, о вине, – это цвет напитка в бокале.

Он иронично поднимает бровь.

– Правда? И ничего больше?

– И ничего больше, – отвечаю твердо.

Пару мгновений Комптон сосредоточенно меня рассматривает. О, это у него получается отлично – рассматривать, действовать на нервы, выводить из себя. И несомненно, делает он это не просто так, а с особым умыслом.

– А ноутбук у вас есть? – наконец осведомляется Комптон.

Хмурюсь, не понимая, к чему он клонит.

– Да.

– Взяли с собой?

– Да.

– Значит, пользоваться умеете?

Ехидный вопрос нестерпимо злит. Не нахожу сил смолчать, а потому на всякий случай понижаю голос:

– Это все равно что спрашивать богатого самоуверенного владельца художественной галереи, известно ли ему, что он – богатый самоуверенный владелец художественной галереи.

В глазах вспыхивает интерес.

– Да, я богат и самоуверен, мисс Макмиллан. Мне нравится быть успешным и знаменитым… и кажется, что вы тоже мечтаете о богатстве. Или это не так?

В горле пересыхает. Стать богатой? Он что, шутит?

– До сих пор шанса не представлялось.

– И не представится – уверяю вас! – пока не выучите то, что необходимо выучить. Поскольку в кабинете все равно не усидите, возьмите ноутбук в ближайшее кафе. Аманда снабдит учебным пособием, чтобы вы смогли как можно быстрее устранить все имеющиеся… дефекты.

Прищуриваюсь, понимая, что в эту минуту Марк пытается поймать меня на крючок. Нет, не получится. Не клюну. Коротко киваю в знак согласия:

– Конечно, мистер Комптон. Непременно исправлюсь.

Губы вздрагивают.

– Прежде чем поедете домой, обязательно покажитесь. Хочу проверить, как идет учеба.

 

Через пятнадцать минут захожу в соседнюю кофейню. Аромат свежего кофе и еще чего‑ то шоколадного мгновенно примиряет с окружающим миром. Если вкус окажется столь же великолепным, как и запах, то о большем и мечтать не приходится. Спокойный, умиротворяющий интерьер – коричневые тона, мягкие кожаные кресла, пушистый ковер на полу – располагает к душевному равновесию. Лично я готова обрести покой немедленно.

Оглядываюсь и напротив застекленной витрины с пирожными и закусками вижу ряд круглых полированных столиков. Поскольку люблю наблюдать за людьми, выбираю место в середине зала, чтобы видеть, что происходит вокруг. Правда, сегодня смотреть по сторонам будет некогда: надо учиться. «Не все же тебе других учить», – назидательно говорю себе и покорно вздыхаю.

Парнишка за прилавком принимает заказ на шоколадный мокко со сливками, а поскольку я до сих пор ничего не ела, отваживаюсь на шоколадное пирожное размером с Техас и договариваюсь с собой, что на обед ограничусь низкокалорийными хлопьями. Сяду на диету. Наконец устраиваюсь за столиком. Жду, когда сварится мой кофе, а тем временем наслаждаюсь десертом. Смиренно достаю старенький ноутбук и льщу себя надеждой, что скоро смогу позволить себе более новую и престижную модель.

Включаю компьютер, а рядом кладу винный справочник. Листаю и вскоре обнаруживаю, что написан он для тех, кто уже разбирается в вопросе. Захожу на сайт «Амазона», набираю в поисковике «Вино для чайников» и сразу получаю несколько ответов. Пока выбираю подходящий, приносят кофе. Осторожно пробую обжигающий божественный напиток, мысленно засучиваю рукава и начинаю читать.

Понятия не имею, сколько времени проходит. Дохожу до середины пособия для чайников, но все еще ощущаю себя типичным представителем данного вида, когда неожиданно слышу над головой женский голос:

– Ты, должно быть, Сара.

Поднимаю взгляд и вижу красавицу латиноамериканку лет тридцати с небольшим. На ней передник; значит, здесь работает.

– Я Ава, хозяйка кафе. – Она ставит на стол чашку. – Мокко со сливками. Кори, кассир, сказал, что ты заказывала именно это. Только что позвонил Марк и попросил повторить заказ в качестве награды за блестящие успехи. – Она смеется и озорно прищелкивает языком. – Звучит сексуально.

Закатываю глаза в шутливом изнеможении.

– Если экзамен по всем жанрам искусства – это сексуально, лучше застрели меня на месте.

Красавица от души смеется.

– Понимаю. Уже успела близко познакомиться с соседями, так что знаю, через какую кофемолку им пришлось пройти.

– Давно ты их знаешь? – уточняю, думая о Ребекке.

– Открыла здесь заведение пять лет назад – с тех пор нередко вижу и Марка, и сотрудников. – Она вопросительно вскидывает брови. – Может быть, хочешь посплетничать?

Я оживляюсь.

– А что, у тебя есть сплетни?

– Дорогая, сплетни у меня есть всегда. – Звонит телефон, и она оглядывается. – Кори ушел на перерыв, надо снять трубку. Сейчас вернусь.

Ава торопливо уходит, а меня внезапно охватывает странный трепет. Смотрю по сторонам и слева, недалеко от витрины, замечаю необыкновенно привлекательного мужчину. Но не какого‑ то случайного необыкновенно привлекательного мужчину, а того самого, о котором вот уже почти сутки думаю не меньше, чем о Ребекке. Всего в нескольких футах от меня сидит Крис Мерит собственной персоной. Поверить не могу. Взгляды встречаются, и в его глазах читается живой интерес. Крис Мерит не просто пьет кофе, а еще и наблюдает за мной. Неизвестно, сколько уже продолжается шпионаж.

Но почему же он не подошел? И почему не подходит сейчас? Может быть, надо самой проявить инициативу?

– Все, я свободна, – объявляет Ава, пока я решаю, что делать дальше, не в силах оторвать от Криса завороженный взгляд. Когда же наконец я заставляю себя отвернуться, все равно каждой клеточкой, каждым нервом чувствую на себе его пристальное внимание. Этот человек притягивает так мощно, что слова Авы пролетают мимо сознания. На свете существует только Крис.

 

Глава 9

 

Над дверью звякает колокольчик, но я не обращаю на это внимания. Снова смотрю на Криса, а он смотрит на меня. Его глаза излучают тепло; с каждой секундой мне становится все жарче. Должна признаться, что встречала немало красивых мужчин, однако ни один из них не обладал такой волшебной силой притяжения.

– Приходит сюда почти каждый день, – шепотом поясняет Ава. Перевожу взгляд и за ее спиной вижу вернувшегося парнишку‑ бармена.

– Ты о Крисе Мерите? – уточняю в надежде услышать какие‑ нибудь подробности из жизни художника.

Она кивает:

– В нем что‑ то есть, правда?

– Да, – соглашаюсь от чистого сердца.

– Какая‑ то тайна. Сколько ни стараюсь, никак не могу вызвать его на разговор. И еще одно: на этом парне даже джинсы и кожаная куртка выглядят по‑ королевски.

Колокольчик звякает снова, и в кафе входит группа посетителей. Ава вздыхает:

– К сожалению, мне пора. Поболтаем потом.

Старательно улыбаюсь, хотя продолжаю безнадежно таять под взглядом Криса.

– Ну вот, теперь придется возвращаться к домашнему заданию.

– Домашнее задание, – повторяет Ава и закатывает глаза. – Марк поистине тиран‑ учитель с линейкой в руках. Жалею его сотрудников. Может быть, как‑ нибудь встретимся за ленчем? Договориться о конкретной дате можно в конце твоего рабочего дня.

– Да, с удовольствием, – соглашаюсь без тени сомнения. Ава очень симпатичная и наверняка знала Ребекку. Знает, мысленно поправляю себя. Никакого прошедшего времени быть не может! У Ребекки все хорошо. – Мы непременно встретимся.

Звонит мой сотовый, и Ава спешит на помощь сбившемуся с ног Кори. Достаю телефон из сумочки, вижу знакомый номер и тут же забываю обо всем на свете.

– Элла? – взволнованно кричу в трубку.

Слышу треск, а потом голос подруги:

– Сара!

– Элла?!

Снова треск.

– Все в порядке. Путешествие… – треск, – я… по дороге… красота… – снова треск, а потом тишина. Связь прерывается.

Вздыхаю, кладу телефон на стол рядом с компьютером и с ненавистью смотрю на маленького предателя. Но почему бодрый голос Эллы, доказывающий, что она цела и невредима, не приносит успокоения? Тревога не отступает. Все вокруг кажется таким… уязвимым.

– Надеюсь, все хорошо?

Поднимаю голову, и безотчетный страх тут же отступает, сменяется удивлением: возле стола стоит Крис Мерит собственной персоной. Светлые волосы растрепаны, как будто он ерошил их пятерней, но этот легкий беспорядок отлично гармонирует с облегающей синей футболкой и синими джинсами. В отличие от Марка художника вряд ли можно назвать классически красивым, зато мужественная привлекательность зашкаливает. Выглядит он сногсшибательно, а если к внешнему виду добавить неотразимую силу таланта, то стоит ли удивляться, что я катастрофически смущаюсь? Пытаюсь доказать себе, что не сделала в его присутствии ничего глупого или нелепого, – даже несмотря на то что проглотила пирожное с жадностью, недостойной истинной леди.

– О чем вы? – спрашиваю внезапно осипшим голосом. Плохо, что не удается держаться с ним на равных – смело и независимо; точнее говоря, это относится к любому мужчине, но к Крису в большей степени, чем к остальным.

– Мне показалось, что звонок вас расстроил.

– Нет, что вы, – заверяю поспешно и понимаю, что он не только за мной наблюдал, но даже не стесняется открыто это признать. – Подруга звонила из Парижа, но связь оказалась очень плохой, так что поговорить не удалось. – Не могу упустить удобную возможность выяснить, давно ли Крис в Сан‑ Франциско. – Кажется, читала, что вы живете в Париже?

Он показывает на стол.

– Разрешите присесть?

– Да, конечно. Простите, что не предложила.

Он устраивается в кресле напротив и отвечает на вопрос:

– Да, верно. В Париже у меня квартира, так что я делю жизнь между двумя городами. Сан‑ Франциско вдохновляет: не могу уезжать отсюда надолго.

Я прихожу в восторг оттого, что Крис живет и здесь, и испытываю душевный трепет перед тайной творческого процесса. Хочу расспросить Мерита о работе, но не решаюсь: помню, что Ава назвала художника замкнутым человеком. К тому же стол маленький, и пьянящий мужской запах мешает думать. Не уверена, что в состоянии задать хотя бы пару умных вопросов; как всегда, пытаюсь спрятать смятение за легкой болтовней.

– Не подозревала, что вы обитаете в Калифорнии, но невежество мне простительно: несколько лет провела вдали от мира живописи.

– И вот наконец вернулись.

– Только до конца лета, – уточняю я и добавляю, пристально следя за реакцией: – Или до возвращения в галерею Ребекки.

Крис хмурится.

– А разве она вернется?

– Вы считаете, нет?

Он пожимает плечами:

– Понятия не имею. Едва с ней знаком, но отсутствует она так долго, как будто уже успела устроиться на новую работу.

– Марк сказал, что мисс Мэйсон в отпуске. Кажется, какой‑ то богатый приятель устроил ей экзотическое путешествие.

– И неизвестно, когда это путешествие закончится и вам придется уступить место?

– Вы совершенно точно передали суть ситуации: я здесь до тех пор, пока не появится она. – Или пока не докажу, что достойна остаться и после ее возвращения, добавляю мысленно.

– Хм, – неопределенно произносит Крис. – Этот бесконечный отпуск довольно… необычен.

– Должно быть, мисс Мэйсон – исключительно ценная сотрудница.

– Точно. Наверное, так и есть.

Улавливаю ироническую интонацию и понимаю, что Крис относится к Марку ничуть не лучше, чем Марк к нему.

– Вино? – кивает он в сторону лежащей на столе книги.

– Выясняется, что для того, чтобы продавать живопись, недостаточно разбираться в живописи. Необходимо срочно научиться рассуждать о винах, опере и классической музыке. Не имею обо всем этом ни малейшего понятия. Сейчас сдаю тест, а поскольку время от времени не прочь поднять бокал, эта тема кажется самой приемлемой.

Крис неодобрительно поджимает губы.

– Чтобы продавать картины, совершенно не нужно разбираться в чем‑ то, кроме живописи.

«До тех пор, пока я соглашаюсь, остаюсь рабой требований Марка».

Неожиданно приходит в голову строчка из дневника Ребекки: «Ты же знаешь, что заслужила наказание». Становится не по себе, но успокаиваю себя тем, что эти эпизоды жизни Ребекки еще не говорят об угрозе ее благополучию.

– Мои познания в опере и классической музыке близки к нулю. Честно говоря, даже не очень люблю ни то ни другое. – Едва закончив фразу, понимаю, что села в лужу, и прихожу в ужас: отец Криса был знаменитым классическим пианистом. – О Боже! Простите. Ваш отец…

– Был великолепен, – продолжает Крис. Лицо его остается непроницаемым, а тон невозмутимым. – Интерес и вкус к музыке можно развить точно так же, как и к другим видам искусства. А до какой степени вы невежественны в винах?

Тема меняется настолько резко и неожиданно, что я сразу теряюсь и окончательно перестаю себя контролировать.

– Знаю, как ткнуть пальцем в строчку меню. После этого официант что‑ то приносит.

В зеленых глазах вспыхивают озорные огоньки, и напряжение сразу отступает.

– А каким образом выбираете строчку?

– Метод чрезвычайно сложен, – объясняю серьезно. – Во‑ первых, все зависит от настроения. Хочу ли я белого вина или красного? Когда решение принято, выбираю между охлажденным и неохлажденным. И наконец, наступает третий этап: необходимо определить самую низкую цену в соответствующем сегменте.

Крис улыбается, но без тени насмешки, и я чувствую себя польщенной и очарованной.

– Но ведь вам, должно быть, известно, что Калифорния – винодельческий штат? – шутливо осведомляется он. В голосе слышатся игривые интонации – надеюсь, мне не чудится.

– Ни возле моего дома, ни возле школы, где работаю, виноград не растет. Полагаю, я ужасно некультурная.

Крис становится серьезным.

– Ничего подобного, не наговаривайте на себя. Другое дело, что ваша низкая самооценка не остается без последствий. Марк ищет слабое место и использует его, чтобы разоружить человека. Отсутствие эрудиции в этих вопросах вовсе не недостаток – до тех пор, пока сами так не сочтете.

Склоняю голову и внимательно смотрю на Мерита.

– А вы недолюбливаете Марка, правда?

– Какая разница? Он делает свое дело.

Иными словами, симпатии к Марку Крис не испытывает.

– А он пытался найти ваше слабое место?

– Он пытается найти его у всех без исключения.

От прямого ответа Крис уходит, а спросить снова не решаюсь.

– Боюсь, мое слабое место – точнее, места – он обнаружил без труда.

– Можно позволить клиентам проявить познания в других областях и тем самым потешить их самолюбие. Ну а вы занимайтесь живописью. Успех обеспечен.

– Самый блестящий план из всех, которые доводилось слышать.

Губы Мерита вздрагивают.

– Блестящий? Высокая оценка. Выбор слов мне нравится.

Я хмурюсь.

– Можно подумать, ваше творчество то и дело не называют блестящим.

– Не слушаю всю эту чепуху. К тому же на всякий блеск обязательно найдется строгий критик с ведром помоев в руках.

Смотрю в глубокие зеленые глаза и осознаю, что перестала бояться и нервничать. Чувствую себя удивительно спокойно – особенно если учесть, что Крис разбудил во мне миллион гормонов, причем о существовании некоторых из них я до сих пор даже не подозревала.

– Сегодня продала еще две ваши картины.

Взгляд смягчается, теплеет.

– И сделали это, не разбираясь в вине и опере? Разве такое возможно?

Не могу удержаться от смеха. Смеюсь легко и радостно, чувствуя, что на душе становится светлее. До этого момента не осознавала, что пребываю в запредельном напряжении. Удивительно, но этот почти незнакомый человек сумел разрядить обстановку. Смех наш внезапно прерывается как по команде, и сердце на мгновение останавливается. Взгляды смыкаются; отвести глаза уже невозможно. Да, я хочу этого мужчину, но ведь он из другого мира! Ясно это понимаю, однако тело существует по собственным законам. Я всего лишь транзитный поезд, учительница на каникулах, которой предстоит снова вернуться в класс, а он – невероятно талантливый художник, чье творчество оценивается в миллионы долларов; человек, способный видеть в окружающем пространстве нечто такое, о чем я даже не подозреваю.

– А вы относитесь к породе винных снобов? – интересуюсь, пытаясь понять, чем питается творческий дар.

Настроение Криса моментально меняется: теплый свет в глазах меркнет, а в воздухе повисает почти ощутимое напряжение. Жалею, что ошиблась с вопросом, хотя, честно говоря, не понимаю, чем он плох.

– Разбираюсь в вине очень хорошо, – отвечает Крис сухо; смотрит на массивные часы в кожаном корпусе, скорее подходящие байкеру, чем миллионеру, а потом снова на меня. – Мне пора; предстоит встреча с вашим боссом. – Глаза Мерита заметно теплеют, как будто лед растаял под весенним солнцем. – Не играйте в чужие игры, Сара, и тогда никто не сможет одержать над вами верх. – Он встает. – До встречи.

– До встречи, – повторяю тихо и спрашиваю себя, состоится ли она когда‑ нибудь. Мерит возвращается к своему столу, чтобы забрать кожаную куртку и кожаный рюкзак. На нем черные кожаные сапоги с серебряными пряжками – такие носят байкеры. Мне всегда нравились мужчины в костюмах – утонченные, похожие на Марка. Крис совсем другой, однако интригует, волнует и привлекает всеми мыслимыми способами.

Жду, что художник пройдет мимо меня, и пытаюсь придумать какую‑ нибудь острую, впечатляющую прощальную фразу, однако он скрывается в узком коридоре, очевидно, ведущем к выходу. Крис Мерит уходит, а я остаюсь и раздумываю, нужна ли мне новая встреча с ним.

 

Через час после разговора с Крисом звонит сотовый, и Марк приказывает вернуться в галерею. Подобно дисциплинированному солдату, быстро собираю вещи и готовлюсь немедленно исполнить распоряжение.

– Так‑ так, – качает головой Ава, возникая рядом. – Нам просто необходимо поболтать за ленчем. Ни разу не видела, чтобы Крис Мерит так долго с кем‑ нибудь общался. Хочу услышать подробности.

Слегка теряюсь. Никаких подробностей нет, а если бы даже и были, мое случайное знакомство с Крисом – сокровище слишком ценное, чтобы с кем‑ нибудь им делиться.

– Ничего особенного. Просто я продала несколько его картин, и он подошел, чтобы поблагодарить.

Ава игриво поднимает темную бровь.

– О, значит, сделала богача еще богаче! Хороший повод привлечь внимание. И уж ты не упустила возможность – это точно. Парень смотрел так, словно хотел тебя проглотить. Завтра позвоню, и договоримся о ленче – конечно, если утром не встретимся здесь. – Она спешит прочь, а я ошеломленно смотрю вслед.

Проглотить? Крис выглядел так, будто хотел меня проглотить? Прокручиваю в уме недавний разговор и пытаюсь представить, какой именно момент показался Аве подозрительным. Да, несколько раз я чувствовала, как между нами вспыхивает искра, однако не осмеливалась верить, что это нечто большее, чем порождение воспаленной фантазии.

Получаю эсэмэску. Снова Марк, ждет. Морщусь. Босс до такой степени помешан на контроле, что без труда вижу в нем властного героя дневников. Мысль одновременно возбуждает и пугает, потому что до сих пор неизвестно, где находится Ребекка и что с ней. В глубине души зреет горькое чувство потери: скорее всего она непоправимо пострадала и исчезла навсегда.

Усилием воли прогоняю мрачные мысли и возвращаюсь в галерею. Аманда наводит порядок на рабочем столе и явно собирается уйти.

– Марк ждет в своем офисе, – предупреждает она.

– И где же это?

Аманда ухмыляется:

– Последняя дверь в твоем коридоре. Желаю удачи и искренне надеюсь увидеть тебя завтра.

Настороженно замираю.

– Надеешься?

Она энергично машет обеими руками.

– Нет‑ нет, ты не так поняла. Я вовсе не хотела сказать, что тебя уволят. Имела в виду, что ты еще не передумала здесь работать и утром вернешься. Над тестом ты определенно не убивалась.

Немного успокаиваюсь.

– Обязательно вернусь.

Аманда улыбается и вешает на плечо сумку.

– Хорошо. Отлично. Если хочешь, с удовольствием помогу с ответами на вопросы.

– Разбираешься в вине, опере и классической музыке?

– Ни капли, – со смехом отвечает она. – И даже не собираюсь учиться. Но это не означает, что не могу помочь тебе в занятиях. Почему‑ то кажется, что если ты у нас останешься, будет здорово. Так, спонтанное ощущение.

Улыбаюсь:

– Спасибо, Аманда. Очень ценю твое предложение. Думаю, помощь окажется весьма кстати. Пожалуй, не откажусь.

– Надеюсь, что не откажешься. Значит, до завтра. – Она заговорщицки понижает голос. – Удачи тебе со Зверем. Мы здесь так его зовем – точнее не скажешь.

Смеюсь над прозвищем босса и неохотно направляюсь к двери справа от стола – уже знаю, что она ведет в служебный коридор. С каждым шагом чувство неуверенности усиливается: кажется, что я балансирую над пропастью на канате и того и гляди сорвусь. Стучу в последнюю дверь и слышу низкий голос: Марк приглашает войти. Точнее, приказывает: одного его слова достаточно, чтобы ощутить, кто здесь главный. Да, этот человек умеет властвовать.

Вешаю портфель с ноутбуком и сумку на плечо и толкаю дверь, сожалея, что не догадалась оставить вещи в своем кабинете. Однако первый же взгляд на офис Комптона заставляет забыть о досадном грузе. Овальная комната с массивным стеклянным столом в середине достойна восхищения. На стенах – и справа, и слева – красуются великолепные полотна. Не сомневаюсь, что Марк намеренно вызвал меня, чтобы предстать в блеске богатства и всемогущества – королем, а не простым смертным.

Среди всей этой изысканной роскоши мгновенно бросается в глаза фреска, украшающая полукруглую стену за спиной повелителя. Мастерски написанный силуэт Эйфелевой башни не оставляет сомнений: работа принадлежит кисти Криса Мерита. Значит, когда‑ то эти люди были друзьями, хотя теперь с трудом терпят друг друга.

– Как кофе, мисс Макмиллан?

Заставляю себя оторваться от фрески и посмотреть на Марка. Интересно, как ему удается превратить в команду даже самый простой вопрос? «Не играйте в чужие игры, Сара, и тогда никто не сможет одержать над вами верх». Предупреждение Криса звучит в голове и отзывается в сознании, однако чувствую, что попала в ловушку. Не могу позволить, чтобы меня уволили прежде, чем выясню, что случилось с Ребеккой.

– Кофе замечательный. Спасибо за вторую чашку. Она помогла рассеять винный туман и скрасила недостаток времени.

– Присядьте и расскажите, что успели прочитать и что узнали. – Комптон показывает на ряд коричневых кожаных кресел перед столом, давая понять, что желает видеть меня справа. Тут же возникает стремление сесть слева, тем самым неизбежно вызвав его раздражение. Не могу себя понять: хочу ему угодить? Или нет? В итоге побеждает опыт общения с властными мужчинами, и я выбираю бездействие, потому что знаю: от моей реакции зависит его будущее обращение со мной.

Стою неподвижно, и начальник недоуменно вскидывает брови.

– Неужели я настолько страшен, мисс Макмиллан, что даже не хотите сесть?

Подбородок сам собой поднимается; твердо смотрю в ледяные серо‑ голубые глаза.

– Не до такой степени, как вам бы хотелось, мистер Комптон. Но вот тесты ваши действительно пугают. Предпочла бы готовиться до тех пор, пока смогу произвести на вас по‑ настоящему сильное впечатление. Но в то же время надеюсь недолго ждать допуска к работе с покупателями.

– Далеко не всегда удается получить желаемое, мисс Макмиллан. – Лицо Марка остается бесстрастным, однако голос звучит приглушенно, мягко; уже не в первый раз за сегодняшний день мне мерещится, что говорим мы вовсе не о работе. – Каждое мое действие просчитано на много ходов вперед и имеет определенную цель. Скоро вы это поймете. В пятницу вечером состоится дегустация вин. Поверьте, гостями будут отнюдь не школьники, а богатые утонченные знатоки с изысканным вкусом. Вам предстоит соответствовать обстановке, а потому настоятельно рекомендую сосредоточиться на подготовке.

Утонченные. Слово звучит оскорбительно; не знаю, так ли это на самом деле или подводит воображение, но воспринимаю удар как удар, а вызов как вызов. Давний враг – сознание собственной неполноценности – угрожает поставить на колени. Гнев поднимает свою безобразную голову, но с этим чудовищем справиться проще.

– В таком случае мне лучше немедленно отправиться домой и продолжить занятия. – Каким‑ то чудесным образом голос звучит твердо.

Серые глаза темнеют, сужаются: противник определенно нащупал уязвимую точку. Впредь необходимо следить за своими словами и сохранять хотя бы внешнее спокойствие.

– Известно ли вам, что аукционный дом «Риптайд» регулярно устраивает дегустации совместно с крупнейшими мировыми производителями вин?

Растерянно моргаю.

– Нет, неизвестно.

– Известно ли вам, что мы ежегодно проводим благотворительный концерт в сотрудничестве с лучшими симфоническими оркестрами?

В груди образуется жуткая пустота. Почему же я ничего не выяснила заранее?

– Нет. Нет, неизвестно.

– В таком случае, мисс Макмиллан, теперь вам скорее всего ясно, что я хочу помочь, – заключает он. – Вижу для вас перспективы, далеко выходящие за рамки летнего сезона. Если вас это прельщает, то завтра же можете продавать картины, сколько душе угодно.

Гнев уступает место легкой панике.

– Нет, этого я не хочу. Хочу большего. Знаю, что способна на большее.

– В таком случае доверьтесь мне.

Обескураженная неожиданным поворотом, с трудом нахожу ответ:

– Да. Я… хорошо. Выучу все, что вы задали.

В глазах светится одобрение.

– Умница. На сегодня даю вам отсрочку. Поезжайте домой и занимайтесь. Завтра утром первым делом проверю, насколько мы далеки от цели.

Показывая, что разговор окончен, Комптон тянется к телефону.

– Спасибо, – бормочу едва слышно и в безысходном смятении выхожу в коридор. Непонятно, как я позволила временной работе превратиться в залог новой жизни, но так случилось, и обратного пути нет. Сотрудничество с аукционом «Риптайд», пусть даже в стенах этой галереи, стало бы воплощением самой сокровенной мечты, и я желаю этого больше всего на свете.

Прохожу мимо своей двери и ощущаю запах роз. Вспоминаю, что забыла погасить ароматическую свечу – горит уже несколько часов подряд. Хочу как можно быстрее выйти на воздух, вернуться домой и попытаться понять, что же со мной случилось – и сегодня, и в последнее время, начиная с того момента, как впервые открыла дневник Ребекки Мэйсон.

Торопливо задуваю свечу и замечаю на столе конверт, на котором написано мое имя. Сразу узнаю почерк: много раз видела его в углу картин. Хватаю конверт и бросаюсь к выходу, чтобы не вскрывать его здесь. Прежде чем заглянуть внутрь, необходимо остаться одной.

И вот в машине, заперев дверь и включив двигатель, с волнением смотрю на загадочное послание и сама не понимаю, чего жду. Судорожно отклеиваю клапан, вытаскиваю листок чертежной бумаги, разворачиваю и потрясенно замираю.

Передо мной рисунок, на котором я изображена сидящей за столиком кафе с отрешенным, сосредоточенным видом. В углу, как и положено, стоит подпись художника.

Итак, я вошла в историю в качестве модели Криса Мерита.

 

Глава 10

 

Нельзя думать о каждой вещи, что она принадлежит Ребекке, – так и с ума недолго сойти, внушаю себе, садясь за стол во второй день работы в галерее. К этому выводу я пришла нелегким путем: полночи лежала без сна и смотрела в темноту. В результате с утра чувствую себя изможденной, но по крайней мере больше не стесняюсь назвать этот кабинет своим. Позиция вынужденная и крайне необходимая: иного способа соответствовать суровым требованиям начальника не существует в природе. А главное, после долгих лет неуверенности и трусости не существует другого пути к осуществлению мечты об успешной карьере в искусстве.

Даю себе слово во что бы то ни стало обрести в галерее собственное «я» и основательнее устраиваюсь на рабочем месте. На столе передо мной лежит купленная в душевном порыве толстая тетрадь в богато инкрустированном переплете из красной кожи – несколько минут назад увидела ее в кофейне Авы и не смогла устоять. Надеюсь, что, записывая собственные наблюдения и мысли, наконец‑ то перестану навязчиво думать о Ребекке и ее дневниках или хотя бы пойму, почему и в душе, и в сознании царит хаос.

Достаю красную перьевую ручку, которую тоже только что купила, открываю первую страницу и старательно вывожу: «21 августа, второй день работы в галерее».

Чувство вины теснит грудь. Кладу ручку и говорю себе, что не стремлюсь забыть Ребекку, – напротив, расчищаю к ней путь.

Вздыхаю, снова беру ручку и смотрю на прекрасную кремовую бумагу, однако не вижу ничего, кроме вчерашнего рисунка Криса. Изображенная на нем девушка очень на меня похожа, но все‑ таки это не я. Трудно поверить, что я способна вдохновить знаменитого художника, и в то же время портрет свидетельствует об обратном.

Глубокую задумчивость прерывает телефонный звонок. Снимаю трубку и механически произношу:

– Сара Макмиллан слушает.

– Доброе утро, мисс Макмиллан. – По голосу начальника становится ясно, что он улыбается. Напряжение если и не спадает окончательно, то, во всяком случае, заметно отступает.

– Доброе утро, мистер Комптон.

– Через час я улетаю в Нью‑ Йорк по делам аукционного дома. Вернусь в четверг.

Вот теперь можно вздохнуть спокойно. Свобода! Да. Да. Да.

– Однако это не означает, что вы получаете право весь день болтаться в торговых залах, – дразнит Комптон, словно услышав мою крамольную мысль прежде, чем та успела прокрасться в сознание. Пока не успела, но наверняка бы вскоре явилась – можно не сомневаться. – Не забывайте о пятнице, мисс Макмиллан. Ваша задача – произвести на меня максимально благоприятное впечатление. Надеюсь, вчера вечером вы добросовестно позанимались?

– Очень добросовестно. – Я действительно хочу использовать неожиданный шанс и не собираюсь позволить невежеству преградить и без того тернистый путь к цели.

– Прекрасно. В таком случае зайдите в электронную почту и ответьте на вопросы теста, который я прислал. Проверять и оценивать не собираюсь, по крайней мере сейчас. Это тренировочное задание, чтобы вы могли самостоятельно себя испытать.

Еще одна отличная новость. Радостно улыбаюсь и понимаю, что мое настроение выдает голос.

– Звучит многообещающе.

– Мисс Макмиллан, – строго произносит босс, возвращая к реальности.

– Да, мистер Комптон?

– Желаю хорошего дня.

Раздается щелчок, и трубка умолкает.

 

* * *

 

Два часа спустя, около полудня, чувствую, что если посижу над учебником еще немного, то непременно сойду с ума. Марки вин, названия виноградных плантаций, фамилии производителей сплетаются в один огромный пугающий клубок. Помочь способно лишь верное средство против всех и всяческих жизненных неурядиц. Кофе. Это мой единственный способ исцеления, так почему бы не отдаться во власть божественной силы? К тому же Ава приглашала на ленч. Утром, когда я покупала дневник, хозяйки в кафе не было, да и позвонить она до сих пор так и не собралась. Почему бы не попытаться встретиться прямо сейчас, тем более что не терпится услышать, что она знает о том странном новом мире, где я теперь обитаю… временно? Несмотря на неоднократные попытки самовнушения, все равно не могу поверить, что и кабинет, и работа по праву принадлежат мне. И не смогу до тех пор, пока не выясню наверняка, куда исчезла Ребекка и что с ней происходит.

Выхожу в вестибюль, перекидываюсь несколькими дежурными фразами с Амандой и другими коллегами и с трудом сдерживаю порыв помочь очередному покупателю. Аманда останавливает напоминанием о неминуемом гневе Марка, и я послушно иду своей дорогой – в кофейню. Окидываю беглым взглядом небольшой зал и не могу скрыть разочарования: Криса не видно.

Не задумываясь, сажусь за тот самый стол, где работала вчера. Привычные, хорошо знакомые предметы и действия – в них я найду опору, так же как и в кофе, который собираюсь заказать.

Сижу до двух часов, и за это время не появляются ни Ава, ни Крис. Жадно выпиваю два мокко со сливками и перехожу на черный кофе, однако чувство голода дает себя знать все настойчивее. Надежда на ленч в обществе Авы слабеет с каждой минутой. Единственное, что поддерживает волю в насыщенном кофеином тумане, – это неуклонно растущие познания относительно тех вин, которые в пятницу вечером будут представлены на дегустации.

Парнишка‑ бармен выходит из‑ за прилавка, подливает кофе и с улыбкой поясняет:

– Мистер Комптон велел регулярно наполнять вашу чашку.

Понятно.

Мистер Комптон велел. Изображаю подобие улыбки и благодарю, однако не могу отделаться от неприятного ощущения, что начальник следит даже за тем, что и в каких количествах я пью. Как будто пытается… хм, что? Ответ не заставляет себя ждать: пытается контролировать мои действия. В душе зарождается и стремительно набирает силу опасный смерч. Пристальное внимание такого шикарного мужчины, как Марк Комптон, невероятно привлекательно и сексуально, однако, будь то сексуально или нет, крайне неудобно по целому ряду причин, о которых я предпочла бы умолчать.

Преувеличиваешь значение удобства, кричит откуда‑ то из глубины знакомый голос. Понимаю, что этот внутренний судья – мое собственное подсознание, которое я упорно игнорирую. Правда же заключается в том, что дни мои с момента окончания колледжа проходят в стопроцентной предсказуемости. За исключением времени, проведенного с Майклом. Вот только лучше бы этого времени не было вообще.

Напоминаю себе, что есть в мире иные пути и тропинки, далекие от накатанных дорог. На них не встречаются люди, подобные Майклу… или Марку. Да, действительно. Существуют и другие способы избавиться от надоевшей рутины. Чтобы ощутить остроту жизни, мне потребовалось прочитать чужие слова, проникнуть в душу и сознание незнакомой девушки. До чего же низко, убого, жалко! Закрываю глаза и внушаю себе, что это не ее жизнь. Эта жизнь по праву принадлежит мне.

Постепенно уверенность возвращается; зреет решимость не терять время попусту, а сделать нынешний день шагом к новой, яркой карьере. Открываю глаза, тянусь за книгой, а между делом ловко опрокидываю чашку. Великолепно. Гениально! Кофе растекается по столу, льется на пол и, разумеется, попадает на единственную пару черных туфель, гармонирующих с черной, до колен, юбкой. Щеки мгновенно покрываются стыдливым румянцем и становятся такими же розовыми, как шелковая блузка.

Хватаю сразу несколько салфеток и пытаюсь вытереть стол, чтобы жидкость не проникла в компьютер и не превратила его в жертву неуклюжих, а теперь еще и трясущихся рук. Успешно справляюсь с задачей и опускаюсь на корточки, чтобы привести в порядок туфли и, по возможности, пол.

– Наверное, вот это пригодится.

Знакомый голос рвет на куски мои и без того взбудораженные нервы, а щеки горят так, что из розовых, должно быть, превращаются в пунцовые. Нет, только не это! Господи, не допусти! Он садится на корточки рядом, так что в поле зрения оказываются крепкие бедра и сильные артистичные руки: каждая сжимает по изрядной стопке салфеток. Медленно поднимаю голову и натыкаюсь на прямой взгляд ярко‑ зеленых глаз. Этот талантливый, знаменитый, роскошный мужчина снова сидит рядом со мной на корточках и пытается помочь в очередной нелепой ситуации.

– Просто удивительно, как вам удается появляться как раз в те минуты, когда со мной случается что‑ нибудь постыдное, – сетую я.

Уголки губ приподнимаются, а в глазах появляются желтые точки. Нет, это мерцают золотые искры.

– Считайте это удивительной способностью вовремя приходить на помощь, – негромко уточняет Мерит, подмигивает и принимается невозмутимо наводить порядок. Милостивый Боже! Превратила знаменитого художника в своего уборщика! А он еще и веселится!

Наконец Крис встает и идет к мусорной корзине. Уверенные, по‑ мужски грациозные движения мгновенно очаровывают. Застываю и восхищенно смотрю вслед, пока не прихожу в себя и не начинаю соображать, что сидеть на корточках в юбке неприлично.

Торопливо вскакиваю и поднимаю ногу, чтобы стереть с туфли оставшуюся каплю. Успеваю засунуть грязные салфетки в пустую чашку, и он возвращается. Останавливается рядом – близко, очень близко. Уже знакомый пряно‑ земляной запах волнует и опасно будоражит. Понимаю, что уже люблю характерный аромат этого мужчины и стремительно проникаюсь горячей симпатией к потертым джинсам и громоздким байкерским ботинкам. Сознаю, что при всем желании не смогу забыть, как он придерживал на моих плечах кожаный пиджак, который и сейчас на нем.

– Да, спасибо, – благодарю, хотя почти не слышу собственных слов. – Мне очень неловко.

– Не надо смущаться. – Ласковые глаза напоминают об изумрудной траве, а голос звучит мягко и искренне. – По‑ моему, вы просто восхитительны.

– Восхитительна, – повторяю механически. – Это совсем не то слово, которое хочет услышать в свой адрес девушка. – Так мужчина называет младшую сестренку или ее подружку, с которой и не думает встречаться. Нет, я, конечно, вовсе не рассчитываю, что он когда‑ нибудь захочет встречаться со мной. Сама не знаю, на что рассчитываю…

– В таком случае какое же слово хочет услышать девушка? – Вопрос звучит насмешливо, а в глазах загораются лукавые огоньки.

Красивая. Сексапильная. Хочу, чтобы он считал меня такой, но никогда не осмелюсь произнести вслух ничего подобного, а потому ограничиваюсь малым:

– Не очень неуклюжая.

– Вы не очень неуклюжая. И очень интересная.

– Интересная? – переспрашиваю удивленно.

Какой же смысл вкладывают в это понятие и он, и мистер Комптон? Должно быть, что‑ нибудь из далекого, недостижимого мира искусства.

– Я… что ж, полагаю, «интересная» – в любом случае лучше, чем «неуклюжая». – Не уверена, впрочем, что лучше, чем «восхитительная». Не знаю.

– Кажется, это слово вам тоже не нравится.

– Нет‑ нет. Прекрасное слово.

– Вы вдохновили меня на рисунок.

– Восхитительно интересное и неуклюжее вдохновение, – смущенно комментирую я, однако тут же жалею о собственной бестактности и пытаюсь исправиться: – Большое спасибо. Польщена неожиданным вниманием; открыла конверт и не поверила своим глазам. – Не могу сдержать глупую улыбку. – Теперь у меня есть собственный оригинал Криса Мерита… конечно, если не потребуете рисунок обратно.

Он смеется.

– Разумеется, не потребую. – На миг замолкает, а потом спрашивает: – Вам понравилось?

В голосе и во взгляде промелькнула неуверенность… или мне показалось? Конечно, показалось. Своим творчеством Мерит заработал миллионы; откуда же взяться сомнениям в собственной безупречности, тем более при такой‑ то красоте?

Прижимаю ладонь к гулко бьющемуся сердцу.

– Я в восторге.

К сожалению, тут же выясняется, что сердце – не единственный активно действующий орган. Желудок урчит, причем отнюдь не тихо. А если называть вещи своими именами, то попросту громко. Очень громко. В ужасе зажмуриваюсь и снова краснею.

Крис тихо, дружелюбно смеется.

– Проголодались?

Открываю глаза и смотрю с притворным недоумением.

– С чего вы взяли?

– Так, просто предположил. Страшно хочу есть и мечтаю о приятной компании.

Он улыбается, и теплая улыбка согревает душу. Как же ему удается заполнить собой все окружающее пространство, но в то же время оставить уютное местечко и для меня?

В животе снова урчит, и теперь уже смеюсь я.

– Да, придется признать, что действительно голодна. – Качаю головой. – Вам удалось выведать все мои слабости.

– Если еду считать слабостью, то мне она тоже свойственна. Что скажете о мексиканской кухне? В нескольких кварталах отсюда есть ресторанчик под названием «Диего Мария» – крохотный, но кормят там отменно. Люблю сидеть в патио и делать наброски.

– А вино там подают? – интересуюсь я.

– Скорее пиво и текилу.

– Хорошо. Не хочу видеть названия вин даже в меню – хотя бы в течение часа.

– Марк все еще пытается сделать из вас профессионального сомелье?

– Если вы имеете в виду мистера Комптона, то да.

Крис закатывает глаза.

– Мистер Комптон… тоже мне, важная птица. – Смотрит вопросительно. – Идете в «Диего Мария»?

С улыбкой киваю. Неужели он рад моему обществу? Нет, это глупо. Отметаю нелепые фантазии и стараюсь сдерживаться, чтобы не сиять, как школьница. Еще бы! Собираюсь на ленч вместе с великим Меритом! Возможно, даже смогу расспросить художника о работе. Крис подходит к столу – тому самому, за которым сидел вчера, – и привычным движением вешает на плечо рюкзак; открыть его он так и не успел. С облегчением вздыхаю. Не хотелось бы убедиться, что он снова за мной наблюдал, а я этого даже не заметила.

Быстро складываю вещи в красную кожаную сумку, но взять ее со стола не успеваю. Крис берется за ручку.

– Я понесу.

С сомнением качаю головой:

– Нет, лучше не надо. Боюсь, яркая девчачья сумка испортит богемный образ художника. К тому же она совсем легкая, справлюсь. Но спасибо за заботу.

Крис неохотно убирает руку.

– Если передумаете, с радостью рискну своим богемным образом, о котором до сих пор даже не подозревал.

– Что ж, тогда обязательно сфотографирую вас на сотовый. – Убираю сумку в портфель.

Он коротко смеется, и этот живой, мужественный звук вызывает неожиданно острый отклик и в груди, и… да, во всем теле.

Выходим на улицу. С океана дует свежий, прохладный ветер, и я радуюсь, что утром выбрала блузку с длинным рукавом. Стараюсь сдержать озноб, чтобы Крису снова не пришло в голову предложить свой пиджак, хотя сама по себе идея неприязни не вызывает. Просто не понимаю, что между нами происходит, и опасаюсь, что если опять почувствую тепло его рук, не смогу сохранить ясность мысли.

Идем в сторону ресторана, и я остро ощущаю близость Криса, вижу, какой он большой и сильный. Нервы натянуты, как струны, но вот что удивительно: несмотря на предельное волнение, рядом с Меритом я чувствую себя легко и естественно. И все же не могу избавиться от тени тревоги: почему‑ то кажется, что за внешней простотой и легкими, обаятельными манерами скрывается секрет, разгадать который пока не удается, но очень хочется.

Крис бросает быстрый взгляд.

– Ну и как после школы работается в галерее?

– Отважась на это приключение, меньше всего ожидала, что из учительницы вдруг превращусь в ученицу.

– Настолько уверены в глубине собственных знаний о живописи?

– Да, уверена. В колледже занималась самозабвенно, так что действительно знаю и живопись, и художников. Правда, порой случаются казусы. Вот вас, например, представляла в образе вашего отца.

На губах появляется хитрая усмешка; Крис смотрит с таким выражением, словно в эту минуту его забавляет тайная шутка.

– А сейчас разобрались? – уточняет он и показывает вход в вымощенный черной плиткой дворик ресторана. – Можем сесть здесь, официант подойдет и примет заказ.

Сейчас середина дня, народу немного, и ничто не мешает выбирать между всеми шестью столиками огражденного стальными перилами патио. Сразу направляюсь туда, откуда можно беспрепятственно смотреть на мост «Золотые Ворота», изящно парящий над бесконечным голубым простором. Любоваться сказочным пейзажем не надоедает никогда, но даже в таком компактном городе, как Сан‑ Франциско, увидеть его удается нечасто.

Сажусь и сразу оказываюсь во власти немилосердного бриза. Теперь уже дрожь не скроешь. Поднимаю голову и вижу Криса: он стоит – нет, точнее, возвышается рядом.

– Вам холодно. – Слова звучат как утверждение.

– Нет, ничуть, – настаиваю я. – Мне нравится этот вид. Здесь…

Увы, резкий порыв ветра заставляет умолкнуть.

– Хорошо. – Поднимаю руки, показывая, что сдаюсь. – Признаюсь честно: и в самом деле холодно.

Крис снова удивляет: бережно берет меня за запястье и заставляет подняться. Мы стоим близко друг к другу, почти вплотную, и я теряю способность дышать. Несмотря на холод, под его ладонью вспыхивает пожар и стремительно поднимается по руке, заливая грудь, шею и плечи. Крис не отводит взгляда, и хотя лицо его остается спокойным, между нами натягивается невидимая нить.

Ветер швыряет мне в глаза прядь волос; Мерит отпускает мою руку, бережно поправляет локон и не спешит убирать пальцы со щеки.

– Пойдемте внутрь, там теплее. – Голос Криса так же нежен, как его прикосновение.

Он открывает дверь. Вхожу, стараясь не встретиться с ним глазами и заставить сердце биться в нормальном ритме. В зале приглушенно звучит мексиканская музыка, а из десятка столов занят лишь один.

Крис кивает в сторону эркера, где уютно притаился маленький столик на двоих. Ветер туда не попадет, но можно будет смотреть на океан и в то же время чувствовать себя в изоляции: уголок довольно укромный – во всяком случае, на первый взгляд.

– Люблю это место, – замечает он. – По‑ моему, лучший стол в ресторане. Что скажете?

С готовностью киваю:

– Если принесут несколько острых перцев, чтобы согреться, то ничего прекраснее и придумать невозможно.

– Не осторожничаете в еде? – спрашивает Мерит, ведя меня в эркер.

– Могу с уверенностью сказать, что еда – единственная сфера жизни, где я начисто лишена комплексов.

Он отодвигает для меня стул и озорно улыбается.

– А я могу с уверенностью сказать, что еда – одна из многих сфер жизни, где я начисто лишен комплексов.

Глаза мои округляются прежде, чем удается осознать это, и Крис со смехом добавляет:

– Не беспокойтесь, не собираюсь перечислять другие, если вы хорошенько об этом не попросите.

Прежде чем осмелиться уточнить, что же он имеет в виду, сажусь и с удивлением понимаю, что готова без сопротивления проглотить наживку.

– Такие вопросы задают исключительно со стаканом текилы в руках, вот только в моем случае номер все равно не пройдет: опьянею и не запомню ответ.

Он вешает мой портфель, в который спрятана та самая красная сумка, на спинку стула и словно невзначай проводит пальцами по моей руке. Шелк не в состоянии оградить от сладостного прикосновения. Судорожно вздыхаю и на несколько мгновений тону в зеленых глазах.

– В таком случае никакой текилы, – негромко заключает Крис, садится на свое место и подает мне пластиковое меню.

С радостью хватаю карту и, преодолевая легкое головокружение от откровенного мужского напора, пытаюсь сделать разумный выбор.

– Если вы действительно отважны, могу порекомендовать фахита такос с курицей и огненным соусом.

– Пожалуй, осмелюсь дерзнуть, – соглашаюсь с готовностью.

К столу подходит официантка лет пятидесяти и приветствует Криса по‑ испански. Недостаточно свободно владея языком, по радостной улыбке на круглом симпатичном лице я без особого труда понимаю, что она обожает моего спутника. Ясно также и то, что Крис любит ее ничуть не меньше, а по‑ испански говорит свободно и даже лихо.

Несколько секунд они беседуют; между делом Крис снимает пиджак. Разглядываю татуировку, но рукав мешает разобрать подробности, хотя стиль и яркие краски вызывают любопытство. Кажется… неужели?.. Да. По‑ моему, это дракон.

– Сара! – Крис переходит на английский и прерывает увлекательный процесс познания. – Это Мария, чье имя носит ресторан. А ее сын Диего здесь главный шеф.

Мария смеется дружелюбно и заразительно. Мне уже нравится и само заведение, и его хозяйка.

– Шеф? – шутливо возмущается она. – Ха! Да парень просто работает у меня поваром. Ни к чему раздувать самомнение. Вообразит невесть что и начнет расширять бизнес по всей стране. А мне и дома хорошо. – Она склоняет голову. – Приятно познакомиться, Сара.

– Взаимно, Мария.

Крис берет меню, повторяющее то, которое я так и не успела прочитать.

– Ну что, согласны попробовать фахита такос?

Я энергично киваю:

– Si, dame el fuego, что означает «Да, дайте мне огонь».

Оба смеются.

– Сеньора говорит по‑ испански? – с надеждой осведомляется Мария.

– Очень плохо, – признаюсь я, и она улыбается.

– Заходите почаще, и мы быстро исправим недостаток.

– С удовольствием, – соглашаюсь искренне, потому что чувствую симпатию к этой женщине. Она ко всем относится по‑ матерински, так же, как моя мама.

– Мне «Корону», – заказывает Крис и вопросительно смотрит на меня. – Присоединитесь?

– О нет, – торопливо отказываюсь я. – Чревато нежелательными последствиями. Мне еще работать. – Смотрю на Марию. – Чай. Нет, подождите. Я сейчас и так под кофеиновым кайфом, пора бы спуститься на землю. Лучше воду.

– «Корона» как раз и поможет прийти в себя, – настаивает Крис.

– Сейчас я всего‑ навсего опрокидываю чашки, а после пива и сама начну падать, – сопротивляюсь я. – Нет, нет, для меня это слишком опасно, лучше даже не смотреть в ту сторону.

Мария уходит выполнять заказ, а вместо нее появляется официант: ставит на стол чипсы и сальсу, наливает в стаканы воду.

Жажду узнать о Крисе больше – как о человеке и художнике. Едва остаемся вдвоем, пользуюсь удобным случаем:

– Значит, говорите на трех языках? Если часть года проводите в Париже, то должны знать и французский.

– Je parle espagnol, franç ais, italien, et j’aimerait beaucoup dessinez‑ vous a nouveau. Modele pour moi, Sara.

Французские слова льются с неподражаемой легкостью и звучат так изящно и сексуально, что в горле застревает комок, а по спине бегут мурашки.

– Понятия не имею, что вы сказали.

– Сказал, что говорю по‑ испански, по‑ французски и по‑ итальянски. – Мерит склоняется над столом и пристально смотрит в глаза. – А потом сказал, что очень хочу снова вас писать. Станьте моей моделью, Сара!

 

Глава 11

 

Крис хочет снова меня рисовать? Нет. Не рисовать. Он сказал «писать». Думаю, это подразумевает работу в его студии. От изумления лишаюсь дара речи. Горло пересохло, непослушные губы не в состоянии издать ни единого звука. Глухое молчание в ответ на стресс – реакция новая. Но стоит ли удивляться? У меня две крайности: беспомощная немота или неумолчная бессвязная болтовня – середины не дано. Слегка прищуриваюсь и с подозрением смотрю на Криса, который не сводит с меня глаз, однако не могу прочитать в выражении лица ничего, кроме напряженного внимания. Он ждет. Скажи же что‑ нибудь, молча приказываю себе. Что угодно. Нет! Не что угодно. Что‑ нибудь остроумное и очаровательное!

К счастью, от мучительных поисков достойного ответа спасает появление пива. С губ моих наконец‑ то слетает легкий вздох: Крис по‑ испански беседует с человеком, который принес бутылку. Возвращаюсь к поискам единственно верных слов, однако, так и не успев ничего придумать, оказываюсь вовлеченной в беседу.

– Сара, познакомьтесь с Диего, – приглашает Крис. – Он и есть первая половина названия «Диего Мария».

Пытаюсь сосредоточиться на разговоре с Диего – ровесником Криса, обладателем теплых карих глаз и безупречно ухоженной эспаньолки, однако не могу отвести взгляд от длинных пальцев своего спутника: он методично выжимает в пиво лайм. Наверное, глупо придавать излишнее значение рукам, но, с другой стороны, эти руки наделены особым, редким даром. От близости удивительного человека и – что греха таить – от нешуточного голода начинает кружиться голова, а потому предпочитаю молча слушать разговор и грызть теплые соленые чипсы с сальсой. Диего, кажется, собирается в Париж и спрашивает, где лучше остановиться и куда отправиться первым делом. Крис, в свою очередь, дружелюбно и подробно консультирует. В очередной раз поражаюсь его простоте: известный на весь мир художник‑ миллионер держится без тени высокомерия.

Появляется официант с заказанной едой, и Диего немедленно уступает ему место.

– Жаль, что мало удалось поговорить, – признается Крис. – Я вернулся из Парижа три недели назад и заходил сюда несколько раз, однако Диего застал впервые. – Он кивает в сторону моей тарелки. – Ну и как вам натюрморт?

С удовольствием вдыхаю густой аромат блюда.

– И выглядит, и пахнет поистине божественно.

Он берет лайм и выжимает на край тарелки.

– Попробуйте вот так: будет еще вкуснее.

– Ни разу не добавляла в такос лайм, но с удовольствием рискну.

Следую его примеру и радуюсь смене темы: беседовать о лайме намного безопаснее, чем отвечать на приглашение позировать.

– Прежде чем начнете есть, хочу предупредить: остро означает остро. По‑ настоящему остро. Так что если не уверены в собственных силах, лучше…

Я слишком голодна, чтобы прислушаться к мудрому совету. Подчиняясь опрометчивому требованию желудка, беру лепешку и открываю рот.

– Подождите! – восклицает Крис, однако поздно: остановиться я уже не в состоянии, даже если бы хотела это сделать. А я не хочу.

Огонь обжигает рот и стремительно проникает в горло. Проглотить кусок не позволяет резкое удушье. О Господи! Да, я просила принести огонь, но не в буквальном же смысле! Бросаю лепешку обратно в тарелку, одной рукой судорожно сжимаю салфетку, а другой хватаюсь за горло.

Крис поспешно придвигает свое пиво, и теперь я уже не отказываюсь. С жадностью хватаю бутылку, делаю несколько отчаянных глотков. Помогает. Теперь по крайней мере можно дышать. Пожар понемногу отступает.

– Не надо было говорить, чтобы принесли огонь.

Снова прикладываюсь к горлышку: холодный горький напиток облегчает муки. Сознание постепенно возвращается. Перевожу виноватый взгляд с полупустой бутылки на Криса. Сначала опозорилась, а потом бессовестно выпила его пиво. Ставлю остатки на его половину стола.

– Простите, совсем забылась. – Ну почему, почему рядом с этим человеком я постоянно веду себя по‑ дурацки?

Он улыбается и подносит бутылку к губам. Словно зачарованная, наблюдаю за движением мускулов шеи при каждом глотке. Отлично понимаю, насколько это интимно: вдвоем пить из одной бутылки. На месте его губ только что были мои. Он опускает пустую бутылку на стол и прямо смотрит в глаза. Напряженный взгляд красноречиво говорит, что я не одинока в своих мыслях.

– У вас настоящий талант заставать меня в самых неловких ситуациях, – бормочу хриплым голосом: наверное, подействовала острая пища… или сам факт существования на земле этого человека.

– Я же сказал, что предпочитаю считать это особым талантом вас спасать.

«Меня спасать». Эти слова он произносит уже второй раз; они звучат с особым смыслом, проникают в душу. Тотчас упрямо поднимает безобразную голову давным‑ давно подавленное чувство. Я не нуждаюсь ни в участии, ни в помощи! Разве не так? Но в самой глубине сознания, куда добралось слово «спасение», звучит ответ: «Да, да, да, спасение тебе необходимо! Ты хочешь, чтобы тебя спасали, чтобы заботились о тебе! » Выпрямляюсь и, держа руки под столом, на коленях, переплетаю пальцы. Молча пытаюсь укротить внутренний голос. Нет. Нет. Нет. Не хочу, чтобы кто‑ нибудь меня спасал. Не нуждаюсь в спасении ни сейчас, ни впредь – больше никогда.

Крис показывает в сторону кухни.

– Диего, можно повторить заказ Сары, только без огненного соуса?

После недолгого разговора по‑ испански он снова поворачивается ко мне и пристально смотрит в лицо, словно пытается прочитать настроение. Что ж, желаю удачи! Я и сама не понимаю собственных ощущений.

– Как поживает ваш рот?

Облизываю горящие губы, и он следит за мной темным тяжелым взглядом, от которого становится не по себе.

– Прекрасно, – бурчу в ответ. – Но вашей заслуги в этом нет. Могли бы предупредить, что блюдо зверски острое.

– Ясно помню, что предупреждал.

– Надо было проявить настойчивость. Я же жутко хотела есть.

– Почему в прошедшем времени? Разве чувство голода притупилось?

– Язык обожжен и уже вряд ли когда‑ нибудь вернется в нормальное состояние, и все же, конечно, голодна.

– И я тоже, – тихо, мягко говорит Крис. – Безумно голоден.

В горле пересыхает, теперь уже по‑ настоящему. Куда серьезнее, чем в те несколько раз, когда он заставлял меня испытать что‑ то подобное. В воздухе щелкают электрические разряды; странно, что нет искр. Каждой клеточкой ощущаю настойчивую близость этого человека, а ведь он даже не прикоснулся ко мне. Не помню, чтобы хоть раз в жизни мужчина действовал на меня подобным образом. Не хочу списывать свое впечатление на игру воображения и в то же время не уверена, что действительно готова принадлежать Крису. Еще недавно казалось, что не может быть ни малейшего сомнения, и вот внезапно все изменилось.

Отчаянно пытаюсь перевести разговор на иную тему и хватаюсь за самую очевидную соломинку:

– Ешьте, а то остынет.

– Сеньора. – Диего спешит забрать мою тарелку. – Как вы себя чувствуете? Наш огонь – настоящий огонь. – Он укоризненно смотрит на Криса. – Полагал, что сеньор Мерит вас предупредит.

Крис поднимает руки и пытается оправдаться:

– Эй, я предупреждал!

– Но уже после того, как я откусила! – нападаю, радуясь возможности вступить в коалицию с Диего и доставить мучителю несколько неприятных минут. Может быть, мое смущение слегка притупится?

– До того, как откусили, – настойчиво поправляет Крис.

Диего смотрит на него и огорченно произносит несколько испанских слов, а потом снова поворачивается ко мне.

– Следовало предупредить вас заранее. Искренне сожалею о недоразумении, сеньора.

– Не беспокойтесь и перестаньте извиняться, – требую я. – Чувствую себя прекрасно… ну, или буду чувствовать прекрасно, как только вы оба перестанете разглядывать меня в упор.

Появляется официант, ставит передо мной новую тарелку, забирает у Диего старую и уходит.

– Я велел положить два соуса, на выбор, – поясняет повар. – Зеленый совсем нежгучий, а красный – средней остроты. Ни один не доставит неприятных ощущений.

Благодарно киваю:

– Спасибо, Диего. Я сама виновата: прежде чем наброситься на незнакомую еду, надо было осторожно попробовать. Но блюдо и выглядело, и пахло так аппетитно, что утерпеть было невозможно.

Автор кулинарного шедевра розовеет от смущения, но еще не меньше минуты в тревоге стоит возле стола. Наконец немного успокаивается, уходит на кухню и оставляет меня во власти блестящего, невозможно притягательного художника, который из‑ за моих страданий до сих пор не проглотил ни кусочка.

– Ешьте, пожалуйста, – напоминаю, чтобы переключить внимание. – Теперь уже совсем остыло.

– Сначала попробуйте и убедитесь, что на сей раз все нормально.

– Нет уж, спасибо! – возражаю решительно. – Не собираюсь ничего пробовать, пока вы смотрите и ждете нового провала.

Крис лукаво улыбается:

– А мне нравится смотреть. Вы пробуждаете мое творческое начало.

От напоминания о рисунке бросает в жар.

– Но смотреть на меня и при этом есть самому не удастся.

– Мог бы оспорить утверждение, но чтобы вы наконец взялись за дело, готов прекратить наблюдение и составить вам компанию. – В последних словах прозвучал подтекст… или мне показалось?

– Прекрасно, – соглашаюсь я. – Давайте есть вместе.

Губы его вздрагивают в улыбке, и я улыбаюсь в ответ. Продолжая смотреть друг на друга, берем каждый по лепешке и отводим взгляд только после первого кусочка. В этот раз во рту расцветает божественный вкус, и от удовольствия я издаю звук, похожий то ли на стон, то ли на мычание. Одно из двух: или Диего действительно непревзойденный повар, или я до такой степени проголодалась, что для счастья хватает малого.

Крис невозмутимо проглатывает свой огненный соус и смотрит на меня с выражением, которое нельзя назвать иначе, как голодным.

– Полагаю, подобная реакция означает удовлетворение?

Меня снова бросает в жар, причем в этот раз особенно страдают отдельные части тела – тем более уязвимые, что находимся мы в общественном месте.

– Как вам сказать? – отвечаю, собравшись с силами. – Окончание голодовки можно смело назвать восхитительным. – Осторожно пробую ложкой зеленый соус. – О, и это тоже замечательно! Лучше невозможно представить.

Мерит протягивает мне пиво и предлагает сделать еще глоток, словно хочет напомнить, что мы только что пили из одного горлышка. Смотрю на бутылку и вспоминаю его губы в том самом месте, где лишь недавно побывали мои.

– Нет, спасибо.

Пару мгновений он продолжает держать передо мной пиво, а потом медленно поднимает бутылку и делает большой, неспешный глоток. И снова движение кадыка на сильной шее отдается в глубине моего существа. Что же он со мной делает?

Крис ставит пиво на стол, и я торопливо, виновато возвращаюсь к своим такос. Он следует моему примеру, и в голове снова возникают вопросы, которые мне давно хочется задать. Когда он работает? Где пишет свои картины? Что пробуждает вдохновение? Как выглядит его любимая кисть? Понимаю, что все эти банальности он слышал уже миллион раз и вряд ли захочет обсуждать в миллион первый, а потому молчу.

– Из этого угла очень удобно наблюдать за людьми, – замечает Крис.

Смотрю на мелькающие за окном сценки и думаю о том, какое черно‑ белое существование веду, хотя мечтаю жить ярко. В уютном молчании следим за быстро сменяющимися картинками. Вот проходят, крепко держась за руки, мужчина и женщина. Вот молодая мама безуспешно пытается заставить сынишку надеть куртку. А вот девушка сжимает воротник жакета и, кажется, плачет.

Крис поворачивается ко мне.

– У каждого своя история. В чем же заключается ваша, Сара Макмиллан?

Вопрос застает врасплох, и первым на ум приходит ответ, произносить который вслух совсем не хочется: у меня нет истории; во всяком случае, такой, которой я готова с ним поделиться.

– Я всего лишь простая девушка, а свободное от основной работы время пытаюсь провести ближе к живописи, которую люблю с детства.

– Расскажите о себе что‑ нибудь, чего я еще не знаю.

– Во мне нет ни единой творческой искры, поэтому приходится жить за счет чужого вдохновения.

– Позвольте написать ваш портрет, и вы станете источником этого вдохновения.

Кусаю губы в мучительных сомнениях.

– Не знаю.

– Чего же здесь не знать?

– Ужасно страшно позировать такому знаменитому художнику. Вам наверняка это известно.

– Я всего лишь человек с кистью в руках, Сара. Ничего больше.

– Вы не просто человек с кистью в руках. – Немного опускаю взгляд и впервые замечаю на подбородке шрам: он тянется к уху почти на три дюйма. Интересно, как это случилось? Что за человек скрывается за огромным талантом? Снова смотрю в зеленую глубину глаз, перед притягательной силой которых невозможно устоять. – А какова ваша история, Крис?

– Моя история живет на моих полотнах, где очень хочу видеть вас.

Зачем же так настаивать?

– А можно… подумать?

– Пожалуйста; ровно до тех пор, пока мне будет позволено вас уговаривать.

Пользуюсь удобной зацепкой и задаю жизненно важный вопрос:

– Сколько вы пробудете в городе?

– До тех пор, пока не почувствую, что нужно уезжать.

– Значит, у вас нет определенных месяцев, которые проводите здесь или в Париже?

– Живу там, где считаю нужным, с одним исключением: каждый октябрь обязательно участвую в ежегодной благотворительной выставке в Лувре.

– Там, где хранится «Мона Лиза»! – Даже не пытаюсь скрыть острую тоску. За один лишь взгляд на «Мону Лизу» готова умереть.

– Да. Вы ее когда‑ нибудь видели?

– Ни разу не выезжала из Штатов, а о знаменитых парижских музеях даже мечтать не могла. Если честно, то, кроме Сан‑ Франциско, была только в штате Невада, в родном городке.

– Это недопустимо! Жизнь слишком коротка, а мир слишком велик и полон прекрасных произведений искусства, чтобы не увидеть все, что можно.

– Живопись обладает магическим свойством дарить зрителю впечатления и чувства, которые сам он никогда не смог бы испытать. Я имела счастье видеть Париж вашими глазами. – Вспоминаю фреску в кабинете Комптона, однако тут же умолкаю. Не хочется терять легкий тон беседы.

– Звучит так, словно вы убеждаете себя, что не хотите путешествовать, хотя на самом деле очень даже хотите.

Ой! Едва не вздрагиваю. Опять разговор на острие ножа. Сначала о том, почему и зачем работаю в школе, теперь вот об этом.

– Некоторые из здесь присутствующих не настолько богаты и знамениты, чтобы без конца носиться по миру.

– Ой! – восклицает Крис, вслух повторяя мой тайный возглас. – Больно!

– И очень хорошо, что больно, потому что с вашей стороны было крайне нетактично подчеркнуть, что вы имеете возможность увидеть мир, а я нет, мистер Богатый и Знаменитый Художник.

Крис вскидывает брови.

– Который так круто смотрится в кожаном пиджаке.

– И каким же образом это обстоятельство влияет на ситуацию?

– Могу предложить показать вам Париж.

С сомнением прищуриваюсь. Неужели он только что пригласил в гости? Нет, не может быть. Просто вкладываю в слова несуществующий смысл.

– Париж – слишком смелая заявка. Пока что назначила себе первым пунктом Нью‑ Йорк.

– С какой же целью?

– Реализовать свои возможности. Мистер Комптон считает, что я гожусь для работы с «Риптайдом», поэтому и заставляет зубрить все, что касается вина, оперы и классической музыки.

Лицо Криса остается невозмутимым, однако воздух мгновенно заряжается электричеством.

– Марк сказал, что собирается дать вам работу в аукционном доме?

– Скорее намекнул.

– И каким же образом?

– Общая идея заключается в том, что он видит для меня более далекую перспективу, чем лето в торговом зале, но чтобы ее реализовать, необходимо подготовиться к общению с клиентами уровня «Риптайда». – Хмурюсь, заметив, что собеседник нервно стучит пальцами по столу. – Что? В чем дело? – В этот миг, совсем некстати, звонит мой сотовый. Не сводя глаз с Криса, на ощупь достаю телефон из сумочки. Бросаю быстрый взгляд и морщусь: на экране высвечивается номер Марка. – Это… – не договариваю, чувствуя, что имя начальника прозвучит сейчас неуместно. – Обязательно надо ответить. – Нажимаю клавишу приема и сразу слышу знакомый голос.

– Покинули рабочее место без предупреждения, мисс Макмиллан?

Опускаю взгляд в тарелку, чтобы скрыть от Криса внезапный испуг: начальник даже не пытается скрыть раздражение.

– Решилась на поздний ленч. Шел уже третий час, а я весь день ничего не ела.

– Сейчас уже половина четвертого.

Беспомощно кусаю губы. Проклятие! Разве можно было забыть о времени?

– Как раз собираюсь возвращаться.

– Не тяните, мисс Макмиллан. Аманде необходимо уточнить с вами детали вечера пятницы. Как только придете в галерею, сразу позвоните.

– Да, конечно. Я… – Линия погружается в тишину. Смотрю на Криса.

– Это был Марк, – уверенно произносит он.

Неловко киваю:

– Опаздываю на работу.

Он достает из кармана бумажник и бросает на стол стодолларовую купюру – при том, что его счет вряд ли превышает сорок. Надевает пиджак, а я лезу в сумку, чтобы заплатить за себя.

– Даже не думайте! – рявкает Мерит, мгновенно утратив недавнюю приветливость. Рука моя замирает. Открываю рот, чтобы возразить, но решаю не рисковать. В эту минуту он выглядит злым и… сумасшедшим? Нет, конечно. С какой стати ему сходить с ума?

– Спасибо. – Вешаю сумку на плечо.

Он вскакивает и показывает на дверь. Встаю и беру в руки портфель.

– Вовсе незачем меня провожать.

Глаза смотрят сурово, а губы решительно сжаты.

– Нет, Сара, я вас провожу.

Голос звучит почти так же резко, как только что звучал голос Марка.

В смятении направляюсь к выходу. Крис открывает дверь. Едва не потеряв равновесие, переступаю порог. Что с ним? Откуда эта внезапная смена настроения?

Быстро шагаем по улице, и по сравнению с возникшим между нами холодом океанский ветер кажется почти теплым. Крис упорно молчит, а я понятия не имею, как завязать разговор и стоит ли вообще пытаться что‑ нибудь исправить. Несколько раз делаю вид, что убираю с глаз волосы, и в то же время робко взглядываю на мрачный профиль, однако спутник не обращает на это внимания. Почему он даже не смотрит на меня? Открываю рот, чтобы что‑ нибудь сказать, но напрасно: слова застревают в горле.

Мы уже почти подходим к галерее. Мучительно представляю сухое, враждебное прощание, но в этот миг Мерит хватает меня и втаскивает в нишу соседнего здания. Прежде чем успеваю сообразить, что происходит, оказываюсь прижатой спиной к стене. Крис нависает, вдавливая в крошечное пространство и закрывая меня собой от улицы. Смотрю в пылающие глаза и чувствую, что готова взорваться. Его запах, его тепло, его сильное тело окружают, однако он ко мне не прикасается. А я сгораю от неутоленной жажды.

Он упирается рукой в бетонную стену над моей головой – в тот самый миг, когда я мечтаю ощутить жаркую ладонь на своем теле.

– Вам здесь делать нечего, Сара.

Неожиданные слова подобны удару в грудь.

– О чем вы? Не понимаю.

– Эта работа не для вас.

Качаю головой. Мне здесь нечего делать? В устах признанного художника приговор звучит унизительно.

– Вы спрашивали, почему я не следую зову сердца, почему не иду за мечтой. И вот сейчас я как раз пытаюсь заняться любимым делом. Оказывается, напрасно?

– Не думал, что вы выберете именно это место.

Это место. Не понимаю, что он имеет в виду. Эту галерею? Или этот город? Считает меня недостойной своего круга?

– Послушайте, Сара. – Он смотрит в небо, подбирая слова, а потом снова пронзает нестерпимо острым взглядом. – Я пытаюсь вас защитить. Мир, в который вы случайно забрели, полон мрачных, извращенных, надменных маньяков, готовых играть с вашим сознанием и грубо использовать вас до тех пор, пока душа и разум ваши не превратятся в пустыню.

– И вы – один из этих мрачных, извращенных, надменных маньяков?

Мерит смотрит на меня сверху, и в жестких линиях его лица, в сверкающих сталью глазах я с трудом узнаю того обаятельного человека, с которым только что мирно сидела за одним столом. Взгляд мой скользит, медлит на его губах, и все мое естество неудержимо тянется навстречу. Словно почувствовав этот порыв, он проводит большим пальцем по моему рту. Каждый мой нерв стремится навстречу Крису; с трудом сдерживаюсь, чтобы не прикоснуться, не схватить его за руку. Но что‑ то меня останавливает. Тону в этом мужчине, в его взгляде, в темном, всепоглощающем вихре… чего? Желания, вожделения, муки? Секунды текут бесконечно, и столько же длится молчание. Хочу остановить Мерита, удержать от ответа, но не могу.

– Я еще хуже. – Он отталкивается от стены и уходит. Исчезает. Стою в холодной нише и сгораю от огня, который не имеет ничего общего с острым мексиканским соусом. Ресницы дрожат, пальцы тянутся к губе, которую он только что гладил. Он предупредил, чтобы я держалась подальше от Марка, от галереи, от него самого. Поздно! Отвернуться и уйти прочь уже невозможно. Я приняла решение остаться и спасаться бегством не намерена.

 

Глава 12

 

«Четверг, 12 января 2012 года

В моей комнате повсюду розы; чувствую себя принцессой, нашедшей своего принца на белом коне. Ну, может быть, он не совсем соответствует тому образу, о котором я мечтала с детства, но жизнь вносит собственные поправки. Только что закончила в очередной раз считать вазы – просто не смогла удержаться. Всего насчитала двенадцать, и в каждой – дюжина восхитительных, источающих нежный аромат бутонов. Все они скоро распустятся. И карточка. Блаженно вздыхаю. Карточка – настоящее произведение искусства. Не могу отвести глаз от надписи: «Они такие же изящные, как ты, малышка, и так же готовы расцвести». Как я. Да, чувствую, что розы похожи на меня. Чувствую, что готова расцвести, пойти за ним, куда бы он ни повел. Порой он суров, требователен, но рядом с ним ощущаю себя под надежной защитой. А еще он дарит сознание собственной исключительности. Кажется, я уже готова отбросить страх перед его желаниями и фантазиями и сделать следующий шаг. Мысль о том, что он мой «повелитель», возбуждает необычайно. Он так… могуч.

Знаю, что позволяю страху себя сдерживать, хотя толком не понимаю, чего боюсь. Незнакомых ощущений? Того, что он со мной сделает, если без остатка доверюсь его воле? Желания его эксцентричны, если не сказать больше, и участвовать в его затеях страшно. Что, если он свяжет, а потом сделает что‑ нибудь такое, что совсем мне не понравится? И почему мысль об абсолютной покорности до такой степени заводит? Желания составляют отдельную часть моего существа, которую я не в состоянии понять, но ясно одно: убежать от себя невозможно – точно так же, как невозможно убежать от него. Он нужен мне. Необходим до такой степени, что боль при одной лишь мысли о потере намного острее той, которую он может причинить во время наших безумных игр. Могу…»

 

– Насколько могу судить, вы готовы к сегодняшнему вечеру, мисс Макмиллан?

Сердце подпрыгивает, а взгляд отрывается от одной из первых записей Ребекки – во всяком случае, из тех, что ко мне попали – и скользит к двери, где стоит Марк. Идеальная, почти скульптурная фигура, облаченная в элегантный черный костюм в узкую полоску, заполняет пространство и поглощает воздух. Уже пятница, вторая половина дня, а я не видела его с тех пор, как он уехал из города. Полагаю, чрезмерно бурная реакция на неожиданное появление объясняется несколькими причинами. Крис бесследно исчез. Элла упорно молчит. И даже Ава из соседней кофейни, которая обещала поделиться свежими сплетнями, куда‑ то пропала. Приходится плавать в бассейне с акулами в полном одиночестве; стоит ли удивляться, что внезапное появление главной акулы – Комптона – вызвало немедленный ступор?

Сейчас уже не остается сомнений в том, что Марк и есть герой дневников. Улики неопровержимы. Розы и их связь с коллекцией картин. Властный характер. Богатство, нередко упоминаемое Ребеккой.

И все же пугает и приводит в замешательство вовсе не то обстоятельство, что передо мной стоит сошедший со страниц дневника жуткий Повелитель. Главное – поразительное сходство моего собственного характера с характером Ребекки, присутствие тех же самых качеств, которые толкнули ее в ловушку. Основное среди них – стремление посвятить другого человека в свою жизнь, включая наслаждение и боль. А еще беспредельная доверчивость.

– Ваше молчание, мисс Макмиллан, заставляет нервничать, – выводит из задумчивости требовательный, нетерпеливый голос. – Вы готовы к дегустации?

Только сейчас понимаю, что все это время бесцеремонно его разглядывала, и пунцово краснею.

– Правильный ответ – «да», не так ли? – отвечаю я и слышу в собственном голосе опасение, которое наверняка отражается и на лице. Дегустация не вызывает ничего, кроме тревожного напряжения и страха предстать перед экспертами безнадежной невеждой.

– Именно так, мисс Макмиллан. «Да» – правильный ответ, особенно если учесть, что до начала важного события осталось чуть больше часа.

Нервно облизываю губы и замечаю, что он неотрывно наблюдает за мной. Впрочем, в отличие от Криса, чье внимание волнует и согревает, Марк вызывает лишь неловкость и настороженность.

– В таком случае – да.

– Звучит неубедительно.

Кладу ладони на стол и заставляю себя подняться, чтобы сохранить самообладание и не позволить ему командовать собой. В конце концов, я не Ребекка, а Сара.

– Марк, – начинаю решительно, однако он раздраженно хмурится, и я тут же изменяю обращение. – Простите, мистер Комптон. Хочу быть с вами честной. Не люблю притворяться компетентной в тех областях, где таковой не являюсь. Так вот, вино – чуждая мне тема. – Придется ему это признать. Этот человек несколько дней подряд донимал меня электронными письмами, телефонными звонками и компьютерными тестами, однако сейчас стоит молча. – Беспокоюсь лишь о том, что могу утратить доверие в единственном виде искусства, в котором разбираюсь, – в живописи.

Марк молча рассматривает меня, и в эту минуту чересчур красивое лицо напоминает непроницаемую маску. Реакцию понять невозможно, а в неизвестности время ползет мучительно медленно. Но вот наконец он снисходит до ответа:

– Хотите узнать небольшой секрет, мисс Макмиллан?

Слово «секрет» в применении к Марку способно вызвать множество ассоциаций, однако сейчас почему‑ то представляю одну‑ единственную картину: он затаскивает Ребекку в кладовку, больно шлепает, а потом протыкает соски канцелярскими скрепками. Он наказывал ее и хочет наказать меня. Представляю себя на месте Ребекки, прижатой к стене, и его рядом, вплотную… причем не в первый раз. Образ иррациональный, потому что не испытываю к Марку ни тени вожделения, но временами теряю над собой контроль и падаю в неведомую мрачную пропасть.

– И что же за секрет? – уточняю, с усилием выбравшись из параллельной реальности.

Легкий прищур серебристых глаз подсказывает, что от внимания Комптона не утаилась ни затянувшаяся пауза, ни легкая хрипотца в голосе. Это ему нравится – воспринимаю открытие как пощечину. На столе лежит открытый дневник. Почему же я не подумала, что он может узнать почерк Ребекки, может догадаться, что я читаю ее самые интимные откровения? Скорее всего… скорее всего он все знает. И хочет, чтобы я тоже знала.

– Готовы услышать, Сара?

Сара. Он назвал меня по имени. Интуиция подсказывает, что изменение в отношениях здесь ни при чем. Просто он может обращаться ко мне как пожелает, а вот я обязана неукоснительно соблюдать субординацию. Он – начальник, а я – мелкая сошка.

Сглатываю, чтобы избавиться от неприятной сухости в горле.

– Да, – произношу почти внятно и, несмотря на лаконичность ответа, черпаю в собственном голосе новые силы. Во всяком случае, пока не полностью онемела – и то хорошо. Значит, еще не окончательно попала в плен к этому человеку. «Чего нельзя сказать о твоих мечтах», – ядовито напоминает внутренний голос, и от горькой правды в душе зреет негодование.

– Вовсе не ожидал, что уже сегодня вы сможете разговаривать с экспертами на равных, – торжественно заявляет Марк.

Растерянно моргаю.

– Ничего не понимаю. Вы же велели заниматься и подготовиться к сегодняшней дегустации.

– Всего лишь хотел выяснить, чего вы стоите. Если бы вы не сделали попытку достойно ответить на вызов, то какой смысл предлагать вам большее, когда разумнее ограничиться залом продаж?

Тут же вспоминаю бешеную реакцию Криса на морковку, которой Марк помахивает перед моим носом, – а именно на перспективу работы в «Риптайде». Действительно ли благодетель готов помочь подняться на эту вершину или бессовестно манипулирует… играет с моей мечтой? А может быть, виноват Крис – коварно посеял сомнения в моей душе, и теперь я зависима от его воли?

– Эту неделю вы отработали достойно, – продолжает Марк. – Сегодня разрешаю вам открыто признаться в невежестве. Пусть гости вас учат. Это доставит им ни с чем не сравнимое удовольствие. Вот увидите: все будут радостно есть с вашей милой маленькой ладошки, а вы, в свою очередь, порадуете меня звездными продажами.

С трудом верю, что слышу ту самую тактику, которую несколько дней назад предлагал Крис. Чувства путаются, комкаются, завязываются в тугой узел. Как реагировать, не знаю, и отвечаю на автопилоте, как солдат, всегда готовый подчиниться старшему по званию:

– Я… постараюсь… сделаю все, что могу.

На красивом лице отражается глубокое довольство.

– Жду с нетерпением, мисс Макмиллан. Мечтаю увидеть, на что вы действительно способны. – Губы слегка вздрагивают. – Предполагаю, что награду за блестяще отработанный вечер обсудим завтра.

– А если провалюсь? – уточняю я. – Буду наказана? – Понятия не имею, откуда взялась смелость, но вопрос выскакивает сам собой.

Он прищуривается.

– А вы хотите быть наказанной? – Голос звучит низко, тяжело, но вместо гнева в нем слышится сексуальное начало. Если, конечно, это не иллюзия, порожденная предупреждением Криса в сочетании с моим собственным впечатлением от дневника.

– Нет, – отвечаю твердо, без малейшего сомнения. – Я не хочу быть наказанной.

– В таком случае продолжайте меня радовать, Сара, – мягко замечает он. В тоне этих слов удовлетворение соседствует с укоризной. Не могу не представить, как потом он скажет: «Я предупреждал. Вы знаете, что должны понести наказание».

Комптон отходит от дверного косяка, на который опирался плечом.

– Если вы еще не в курсе, в качестве меры предосторожности по окончании вечера все гости и сотрудники будут обеспечены лимузинами и такси. Ключи от вашей машины необходимо оставить на столе в холле.

– А на чем же я завтра поеду на работу?

– Можете позволить себе заказать такси. – Серебристые глаза темнеют и становятся облачно‑ серыми. – Это очень скромная плата за безопасность. Я забочусь о тех, за кого отвечаю, мисс Макмиллан.

Он поворачивается и уходит.

 

Через сорок пять минут я уже стою в главном зале галереи и тревожусь относительно безупречности расположения салфеток и вилок на одном из нескольких столов, расставленных возле выходящего во двор овального окна. Свет неярок; музыка молчит до тех пор, пока не откроются двери и не заиграет скрипач.

Неподалеку непринужденно беседуют несколько стажеров и Мэри, главный продавец галереи и единственная из всех коллег, кто не проявил ко мне откровенного дружелюбия. Никто не испытывает ни нервозности, ни свойственного мне стремления чем‑ нибудь себя занять. Ну а мои нервы звенят громче, чем знаменитые трамваи Сан‑ Франциско. И это сейчас, пока нет необходимости проявить похвальную осведомленность в винной продукции. Все равно каждую секунду я сдаю один труднейший экзамен, провалить который не имею права. Снова смотрю на девушек: все как одна одеты в переливающиеся коктейльные платья, по сравнению с которыми моя унылая черная юбка и голубая блузка смотрятся по меньшей мере неуместно.

– Выглядишь так, будто готовишься прыгнуть с моста «Золотые Ворота».

Рядом возникает Ральф. Кладу последнюю вилку, оборачиваюсь и вижу, что черный галстук‑ бабочка, в котором он провел рабочий день, уступил место красному.

– Комплименты отлично успокаивают нервы, – отвечаю с грустной иронией, хотя умею по достоинству оценить и чувство юмора, и честность. – И как только ты решился покинуть свой ответственный бухгалтерский пост?

– Если начальнику угодно напоить дорогим вином, а потом еще и отвезти домой, разве можно отказаться? Не переживай: постепенно привыкнешь и научишься любить эти вечера. Капля алкоголя творит чудеса: гости широко открывают свои толстые бумажники, и Зверь приходит в отличное расположение духа. – Он пристально на меня смотрит. – Так. Отвечай честно, почему нервничаешь?

Сосредоточенно поправляю на нем бабочку.

– Видишь ли, меня никто не предупредил, что нужно надеть что‑ нибудь нарядное и легкомысленное.

Взгляд Ральфа скользит в ту сторону, где Мэри что‑ то оживленно обсуждает с Марком, и возвращается ко мне.

– С тех пор как пропала Ребекка, за подготовку персонала отвечает она.

– Пропала? – с тревогой переспрашиваю я.

– Мэри решила, что отсутствие Ребекки позволит ей завладеть вниманием босса, но жестоко ошиблась. – Ральф пожимает плечами. – И вот теперь она переживает глубокое разочарование. Ну и, разумеется, пытается устранить конкурентку. – Он тычет в меня пальцем. – Это ты, золотко.

– Хочешь сказать, что она имеет виды на Марка или на высокий пост в галерее?

– Она имеет виды на него самого, на его деньги и на работу. Марк же едва обращает на нее внимание, тогда как Ребекка была звездой и помогала ему управлять «Риптайдом».

Не могу подавить горькую усмешку. Как бы я ни представляла свои обязанности, все равно была и останусь лишь временной заменой.

– А почему с «Риптайдом» работала именно Ребекка, а не Мэри? – «И почему теперь, когда Ребекки нет, не Мэри, а я? » – По‑ моему, она держится очень уверенно.

– Продавцы ничего не стоят, их всегда легко заменить кем‑ нибудь из толпы стажеров, мечтающих проникнуть в этот бизнес и готовых работать за гроши. В глазах Марка Мэри относится именно к этой категории. – Ральф потирает подбородок и задумчиво на меня смотрит. – А вот ты совсем другая. Марк видит в тебе нечто особенное. Ну а Мэри это чувствует и потому готова втоптать в землю, как окурок.

Вот это да! И кто бы мог представить, что в храме искусства кипят подобные страсти?

– Втоптать в землю? – переспрашиваю испуганно, не на шутку встревожившись за себя, а еще больше за Ребекку.

Ральф комично закатывает глаза.

– Тебя еще никто не упрекал в склонности к мелодраматизму?

– Нет, – отвечаю не очень уверенно и думаю, что до сих пор не приходилось жить чужой жизнью. – А тебе ничего подобного не говорили?

Ральф подмигивает.

– Все вокруг твердят постоянно. А чтобы ты не переживала, могу заверить, что самое страшное, на что способна Мэри, – это мелкие пакости вроде нарушения дресс‑ кода. В душе она – пушистый котенок.

– А кто же тогда я? – Что ж, пушистый котенок должен вполне устроить Марка. Тем более послушный.

– Ты – дерзкая роскошная бабочка, – провозглашает Ральф и смешно дрыгает пальцами в воздухе.

– Я не бабочка. – Забавный жест вызывает смех. – Да и с каких это пор бабочки стали дерзкими?

Мимо проходит официант с подносом: несет вино на сервировочные тележки, которые стоят возле двери в ожидании начала дегустации. Ральф ловко хватает два бокала.

– С тех пор, как появилась ты, – поясняет он и сует бокал мне в руку. – Выпей, а то сжалась, как пружинка. Поможет расслабиться.

По спине пробегает холодок, взгляд скользит в ту сторону, где стоит Марк, – из дерзкой бабочки мгновенно превращаюсь в попавшего в свет фар испуганного оленя. Босс смотрит на бокал в моей руке, слегка приподнимает бровь, а потом благосклонно улыбается и кивает. Итак, я заслужила одобрение, а это означает, что наказания не последует. Прихожу в ужас и от собственных мыслей, и от уверенности в том, что он понимает мою реакцию и наслаждается властью.

Ральф тихо свистит.

– А ты держишь его за яйца, как мало кому удавалось, малышка.

Чувствую, что бледнею.

– Что за дикость! Вовсе не держу его за… нет, я…

– Двери открываются! – провозглашает Аманда из‑ за стола распорядителя. Торопливо проглатываю вино и сую пустой бокал Ральфу.

Примерно через час стою рядом с шестидесятилетним джентльменом, чье резюме, в числе прочего, включает пост главного исполнительного директора одного крупного банка, и мило болтаю о благотворительном показе Рикко Альвареса, на котором он тоже присутствовал. В зале собралось больше пятидесяти человек, не считая официантов, искусно лавирующих среди элегантных вечерних платьев и дорогие костюмов. Между делом удалось продать две дорогие картины, ни одна из которых не принадлежит кисти Криса: по причинам, о которых не хочется думать, стараюсь держаться подальше от его экспозиции.

От винного букета в голове стоит легкий туман. Да, Марк оказался сто раз прав, когда приказал сотрудникам оставить ключи от машин в холле, на столе администратора.

– Итак, дорогая, – продолжает мистер Райдер, бывший главный исполнительный директор, – творчество Рикко Альвареса чрезвычайно меня интересует, но пока не вижу в зале той картины, которую захотелось бы сегодня же повесить над камином. Есть ли возможность организовать частный просмотр наиболее ценных работ этого яркого художника?

– Постараюсь сделать все, что от меня зависит, – уверенно заявляю я, хотя не имею даже отдаленного понятия о границах своих полномочий. – О богатствах нашей галереи вам, несомненно, известно.

– И вы, мисс Макмиллан, несомненно, относитесь к числу самых ценных ее приобретений. – Гость достает из кармана визитную карточку. – Позвоните мне в понедельник, дорогая.

С улыбкой смотрю на его удаляющуюся фигуру и с удовольствием обдумываю возможность увидеть частное собрание Альвареса.

– Надеюсь, очаровательная улыбка означает, что беседа прошла успешно?

Знакомый голос пронзает насквозь. Оборачиваюсь и вижу Криса – бунтовщика в джинсах и кожаном пиджаке среди строгих костюмов и галстуков. Его неожиданное появление действует намного сильнее, чем появление Марка несколькими часами раньше. От одного взгляда нервы восхитительно напрягаются, причем в бурной реакции на грубоватую мужественную красоту я не одинока. Две стоящие неподалеку дамы с восхищением оглядывают Криса и, склонившись друг к другу, живо обмениваются впечатлениями.

– Что вы здесь делаете? – интересуюсь вместо ответа и слышу, что голос звучит обиженно. Да, вопреки логике я рассержена, причем сама не понимаю почему. Впрочем, понимаю! В последний раз он заявил, что мне здесь не место, и в то же время заставил целую неделю ждать встречи!

Крис смотрит мне в глаза; если он и замечает мое настроение, то виду не подает.

– Пришел, чтобы обеспечить вас моральной поддержкой.

– И с какой же стати вам вдруг захотелось меня поддержать? – тут же цепляюсь я, пытаясь подавить восторг: он пришел ради меня! – Вы сказали…

– Отлично помню все, что сказал. – Крис подходит ко мне ближе и берет за локоть. Неожиданное, электризующее прикосновение вызывает немедленный протест: приходится бороться с соблазнительной летаргией, угрожающей поглотить и гнев, и способность рассуждать. Но ведь он велел мне изменить решение! Заявил, что эта галерея не для меня.

Раздражение вспыхивает с новой силой.

– Вы сказали…

– Поверьте, я действительно отдаю себе отчет в сказанном. Да, пытался вас защитить. – Голос звучит мягко и в то же время серьезно… обольстительно серьезно.

Глубоко внутри стягивается опасный клубок; усилием воли сдерживаю взрыв непрошеных чувств, порожденных его словами. Тепло его руки мешает разобраться в потоке ощущений, так что на всякий случай, из осторожности, перехожу на шепот:

– Вы же меня совсем не знаете.

Глаза темнеют; в зеленой глубине вспыхивают золотые искры.

– А если я скажу, что хочу это изменить?

Таких слов я не ожидала, хотя в глубине души надеялась услышать что‑ нибудь в этом роде. Радость, удивление и недоверие вспыхивают мгновенно, а вместе с ними приходит смущение. От одного короткого вопроса нарядная толпа, гул голосов, звон бокалов теряют очертания и исчезают. Смотрю на Криса Мерита, как раба на повелителя, не в силах отвести глаз. Да, он пленил меня, этот человек, этот художник, этот незнакомец, только что признавшийся, что хочет меня узнать. А я хочу узнать его. Да, хочу знать о нем все.

– Тебе, должно быть, известно, что это торжественный вечер и одеться следовало соответственно?

Голос Комптона действует подобно ледяному душу. Оборачиваюсь и вижу, что стальной взгляд сосредоточен исключительно на Крисе. В вопросе начальника сквозит нетерпеливое раздражение, но его тон, кажется, лишь забавляет соперника.

Он убирает пальцы с моего локтя и опускает руку.

– Воплощение художественной натуры. Разве не это качество ты ценишь во мне столь высоко?

Губы Марка презрительно сжимаются.

– Предпочитаю, чтобы художественная натура воплощалась на холсте.

– Или на твоем банковском счете, – шутливо бормочет Крис, однако подтекст читается явственно и служит достойным ответом.

– Простите, пожалуйста…

Разговор прерывает супружеская пара средних лет; мне уже приходилось беседовать с обоими, причем разговор получился не самым дружеским. Сейчас, впрочем, они не считают нужным скрывать острый интерес к Крису. Особенно возбуждена дама.

– Вы и есть Крис Мерит? – спрашивает она, едва не задыхаясь от счастья, хотя всего лишь пятнадцать минут назад вела себя со мной претенциозно, если не сказать – грубо.

В течение нескольких грозовых секунд художник выдерживает взгляд владельца галереи – чего поклонники, разумеется, не замечают – и оборачивается.

– Как правило, отзываюсь именно на это имя, – отвечает он с поистине неотразимой улыбкой.

– Ах, Господи! – восторженно лепечет дама. Кокетливо убирает со лба рыжую прядь и протягивает руку. – Обожаю ваше творчество!

Стараясь не встречаться взглядом с Марком, словно чем‑ то провинилась, наблюдаю, как Крис запросто беседует с супругами. В конце концов мужу удается вырвать ладонь художника из цепких когтей жены и пожать ее самому, после чего он с той же целью поворачивается к Марку.

– Право, мистер Комптон, вы отлично умеете приятно удивлять своих гостей. Отныне можете считать нас самыми верными клиентами.

Крис смотрит на Марка, и даже в профиль заметно, что он с трудом сдерживает улыбку.

– Я с радостью принял приглашение на сегодняшний вечер, – поясняет он, – но с одним непременным условием. – Поклонники с нетерпением ждут продолжения, а Марк опасается подвоха, хотя умело скрывает напряжение. – Меня непременно должно ждать пиво «Корона». – Он снимает кожаный пиджак – очевидно, давая Марку понять, что остается надолго, – и официант тут же его забирает. – Марк знает мой вкус.

Супругам шутка явно по душе: они дружно смеются и выжидающе смотрят на хозяина вечера. Пытаюсь понять, что для него обиднее – обращение по имени или разговор о пиве.

– О, пожалуйста, – умоляет дама, – принесите пива и нам тоже. Подумать только: можно будет рассказывать друзьям, как на дегустации вин пили пиво с самим Крисом Меритом!

– К сожалению, – невозмутимо отвечает Марк, доказывая способность держать удар, – «Корона» у нас уже закончилась. – Он делает знак официанту. – Однако могу предложить прекрасное вино.

Крис не настаивает на пиве, которое на самом деле вряд ли хотел, и скоро все мы поднимаем бокалы.

– За картину Криса Мерита, с которой надеюсь отсюда уйти, – провозглашает тост дама.

– Поверить не могу, что вы просили пива, – шепчу я Мериту в тот момент, когда он забирает у меня бокал.

– И все же поверьте, детка. Я – бунтовщик с идеей. – Он передает бокалы официанту.

– В чем же заключается идея? – уточняю я, пока Марк беседует с супругами.

– В данный момент, – отвечает Крис, – в вас.

От неожиданности открываю рот, однако громкий смех эмоциональной поклонницы привлекает внимание окружающих, и неожиданно мы оказываемся среди гостей, каждый из которых мечтает познакомиться с мистером Меритом. Крис любезно беседует с ценителями живописи и – что приятно удивляет – представляет меня каждому, с кем знакомится сам.

Проходит не меньше часа, но Крис все так же внимателен и ко мне, и к посетителям. Работы его раскупают охотно и энергично, что, впрочем, отнюдь не мешает продолжению дегустации. С каждой минутой все серьезнее задумываюсь о том, что пришла пора научиться пить как можно меньше, а лучше и совсем не пить. Чувствую, как пьянею, и очень хочу есть.

Комптон присоединяется к небольшой группе, с который мы беседуем, и Крис тут же пользуется моментом:

– Есть минутка?

Марк склоняет голову:

– Для звезды вечера готов сделать все, что угодно. – Утверждение вполне соответствует действительности: Крис и вправду «звезда вечера», и все же в тоне Марка слышится ирония.

Комптон поворачивается и уходит. Жду, что Крис пойдет следом, однако он хватает меня за руку и ведет за собой.

 

Глава 13

 

Слишком остро ощущаю, как мягкая теплая ладонь сжимает мои пальцы. Мы идем вслед за Марком – точнее, Крис тащит меня силой. В его прикосновении ощущается жажда собственности, и от этого я кажусь себе призом в состязании двух непомерных мужских самолюбий. Честно говоря, сравнение не радует, а если точнее, то готова рвать и метать от бешенства.

– Что вы делаете? – возмущенно спрашиваю я Мерита, пытаясь вырвать руку.

Не замедляя шага, он бросает на меня быстрый взгляд.

– То самое, зачем сюда явился. Защищаю вас.

Что еще за новости? Откуда вдруг взялось это непонятное помешательство на защите? Только множество людей вокруг и правила приличия не позволяют мне потребовать остановиться сию же минуту, выдернуть руку и начать выяснять, что же все‑ таки происходит. Лихорадочно пытаюсь придумать какую‑ нибудь уловку, чтобы не оказаться за закрытой дверью кабинета босса, в самом пекле военных действий.

К счастью, до своего кабинета Комптон не доходит, а медлит в центре зала, в стороне от группы гостей, занятых дегустацией и обсуждением напитков. Но даже здесь, чтобы не быть услышанными, придется говорить вполголоса. Крис тоже резко тормозит, не оставляя мне выбора: мои пальцы все еще крепко зажаты в его ладони.

– Сегодня я пришел сюда специально, чтобы поддержать Сару, – объявляет он без предисловий. – Считаю, что она должна получить комиссионные за продажу моих работ.

«Что? – мысленно кричу я. – О Господи, этого не может быть! »

– Мы с мисс Макмиллан обсудим размер компенсации без свидетелей, – не глядя на меня, возражает Марк ледяным тоном. Сердце уходит в пятки. Все, увольнение неминуемо.

– Прекрасно, – соглашается Крис, – но только с одним условием: результат ваших переговоров должен включать двадцать пять процентов от сегодняшней суммы.

И само требование, и фантастическая цифра просто нелепы. Однако уже спустя секунду понимаю, что может означать этот спектакль, и испытываю откровенный ужас. Крис хочет убрать меня из галереи! Несколько дней назад приказал уйти, а я не послушалась, и вот теперь он решил действовать сам. Но почему? Почему ему так важно лишить меня этой работы?

Комптон даже не пытается скрыть раздражение. Одно из двух: или начальник решил уволить меня немедленно, здесь и сейчас, или планирует сделать это в ближайшем будущем. Неожиданно он шокирует заявлением:

– Двадцать пять процентов ваши, мисс Макмиллан. Однако повторяю: все последующие вознаграждения будут обсуждаться исключительно в личной беседе или не будут получены вовсе. Понятно?

Безмолвно моргаю, но все же умудряюсь подсчитать: двадцать пять процентов от примерно трехсот тысяч, за которые сегодня ушли картины Криса. Не может быть, чтобы Марк только что согласился заплатить мне семьдесят пять тысяч долларов.

– Мисс Макмиллан, – рявкает он, – вам все ясно?!

– Да. – Ответ дается с трудом. – Да. Я… конечно, все понятно.

Комптон смотрит на Криса.

– Если других вопросов нет, то мне пора возвращаться к клиентам. И мисс Макмиллан, кстати, тоже. – Он не ждет, появятся ли другие вопросы, а решительно поворачивается на каблуках и уходит, предоставив мне переживать случившееся. Адреналин захлестывает, а гнев не умещается в груди, мешая дышать.

Поворачиваюсь к Крису и мучительно пытаюсь говорить тихо: вокруг люди, надо вести себя сдержанно.

– Что вы наделали? – Слова звучат подобно змеиному шипению. Как можно незаметнее тяну ладонь из его крепких пальцев, однако хватка у художника железная.

– Ничего особенного. Всего лишь позаботился о том, чтобы вы не превратились в рабыню.

– Спровоцировав увольнение? – Снова дергаю руку, на этот раз сильнее. – Отпустите немедленно!

– Вас не уволят.

– Отдайте мою руку, – цежу сквозь зубы.

Он недовольно поджимает губы и неохотно выполняет требование.

– Вас не…

Быстро ухожу и сразу сворачиваю влево, к роскошным туалетам для гостей – надо срочно где‑ то спрятаться, чтобы не опозориться и не разреветься на глазах у всех. Вообще‑ то я совсем не плакса. Никогда не видела в слезах особого смысла, но Крис только что жестоко разбил главную мечту всей моей жизни. Так хотелось верить, что удастся закрепиться в галерее, найти свое место в прекрасном мире живописи. Что знаменитый, всеми признанный художник заинтересовался мной… а оказалось, что он всего лишь хотел меня уничтожить. Я растеряна и подавлена. Больно, очень больно, и эту боль доставил самый обаятельный человек на свете.

Сворачиваю за угол, вхожу в коридор и тут же натыкаюсь на Криса. Он прижимает меня к стене, закрывает сильным телом, берет в плен.

Рука инстинктивно поднимается к его груди, как всегда, обтянутой футболкой. Понимаю, что эта попытка воспрепятствовать прикосновению Мерита – не что иное, как ответ на физическую близость человека, который только что предал.

– Снова загнали в угол, чтобы унижать и запугивать?

– Вовсе не собираюсь ни унижать, ни запугивать. Повторяю: хотел вас защитить, Сара. – Горячие ладони сжимают мою талию и прожигают насквозь, рождая мгновенную реакцию. Накрываю его руки своими, чтобы контролировать развитие событий, однако напрасно: теперь мои ладони лежат на его ладонях, а его ладони по‑ прежнему остаются на моей талии.

– Можете называть свой поступок как заблагорассудится, но вы не имели права делать то, что сделали.

– Марк должен понимать, что ему не удастся манипулировать вашей мечтой. Деньги и неограниченные возможности в виде картин – серьезный аргумент в борьбе за независимость.

Объяснение моментально прогоняет гнев, а ему на смену приходит недоумение. Поступки и слова Мерита то и дело вступают в противоречие.

– Почему вы стараетесь помочь? Сами же сказали, что это не мой мир.

– Потому что не намерен наблюдать, как чудовище вас уничтожит.

Вспоминаю недавние слова Криса, сказанные возле другой стены, и начинаю осознавать, что он стремится убрать меня вовсе не из профессии в целом, а только из конкретной, отдельно взятой галереи.

– Потому что Комптон – мрачный, извращенный, надменный маньяк, готовый подчинять себе мою волю и пользоваться этим до тех пор, пока душа и разум не будут порабощены?

– Совершенно верно.

– И все же вы еще хуже?

Он каменеет и на миг опускает глаза, но тут же парализует меня испепеляющим взглядом.

– Так и есть, Сара, а потому бегите прочь отсюда как можно дальше и быстрее. Я должен отступить и отпустить вас.

– Так почему же не отпускаете? – спрашиваю шепотом.

Он смотрит не отрываясь, и в глубине зеленых глаз пылает неизбывное, покоряющее вожделение. Кладет ладонь на живот… горячее прикосновение рождает трепет, и он не может не чувствовать ответа моего тела.

– Потому что, – бархатный голос обволакивает, а ладонь медленно скользит вверх, – никак не могу перестать думать о вас, о бесконечных прикосновениях, о дерзких ласках…

Его ладонь замирает в ложбинке груди, и соски мучительно ноют, умоляя продолжать. Бесцеремонность Криса распаляет страсть, пробуждает темное естество, отказывающееся подчиняться морали скромной, добродетельной школьной учительницы. Хочу его здесь и сейчас, любым доступным способом.

Взгляд Мерита опускается к моим губам и медлит. Понимаю, что он собирается меня поцеловать, и мечтаю об этом поцелуе так, как ни разу в жизни ни о чем не мечтала.

– А ты на самом деле такая вкусная, какой кажешься? – спрашивает он, но не позволяет ответить.

Пальцы внезапно вплетаются в волосы, а губы берут в плен рот. Покорно уступаю натиску, отдаюсь на волю всесильного повелителя. Таю, оплываю, как свечка, блаженно ощущаю властную близость требовательного мужского естества. А когда язык Криса раздвигает мои губы в долгой дерзкой ласке, я еще острее ощущаю его голод, его страсть. Поцелуй исполнен жажды обладания, а ладонь прижимается к моей спине еще крепче, еще интимнее. Тону в щемящей боли, не в силах противостоять обаянию человека, которого совсем не знаю. Он говорит, что защищает меня. Утверждает, что опасен. Разрываюсь на части; знаю, что потом буду злиться, но не могу объяснить себе почему.

Откуда‑ то издалека, словно сквозь густой туман, доносятся голоса. Осознаю, что через несколько секунд нас могут застать на месте преступления, однако не чувствую ни опасности, ни страха. Хочу, чтобы поцелуй длился вечно, но Крис отстраняется и прижимается губами к уху. Нежно гладит по волосам, согревает дыханием шею.

– Беги в свой туалет, детка, пока нас не застукали.

Что за магическая сила таится в этом человеке?

Снова обхватив ладонями мою талию, прикрывая собой от посторонних взглядов, он поворачивает меня к двери и целует в шею; по‑ прежнему, хотя теперь уже другой частью тела, ощущаю силу мужского желания.

– Мне абсолютно безразлично, кто и что о нас подумает, но не хочется ставить тебя в неудобное положение.

Голоса приближаются, на кафельном полу гулко отдается стук высоких каблуков. Реальность надвигается неумолимо. Не обернувшись и не взглянув на Криса, скрываюсь за дверью.

 

Прячусь в кабинку, чтобы дождаться, когда уйдут посетительницы. Сажусь на крышку унитаза и пытаюсь вызвать в душе раскаяние, а в сознании – тревогу и страх потерять желанную работу, но вместо этого плотнее сдвигаю ноги и заново ощущаю каждое прикосновение Криса. Вот неопровержимое доказательство его полной, неделимой власти! Он говорил, что хочет защитить, но вел себя так, словно демонстративно заявлял на меня свои права. Рука, сжимавшая мою ладонь на глазах у Комптона, безапелляционное требование выплатить баснословные комиссионные, бесстыдные ласки возле двери в туалет, безумный поцелуй.

Проходит не меньше пяти минут, пока женщины наконец не перестают щебетать и не освобождают территорию. Выхожу из кабинки, смотрю в зеркало и с трудом себя узнаю: волосы растрепаны, губы распухли, глаза потемнели от неутоленного желания.

За дверью снова раздается стук каблуков, и сердце неприятно вздрагивает. Я еще не успела придумать, как вести себя с Крисом и что вообще делать там, среди людей, но оставаться в дамской комнате и привлекать тем самым к себе внимание не хочу. Торопливо приглаживаю волосы, бросаюсь к двери и тут же останавливаюсь как вкопанная.

– Ава, – произношу растерянно.

– Сара! – радостно восклицает хозяйка кофейни, и я оказываюсь в крепких объятиях. – Так хотела попасть на дегустацию пораньше, чтобы не разминуться с тобой!

Осматриваю коридор поверх ее плеча, однако Криса не вижу. Успокаиваю себя тем, что он где‑ то здесь, просто соблюдает необходимую осторожность.

Ава выпускает меня на свободу. Отступаю и замечаю, что длинные черные волосы уложены восхитительными локонами, а облегающее красное платье выгодно подчеркивает соблазнительную фигуру.

– Выглядишь сногсшибательно!

– Спасибо. Никогда не отказываюсь от возможности показать себя в выгодном свете, но сегодня едва успела переодеться. Только что прилетела.

– О? И откуда же?

Она лукаво улыбается:

– Небольшое романтическое путешествие. Это было сказочно! Послушай, я не хочу, чтобы Марк злился. Знаю, что сейчас тебе надо работать, но как насчет ленча в понедельник?

Марк. Она так легко, привычно назвала по имени нашего великого и ужасного повелителя. Что бы это значило?

– Буду рада пообщаться, – соглашаюсь с готовностью и напоминаю себе, что Ава в галерее не работает, а потому вовсе не обязана ни соблюдать субординацию, ни следовать правилам строгого корпоративного этикета.

Назначаем время встречи, и я выхожу в зал. Нервно оглядываюсь в поисках Криса, но его нигде нет. Мэри обслуживает покупателя, а Аманда и остальные сотрудники стоят возле двери и провожают гостей. Быстро подхожу к группе задержавшихся клиентов и стараюсь отвлечься от неприятных мыслей. Не удается. Крис ушел. Использовал меня, чтобы доказать Комптону собственное превосходство, раздразнил, возбудил, поцеловал и бросил. Чувствую себя униженной и снова начинаю закипать от злости. Последний из клиентов приглашает продолжить дегустацию; с горя соглашаюсь. Какая теперь разница, сколько пить? Все равно со дня на день уволят. К тому же только что меня использовали, оскорбили и довели до исступления в коридоре, вовсе не предназначенном для фривольных свиданий. Да и за руль садиться не придется – сегодня всех развезут по домам. Черт возьми, так что же мешает хотя бы под конец вечера забыть об умеренности?

Но вот гости наконец расходятся. Беру жакет, сумочку и вместе с коллегами выхожу на улицу, где уже ждет вереница такси. Голова кружится, к горлу подступает отвратительная тошнота. Разговаривать ни с кем не хочется, и уж точно не хочется встречаться ни с Меритом, ни с Комптоном. Впрочем, Криса опасаться не стоит, потому что его все равно нет, а вот Марка обойти не удается, поскольку он стоит у порога и ведет с Авой напряженный разговор – если, конечно, выпитое мной вино не искажает восприятие, что не исключено. Возможно, они всего лишь дружески болтают. Ха! Зверь не из тех, с кем можно дружески поболтать. Скорее его стихия – кнуты, цепи и слова типа «порадуй меня, малышка». Ах, Боже мой! Вино окончательно одурманивает меня, и теперь в голову лезут всякие глупости. Осмелев от последствий дегустации и чувствуя себя дерзкой прекрасной бабочкой, решаю, что пора отправиться домой, но прежде хочу получить ответы на все свои вопросы.

Держусь на ногах не очень уверенно, но все же целеустремленно направляюсь к Комптону – терять уже все равно нечего. Одним лаконичным взглядом босс приказывает Аве удалиться, и она тут же подчиняется, не забыв помахать мне на прощание. Да, весь мир беспрекословно вращается вокруг этого человека. За исключением одного‑ единственного художника.

– Я уволена? – Без обиняков спрашиваю босса, не забыв удостовериться, что рядом никого нет. В трезвом состоянии разговор наедине не доставил бы ни капли радости, но сейчас мне и море по колено.

Комптон складывает руки на широкой груди и рассматривает – как? С интересом? С раздражением? Понять невозможно.

– А с какой стати вы должны быть уволены, мисс Макмиллан?

– Из‑ за претензий Криса.

– Сегодня Крис принес нам обоим кучу денег. Делать деньги – отнюдь не преступление. Вот если бы вы намеренно использовали мистера Мерита в качестве орудия манипуляции, тогда другое дело. Но на подобную хитрость вы не способны, правда?

– Не способна, – отвечаю честно и осмеливаюсь ступить на территорию, которую в нормальных обстоятельствах обошла бы стороной; но последние несколько дней далеки от нормальных. – К тому же не собираюсь участвовать в вашем поединке под лозунгом «Чей меч больше? ». Петушиные бои – не мое амплуа. Хочу одного: выполнять свою работу и делать это хорошо.

Комптон негромко смеется – впервые на моей памяти. Не знаю, хорошо это или плохо – под винными парами нечаянно развеселить того, кого невозможно развеселить в принципе.

– Разумное решение, мисс Макмиллан. Как только проспитесь, сразу продолжайте занятия. В понедельник устрою вам экзамен.

Открываю рот, чтобы возразить, и босс тут же поднимает бровь. Опыт подсказывает, что поднятая бровь означает строгое предупреждение.

– Обязательно подготовлюсь, – обещаю я и, не попрощавшись, направляюсь к двери.

– Мисс Макмиллан!

Останавливаюсь, как по команде, оборачиваюсь и смотрю с опаской. Неужели избавление не так близко, как я надеялась?

– Перед сном примите таблетку аспирина и выпейте бутылку воды, – приказывает Комптон.

Босс заботится о моем самочувствии и советует, как избежать тяжкого похмелья, а я только что использовала выражение «петушиные бои» в отношении его соперничества с тем, кто страстно меня целовал едва ли не на глазах почтенной публики. Существую в альтернативной реальности.

– Слушаюсь, сэр, мистер Комптон. – Продолжаю путь к двери.

Выхожу в холодную звездную ночь и вижу, как Ральф и несколько стажеров дружно загружаются в такси. Медлю на крыльце и почти не дышу: может, не заметят? Теперь, когда я твердо решила остаться работать в галерее, несдержанность в питии непростительно подрывает профессиональный авторитет, которым я так дорожу. Наконец компания со смехом рассаживается, и дверь машины захлопывается. Здесь бы вздохнуть с облегчением, но не тут‑ то было: внезапное предчувствие заставляет повернуться и посмотреть налево.

Сердце подпрыгивает и замирает: Крис, снова в своем неизменном кожаном пиджаке, стоит, небрежно прислонившись к шикарной спортивной машине. «Порше‑ 911» черного цвета. То, что это именно 911, знаю точно: по иронии судьбы отец никогда не ездил, да, должно быть, и сейчас не ездит ни на чем другом. Рядом со своим импозантным владельцем «порше» выглядит на редкость впечатляюще. Вот уж не думала, что случаются такие совпадения! У меня с этой машиной связана своя история.

Крис с улыбкой оглядывает меня с головы до ног и обратно: в цели его появления сомневаться не приходится. Он заявил, что пришел на дегустацию ради меня, а в итоге я оказалась разменной монетой в войне мужских амбиций.

Иду к нему, из последних сил стараясь твердо держаться на ногах. Не понимаю, почему вдруг решила найти истину в вине, хотя никогда много не пью. Не отводя глаз, жадно лаская взглядом, Мерит внимательно следит за каждым моим шагом. Вспоминаю прикосновение горячих ладоней, властный поцелуй и всем своим естеством ощущаю: хочу его. Он, конечно, тоже это понимает, но сегодня со мной уже вдоволь поиграли. Вполне достаточно для одного вечера. Нет, поправляю себя. Достаточно для всей оставшейся жизни.

– Ты ушел, – обвиняю, едва остановившись. Ветер волнует, искушает чистым мужественным запахом, и колени, без того слабые, окончательно отказываются держать. Падаю на Криса; чувствую на талии жаркую ладонь, но все равно прижимаюсь к нему всем телом. Смотрю в его глаза и едва не обугливаюсь от вспышки молнии. Все, пропала. Долой лицемерную браваду, пусть играет, как считает нужным.

– Но ведь сейчас я здесь, – тихо отвечает он; пальцы на моей талии слегка вздрагивают.

Надо бы его оттолкнуть, но вместо этого хочется прикасаться снова и снова. Крепче вцепляюсь в сумку и пытаюсь раздуть все еще тлеющую обиду.

– А я подумала, что ушел.

– Решил, что тебе будет неудобно в юбке ехать на мотоцикле.

– Мы не договаривались об этом. И вообще ни о чем!

– Собирался тебя прокатить и давным‑ давно вернулся бы, но так спешил, что одному придирчивому полицейскому не понравилась моя скорость. Он простить не захотел, но надеюсь, что ты простишь.

Обида мгновенно улетучивается. Оказывается, парень не только сгонял ради меня за машиной, но даже заработал штраф. Голова отчаянно кружится; чтобы немного прийти в себя, прижимаю ладонь ко лбу.

– Учитывая мое отвратительное самочувствие, должна поблагодарить за то, что не поленился сменить мотоцикл на машину. – Опускаю руку, и она останавливается на его груди. Теперь сердце моего рыцаря гулко бьется прямо под ладонью. А может быть, из‑ за моей ладони? Что, если я действую на этого человека так же, как он на меня?

Поднимаю глаза, встречаю горящий взгляд и понимаю, что не ошиблась. Да, прикосновение не оставляет Криса равнодушным. Этот хладнокровный, уверенный в себе, знаменитый художник реагирует на мое близкое присутствие.

– Полагаю, теперь ты понимаешь, что после твоего ухода я выпила лишнего?

– Догадываюсь. – Он выпрямляется и, чтобы удержать меня, крепко обхватывает мою талию. – Почему бы не поехать куда‑ нибудь, где можно вкусно и сытно поесть? Недалеко есть отличная пиццерия. Любишь пиццу?

Простота решения кажется спасительной.

– Никакого экстравагантного меню. Никаких винных карт. Что‑ нибудь самое простое и незатейливое.

– Значит, пицца, – соглашается Крис и открывает дверь.

Не без труда складываюсь пополам на пассажирском сиденье, а он вдруг присаживается рядом на корточки и кладет руку на колено.

– Пристегнуться иногда не так‑ то просто. – Наклоняется, перекидывает через меня ремень и вставляет пряжку в замок. В темноте смотрим друг на друга. – Мы же не хотим сделать тебе больно, правда?

Нет, не хотим. Но он ведь все равно сделает мне больно, иначе зачем было предупреждать, чтобы спасалась бегством? Наверное, он и сам понимает, что заставит страдать, но мы уже перешли пропасть и сожгли за собой шаткий мостик, по которому можно было бы вернуться.

Крис осторожно гладит меня по щеке, затем встает и захлопывает дверь. Откидываюсь в мягком кожаном кресле и обращаюсь к голове и желудку с мольбой: ради всего святого, только не подведите!

Крис садится за руль. Смотрю на четкий даже в темноте профиль и спрашиваю себя, что мой герой думает о винном подвиге.

– Такого со мной еще не случалось. Никогда не позволяю себе лишнего.

– Золотое правило гласит: никогда не говори «никогда», – наставительно произносит Крис. Поворачивает ключ, и мотор отвечает мягким мурлыканьем.

Смотрю в окно, но ничего не вижу, а думаю о его словах. Ребекка исполняла такие требования своего повелителя, которых прежде не могла даже представить. Интересно, если бы можно было с ней поговорить сейчас, она согласилась бы с Крисом? Повторила бы его фразу: «никогда не говори “никогда”»?

 

Глава 14

 

Крис останавливает «порше» возле зеркального небоскреба всего в каких‑ нибудь четырех кварталах от галереи. Прежде чем успеваю удивиться, что скромная пиццерия выбрала себе столь гламурное место, швейцар уже открывает мою дверь.

– Сейчас я тебя вытащу, – предупреждает Крис, коснувшись моей руки. Не дожидаясь ответа, выходит и исчезает из поля зрения.

Судя по всему, он считает, что пара лишних бокалов превратила меня в беспомощную развалину. Плохо то, что предположение не лишено оснований: сегодняшний вечер ясно доказал, что терять над собой контроль непозволительно. Расплата за слабость неотвратима.

Расстегиваю ремень в тот самый момент, когда Крис появляется рядом. Одергиваю юбку и под его обжигающим взглядом опускаю ноги на землю.

Вижу перед собой его ладонь, сдерживаю дыхание в ожидании прикосновения и опираюсь на сильный локоть. Мерит извлекает меня из салона и жестом собственника кладет руку на мое бедро. Снова мне приходится бороться с вожделением; еще ни разу в жизни мужчина не вызывал у меня желания столь неодолимого и бурного.

Слышу, как за спиной захлопывается дверь машины, и «порше» уезжает без хозяина.

– Как‑ то не очень похоже, чтобы здесь подавали пиццу, – замечаю, не глядя на здание. Внимание неотрывно приковано к Крису.

– До пиццы еще два квартала, – отвечает он. – Если хочешь, пройдемся… а можно подняться ко мне и заказать доставку.

Итак, Крис здесь живет – по крайней мере в то время, когда бывает в Штатах. Что ж, предложение достаточно прозрачное.

Он склоняется и шепчет на ухо:

– Предупреждаю, Сара, я не святой. Если заманю тебя наверх, непременно раздену и оттрахаю так, как мечтаю с первой встречи.

Шокирующие откровенным бесстыдством слова пронзают насквозь. Машинально сжимаю ноги. Значит, он с самого начала меня хочет? А я хочу его. Хочу, чтобы он меня оттрахал. Да‑ да, готова отбросить добродетель и совокупляться до потери сознания, готова отдаться дикой, бесконтрольной страсти, не подвластной ни сомнениям, ни сожалениям. Еще никогда не позволяла себе свободы на грани с распущенностью. Но разве хотя бы раз в жизни мне доводилось испытывать похожие чувства? Невозможно было даже представить, что они могут захлестнуть меня.

Прижимаюсь к груди Криса и запрокидываю голову, чтобы посмотреть в его глаза.

– Если пытаешься меня испугать, то напрасно: все равно ничего не получится.

– Пока не получится, – уточняет Крис с мрачной уверенностью в голосе и во взгляде. Но зерно уже упало в плодородную почву, и остановить его рост не так‑ то просто.

– Никогда, – упрямо настаиваю я.

Он медлит с ответом, а замкнутое лицо в эту минуту напоминает суровую маску: брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Его ладонь медленно скользит по моей, пока наши пальцы не переплетаются.

– Никогда не говори «никогда», – бормочет Мерит едва слышно и ведет меня за собой.

Подходим к автоматически раздвигающимся дверям и здороваемся с человеком в темном костюме, с гарнитурой на ухе и рацией на поясе.

– Добрый вечер, мистер Мерит, – приветствует он и смотрит на меня. – Добрый вечер, мисс.

– Добрый вечер, Джейкоб, – отвечает Крис. – Ждем пиццу, так что не обыскивай посыльного, который ее привезет.

– Только если он не окажется девушкой, – ухмыляется охранник, и у меня возникает чувство, что эти двое знакомы ближе, чем можно предположить, учитывая их положение.

На всякий случай поднимаю руку.

– Привет.

– Мэм, – отвечает Джейкоб, и во взгляде мелькает легкое недоумение, которого я не должна была бы заметить, но все же заметила. Принимаю удивление на свой счет и делаю вывод, что отличаюсь от обычных подружек Криса. Очевидно, он предпочитает пышных блондинок, а в эту категорию я не вписываюсь при всем желании. Ну вот, еще один повод для переживаний. Сержусь на себя: снова сомнения? А ведь несколько мгновений назад чувствовала себя уверенно и свободно.

До лифта всего несколько шагов. Крис нажимает кнопку, и двери сразу открываются. Захожу и смотрю, как он набирает код. Двери бесшумно смыкаются, и он, словно с трудом дождавшись момента, нетерпеливо меня обнимает.

Сую ладони под его кожаный блейзер, прикасаюсь к груди и ощущаю живое тепло.

– Что случилось? – Руки обжигают спину.

Чувствую, как тяжелею подобно созревающей сливе.

– Не понимаю, о чем ты.

– Неправда, понимаешь. Задние мысли, Сара?

Ругаю себя за неумение скрытничать.

– Хочешь, чтобы у меня были задние мысли?

– Нет. Хочу привести тебя к себе и довести до экстаза, причем много раз подряд.

О!.. Да, пожалуйста.

– Хорошо, – шепчу я, – только сначала чем‑ нибудь накорми; так будет надежнее.

На губах появляется улыбка, а в глазах вспыхивает уже знакомый золотой свет.

– И после этого ты наконец сможешь утолить мой голод.

Мелодично звякает колокольчик; двери плавно разъезжаются. Не размыкая рук, Крис тянет меня к выходу, но вместо холла перед глазами возникает великолепная гостиная. Оказывается, в его квартиру поднимается персональный лифт, и сейчас я попаду в его роскошный мир, так непохожий на мой.

Крис выпускает меня из объятий. Взгляды встречаются, и в его глазах я читаю молчаливое приглашение войти по доброй воле, без принуждения. Всего один шаг – и все, принятое решение изменит меня окончательно и бесповоротно. Точнее, изменит меня Крис, но вот как именно, пока невозможно даже представить. Думаю, он тоже это знает, и пытаюсь понять, что он видит такого, чего не вижу я.

Он снова сомневается во мне, как и раньше, в галерее. Неуверенность сквозит в его взгляде, витает в воздухе. Нет, никогда больше не позволю руководить собой, не разрешу диктовать, что можно и чего нельзя делать. По этой извилистой тропинке я уже ходила, а привела она на край пропасти. С трудом тогда удержалась, чтобы не сорваться в бездну, с трудом отдышалась, а теперь начинаю понимать, что забраться в раковину и просидеть всю жизнь, свернувшись калачиком, все равно не удастся; легче от этого не станет. Да и отгораживаться от мира стеной бесполезно – как известно, одна большая страна уже пробовала. Что бы ни произошло в галерее, прятаться я больше не собираюсь.

Поднимаю голову и, не глядя на Криса, выхожу из лифта.

Ступаю на богато инкрустированный, до блеска отполированный паркет и восхищенно замираю. Передо мной необыкновенной красоты гостиная с дорогой кожаной мебелью и мраморным камином в левом углу, а дальше открывается сказочный пейзаж. Вместо стены – огромное, от пола до потолка, окно с видом на город и залив.

Зачарованно иду к манящим огням, к золотистой дымке, обволакивающей Золотые Ворота. Не глядя по сторонам, машинально спускаюсь на несколько ступенек в жилую зону, бросаю сумку на кофейный столик и, положив ладони на прохладное стекло, замираю возле окна.

Недостижимые, мы парим над городом в небесном дворце. Как же, наверное, изумительно здесь жить: каждое утро просыпаться и смотреть в волшебную даль. Огоньки смеются и перемигиваются, как будто радуются, что удалось приоткрыть потайную дверцу в моей душе, о существовании которой я и сама давно забыла.

Комнату наполняют звуки музыки, и в горле застревает комок. Группа «Лайфхаус» поет песню «Сломлен». Крис не может знать, каким глубоким смыслом наполнены для меня горькие слова: «Раскалываюсь на части. Едва дышу. Держусь за тебя из последних сил».

Небесный чертог с окном в нереальный мир, щемящая мелодия, безысходно печальное признание разрывают сердце, и оно начинает кровоточить. Кого я обманывала, отказываясь прятаться? Вылезать из глубокой, тесной норы на свет опасно. Прошлое оживает, начинает пульсировать. Еще несколько секунд, и нахлынут тягостные воспоминания. Отказываюсь слышать и понимать слова песни, отталкиваю боль. Не хочу ничего переживать вновь. Не хочу туда возвращаться! Зажмуриваюсь и пытаюсь забыть о старых ранах. Пусть будет все, что угодно, только не мучительные страдания!

Неожиданно чувствую за спиной присутствие Криса; он бережно снимает с плеч жакет. Нежное прикосновение успокаивает, а стоит ему обнять меня, как невыносимое наваждение, порожденное песней и усиленное винными парами, отступает и медленно рассеивается.

Прижимаюсь к Мериту крепче, чтобы почувствовать каждый его мускул. В любом движении, в любом, даже случайном, прикосновении Криса ощущается сила и спокойная уверенность. Завидую и… острее ощущаю собственное женское начало.

Пальцы – необыкновенные, талантливые, знаменитые пальцы – убирают мои волосы с шеи, губы волнуют воздушным прикосновением. И все же слова песни упорно пробиваются в сознание и бередят рану.

Словно почувствовав мою ненасытную потребность в большем – в чем угодно, лишь бы большем, – он поворачивает меня лицом к себе и жадно запускает пальцы в волосы. Тянет почти до боли, но новое ощущение отвлекает, заставляет переключиться.

– Знаешь, Сара, я совсем не тот парень, которого можно привести домой и познакомить с родителями. – Губы почти касаются моих губ, пряный мужской дух обволакивает. – Запомни это раз и навсегда, потому что изменить ничего невозможно.

В этот момент песня заканчивается; теперь звучит следующий трек с диска «Лайфхаус» – «Издерганные нервы»: «Вижу тебя насквозь, вижу твои издерганные нервы. Стараюсь не чувствовать ничего… ничего из того, что реально».

Горько смеюсь над словами, и Крис отстраняется, чтобы на меня посмотреть. В глубине зеленых глаз приоткрывается тайна, которую я до сих пор не видела, но чувствовала. Он изранен так же, как и я. Мы слишком похожи, чтобы пойти дальше секса. Внезапная догадка странным образом дает ощущение свободы.

Провожу пальцами по щеке Криса и с удовольствием ощущаю шершавую, но совсем не колючую щетину. Сама не знаю, откуда берутся слова, которые я еще ни разу не произносила вслух.

– Моя мама умерла, а отца я ненавижу, так что насчет родителей можешь не беспокоиться. Так же как и тебе, семейные обеды мне не грозят. Единственное, чего хочу, – это быть здесь и сейчас, вне прошлого и будущего. И пожалуйста, прибереги душеспасительные разговоры для той, которой они нужны. Если считаешь меня нежной розой, то глубоко заблуждаешься.

Прежде чем прижимаюсь губами к его губам, успеваю заметить ошеломленный взгляд, но тут же получаю щедрую награду: протяжный стон и требовательную атаку языка. Крис перехватывает инициативу и целует с яростью, неведомой другим мужчинам, но ведь он ничуть не похож на других.

Его язык настойчиво дразнит мой, и я отвечаю на каждое движение, на каждый вызов; выгибаюсь, стараюсь прильнуть доверчиво, пластично, интимно, показать, что я здесь и больше никуда не денусь. В ответ на молчаливое заявление Крис хватает меня за попу, приподнимает и прижимает, неопровержимо доказывая собственную страсть. Радуюсь близости и сгораю от нетерпеливого желания почувствовать в себе его член. Проникаю ладонью в почти не существующее между нами пространство и провожу пальцами по твердой как камень плоти.

Крис прерывает поцелуй и прижимает меня к окну. Понимаю, что довела его до исступления. Я, правильная и скромная учительница Сара Макмиллан! Смотрим друг на друга жадно и в то же время с откровенным вызовом, словно спрашиваем, кто же устоит в схватке.

В глубине сознания зреет страх: окно за моей спиной стеклянное, а стекло имеет свойство трескаться и разбиваться. Крис тоже это знает – темный огонь в глазах опасно мерцает, – но хочет, чтобы я тревожилась и боялась. Угрожает, испытывает, пытается сломать. Почему? Потому что я нарушила его царственное хладнокровие? Потому что действительно верит, что я оказалась не в своей стихии? Возможно, так и есть, но только не сегодня, не сейчас. Сейчас, как поется в песне, раскалываюсь на части, но впервые в жизни не пытаюсь отрицать горькую правду глубоких трещин в душе, а заново их проживаю.

Упрямо поднимаю голову и всем своим видом демонстрирую непокорность, сгорая от нестерпимого вожделения. Крис сжимает воротник моей шелковой блузки и резко дергает. Тонкая ткань жалобно трещит, а пуговицы разлетаются во все стороны. Судорожно вздрагиваю от неожиданности.

Он поворачивает меня лицом к окну и кладет на стекло мои ладони. Не медля ни секунды, расстегивает бюстгальтер и стягивает с плеч вместе с блузкой. Снова прижимается так, чтобы я ощутила мощный напор мужской страсти.

– Подними руки выше, – приказывает Крис не терпящим возражения тоном и заставляет упереться ладонями в хрупкую прозрачную стену. – Стой так, не двигайся.

Пульс бешено бьется, адреналин захлестывает. Мной и раньше командовали, но как‑ то вяло и скучно: «наклонись, дай мне все, что хочу» – примерно такими словами. Напрасно я пыталась убедить себя, что переживаю прекрасные моменты. Ничего подобного. Ненавидела каждую секунду, каждый миг рабства, но терпела. А сейчас все иначе: ново, эротично, неожиданно. Восприятие обостряется, тело пульсирует в предчувствии неведомых впечатлений. Мгновенно воспламеняюсь там, где Крис прикасается, и дрожу от холода там, где его нет.

Убедившись в преданной покорности, он медленно гладит мои руки, проводит ладонями по бокам, по животу. Совсем не спешит, это я изнываю от нетерпения. Когда же наконец он с грубой силой сжимает мою грудь и оттягивает соски, уже не могу унять дрожь. Он повторяет испытание снова и снова, возбуждая волны мучительного удовольствия. Музыка постепенно удаляется, а вместе с ней уходит и прошлое. Остается лишь «блаженство боли». Слова Ребекки всплывают в сознании и на этот раз обретают конкретный смысл.

Его руки внезапно исчезают; задыхаясь от отчаяния, пытаюсь их вернуть.

Крис ловит мои ладони и снова кладет на стекло. Дышит в ухо, прижимается к спине огненным телом.

– Еще раз опустишь, перестану это делать, какое бы блаженство ты ни испытывала.

Вздрагиваю от эротичного приказа и вновь удивляюсь соблазнительной силе нашей игры.

– Не забывай, – предупреждаю я, тяжело дыша и мечтая о новых ласках, – возмездие сродни аду!

Он сжимает зубами мое плечо.

– Жду и предвкушаю, детка, – отвечает хрипло. – Предвкушаю значительно острее, чем ты в состоянии представить.

 

Глава 15

 

Он расстегивает на мне юбку и стягивает на пол.

– Перешагни! – приказывает лаконично.

Остаюсь в черных трусиках и туфлях на шпильке; послушно выхожу из круга условностей и оказываюсь распростертой на стекле, беззащитной перед его фантазиями. Непредсказуемость воли и действий Криса доводит до исступления. Еще ни разу в жизни не испытывала возбуждения столь яркого и дерзкого, никогда не ждала прикосновений с таким болезненным нетерпением. Странно, нелогично! Терпеть не могу подчинения, хотя кто‑ то может сказать, что прошлый опыт свидетельствует об обратном. И все же приказы Криса доставляют ни с чем не сравнимое наслаждение – при том, что в глубине сознания то и дело всплывают страницы дневника. В причинах разбираться не хочется – точнее, не хотелось до этой минуты. До тех пор, пока Крис не распахнул ту дверь, которую я держала закрытой.

– Красавица, – бормочет он осипшим от желания голосом. Руки обвивают бедра, ладони гладят спину, спускаются ниже и ниже, пока не останавливаются между ног. Сильные пальцы сжимают тонкий шелк и разрывают одним движением, лишая последней защиты. Дышу тяжело и неровно, выгибаюсь и прижимаюсь грудью к холодному стеклу. Прикосновение приносит облегчение, но лишь на миг.

Ладонь ложится на спину и удерживает на месте, а пальцы другой руки – о небо! – сжимают интимный уголок там, между ног, и начинают мерно поглаживать.

– Умница, детка, – бормочет он, заставляя шире раздвинуть ноги и дразня набухшую, чувственную плоть. – Уже горячая, влажная. Готова меня принять. Вот такой я хочу тебя. – Ладонь скользит по спине к груди и принимается ласкать соски.

Тону в омуте бесконечных ощущений: он прижимается губами к моей шее, щекочет теплым дыханием, а пальцы и ладонь продолжают свои безжалостные восхитительные игры. И вот я уже стою на краю сияющей бездны, а он еще даже не разделся.

Зубы осторожно прикусывают мочку моего уха и с новой силой распаляют и без того нестерпимое вожделение. Хочу близости до боли, до отчаяния.

– За ночь вылижу тебя всю, с головы до ног, – обольстительно мурлычет Мерит. – Буду сосать грудь, пока не сойдешь с ума от желания; раздвину твои ноги и доведу до безумного экстаза, а потом начну сначала, по кругу. Не поленюсь так тебя затрахать, что забудешь обо всем на свете.

Вместо ответных слов из груди вырывается невнятный стон: этому человеку ничего не стоит перевернуть мой мир и довести меня до исступления. Таю в волшебных руках, извиваюсь, как лиана… но вдруг Крис оказывается рядом и опускается на одно колено. Два пальца проникают в глубину, наполняют, растягивают, словно Мерит умеет читать мои тайные желания. Раздвигаю ноги и начинаю качаться в сладостном ритме. Дыхание вырывается с шумом, но мне уже все равно. Напряжение стремительно нарастает, пока наконец не взрывается фантастическим фейерверком неземного блаженства.

Крис крепко обхватывает и удерживает в объятиях, не позволяя упасть. Время останавливается: чувственные волны постепенно смягчаются, ласки становятся нежнее и спокойнее. Когда же наконец спазм отступает и тело вновь обретает гибкость, Крис, словно гигантский кот, лижет мою ногу, трется небритой щекой, и от эротичного прикосновения потаенная спираль вновь начинает стремительно сжиматься. Этот мужчина непредсказуем: только что жестко, требовательно командовал – и вот уже ласков, нежен и кроток.

– Не двигайся, – снова приказывает он. Быстро встает, снова нависает надо мной, гладит по спине, прижимается губами к уху. – Сейчас войду в тебя со всей нерастраченной силой, а ты стой вот так и не мешай.

– Давно пора, – цежу сквозь зубы.

Тихий рокочущий смех наполняет воздух, эхом отзывается в безвольном, размягченном теле. Но вот прикосновения внезапно прекращаются, и я сразу пугаюсь: а вдруг он пошутил, обманул, бросил? Хочу повернуться, позвать, потребовать продолжения, но вспоминаю приказ стоять так, как стою, с ладонями на стекле, и покорно жду.

И вот с облегчением слышу шуршание одежды, шелест бумаги – не иначе как презерватив. Уже скоро. Скоро он будет во мне. На бедра ложатся теплые руки, раскаленный член прижимается и замирает. Пальцы вновь проникают в горячую влагу, готовя к тому, к чему я и так давным‑ давно готова.

– Пожалуйста, Крис, – молю со стоном.

– Тихо, детка, – отвечает он и наконец‑ то проскальзывает между ног – мощный и твердый, как раз такой, какого жду.

Но он не спешит: дразнит, наслаждаясь томлением истосковавшейся плоти. Должно быть, его желание несравнимо с моим, иначе он не смог бы делать то, что делает. Мысленно клянусь отомстить, причем скоро.

– Возмездие…

Он вонзается остро и глубоко, погружается до основания. Слышу глухой стон, чувствую, как сильные руки приподнимают и крепко держат. В вихре бешеного танца обрывки мыслей и смутные ощущения мчатся по кругу, подчиняясь неопровержимому ритму страсти. Где‑ то далеко‑ далеко, в укромном уголке сознания рождается опасение: выдержит ли стекло вес двух взрослых людей, увеличенный силой давления? Но мне уже все равно. Если суждено умереть, разделим смерть на двоих.

Цветок экстаза начинает стремительно раскрываться, но я сопротивляюсь, стараюсь удержать блаженство предчувствия. Крис атакует, наступает, подталкивает, заставляет шаг за шагом подниматься на вершину – все выше и выше. Слабею с каждой секундой. Замираю, теряю способность шевелиться, а спустя мгновение взрываюсь и рассыпаюсь на бесчисленные осколки.

Сквозь туман доносится звериный рык; Крис вонзается еще глубже и тут же вздрагивает, заканчивая. Хочу разделить с ним наслаждение, как он только что делил со мной, но от слабости до сих пор не владею ни собственным телом, ни разумом.

Какое‑ то время мир вращается вокруг нас, а мы замираем в неподвижности, остаемся во власти бездумного, почти животного удовлетворения. Но вот сознание медленно возвращается, и первое, что я вижу, – это мерцающие в чернильной темноте огни города. Крис все еще во мне, на мне, а его ладони упираются в стекло рядом с моими.

Утыкается носом в шею.

– Как насчет пиццы?

Улыбаюсь:

– Лучше бы сразу две.

– Если у тебя хватит энергии продолжать в том же духе, то готов купить целую дюжину. – Он выскальзывает из моего лона, а меня переполняет тихая гордость.

Переборов страх раздавить хрупкую прозрачную стену, оборачиваюсь, прислоняюсь спиной к стеклу и смотрю, как Крис снимает презерватив и бросает в корзину для мусора. Джинсы его расстегнуты и спущены, но в остальном он полностью одет и даже обут. Гордость заметно меркнет, а собственная нагота кажется неуместной.

– Ты даже не разделся.

Он обнимает, гладит по голове, убирает с глаз волосы.

– Это потому, что из‑ за тебя потерял самообладание, а такого еще никогда не случалось.

В голосе слышится боль, и вдруг кажется… кажется, что сейчас, в этот неуловимый миг, я действительно ему нужна. Может быть, и он мне нужен не меньше. Провожу пальцами по щеке.

– Вся моя заслуга заключается в том, что стояла, подняв руки над головой, и с риском для жизни упиралась в стекло. Собственно, и сейчас делаю то же самое.

– Мы вместе делаем то же самое, – поправляет он. – Не волнуйся, здесь все рассчитано с учетом возможных ураганов, так что стекло нас выдержит.

Кладу ладонь ему на грудь, ощущаю ровные удары сердца и понимаю, что жизнь продолжается. Жизнь рядом с Крисом – ведь это он заставляет чувствовать себя живой. Благодарность переполняет, хочется его позабавить, развеселить.

– А знаешь, у меня ведь есть кое‑ какие комплексы.

Он вскидывает брови и смотрит с новым интересом.

– Да? И какие же именно?

– Ну, например, не могу пойти домой в бюстгальтере и расстегнутой блузке. Ты оторвал все пуговицы.

В награду получаю довольную ухмылку, похожую на ту, которую он подарил у подъезда галереи, возле своего «порше».

– Но в процессе утраты пуговиц жалоб почему‑ то не поступало.

– Я лишилась одежды, так что в качестве компенсации вполне заслужила удовольствие.

Глаза озорно вспыхивают.

– С радостью куплю тебе новую одежду, чтобы можно было повторить эксперимент.

– А пока придется надеть твою рубашку. Нельзя есть пиццу голышом, в одних лишь туфлях на шпильках.

Он снова ухмыляется.

– А что, было бы неплохо.

– Нет‑ нет, ни за что! – Со смехом сбрасываю туфли. – Не уговоришь!

– В следующий раз попробуем, – подмигивает он. По причинам, о которых я уже говорила, упоминание о новой встрече радовать не должно. Даже если не учитывать, что ему придется вернуться в Париж. Даже если не знать, в чем заключается его боль. Крис изранен так же, как и я, – вот почему мы не подходим друг другу. Следующий раз не принесет пользы ни ему, ни мне… если только сегодняшний вечер не потребует продолжения.

Крис на шаг отступает и, к моему удивлению, через голову стаскивает рубашку. О да, здесь есть на что посмотреть! Я знала, что он красив. Знала, что атлетически сложен, но сейчас выяснилось, что каждый дюйм скульптурной мускулатуры слеплен безукоризненно: на помощь щедрой природе пришли долгие часы спортивных тренировок. Наконец‑ то получаю долгожданную возможность рассмотреть причудливую татуировку, покрывающую правое плечо и руку. Вижу грандиозного дракона, изображенного так искусно и убедительно, словно художник рисовал его сам.

– Ну и как я тебе? Сгожусь? – тихо уточняет Крис.

Осторожно прикасаюсь к татуировке, но он тут же хватает меня за руку.

– Если будешь так смотреть, да еще и трогать, то пиццу не получишь. – Подходит и надевает на меня рубашку. Вдыхаю уже знакомый пьянящий запах, закутываюсь плотнее и мечтаю, чтобы это был он сам, а не одежда с его плеча.

– Не уверена, что озабочена пиццей больше всего на свете.

– Хочешь упасть в голодный обморок? Не позволю. – Он приподнимает пальцем мой подбородок и заставляет заглянуть в глаза. – Ну вот, теперь мы оба одеты лишь наполовину. – И шепотом добавляет: – Играем на равных.

На равных? Меньше всего ожидала услышать подобное заявление от человека, который всего несколько минут назад руководил каждым моим движением. Что‑ то здесь не складывается. Обычно власть способна только брать, но не отдавать. Как же ему удается делать и то, и другое? Впервые встречаю такого человека.

– Равенство означает, что теперь я поставлю тебя лицом к стеклянной стене, запрещу двигаться и начну безжалостно соблазнять?

Глаза темнеют; в зеленой глубине вновь загораются таинственные золотые огни.

– Если бы был уверен, что ты готова принять последствия, непременно позволил бы.

Позволил бы? Он позволил бы мне командовать собой?

– Что же это значит, Крис?

Он поднимает руку и проводит пальцем по моей нижней губе. Прикосновение исполнено нежности, и все же за внешним спокойствием ощущается с трудом сдерживаемое, готовое в любую секунду вырваться на поверхность отчаяние. Кажется, я уже почти научилась узнавать это состояние.

– Мог бы многое тебе показать, Сара, но боюсь, что ты тут же убежишь. – В голосе звучит искреннее сожаление.

Он стоит неподвижно, но меня внезапно постигает необъяснимо острый страх потери: хватаю его за руку и подхожу ближе.

– Почему ты решил, что убегу?

– Потому что знаю.

Неужели он думает, что сегодня довел меня до предела возможного? Неужели не видит, что я нуждаюсь в спасении и хочу большего?

– Ошибаешься.

Он качает головой:

– Нет, к сожалению, не ошибаюсь.

Открываю рот, чтобы возразить, но у него в кармане звонит сотовый. Собственно, не звонит, а играет: звучит фортепианная музыка. Готова поспорить на свою любимую машину, что исполняет пьесу его отец. А я сказала, что ненавижу своего отца. И что это на меня нашло? Отец Криса уже умер, но сразу видно, что сын высоко его ценит.

Крис достает телефон и отвечает на звонок – не сомневаюсь, что пользуется удачным поводом прервать разговор.

– Все верно, – произносит он в трубку. – Мою обычную и еще одну. Подождите секунду. – Вопросительно смотрит на меня. – Какую пиццу?

Ему звонят из пиццерии? Я в смятении.

– С сыром.

– Мою обычную, но двойную, – уточняет Крис. – Да‑ да. Спасибо. – Он отключается. – Пицца уже едет.

– Вот что называется настоящим сервисом.

– Они скоро закрываются. Джейкоб зашел, чтобы взять себе, и спросил, звонил ли я.

– Как я уже сказала, это и есть настоящий сервис.

– Мы с хозяином знакомы уже лет десять, а поскольку он держит еще и мясную лавку, куда я частенько захожу, то успели стать почти родственниками. Я у него любимый клиент, потому что ем много и часто. – Крис берет меня за руку и подводит к дивану. – Устраивайся поудобнее. Сейчас принесу тарелки и что‑ нибудь выпить. Будем есть прямо здесь. – Он улыбается. – Конечно, если тебе еще не надоело смотреть в окно.

Качаю головой, сажусь и вздрагиваю: мягкая коричневая кожа кажется холодной и неуютной.

– Это была не самая удачная из твоих шуток.

Крис берет со стола пульт, нажимает кнопку, и газовый камин в правом углу оживает.

– А я вообще большой мастер неудачных шуток.

– Точно. – Согласно киваю и натягиваю коричневый плед. – Это я уже знаю. Например, что означает выражение «человек в одном красном ботинке»?

– Разве тебе не нравится Том Хэнкс?

– Это старый фильм.

– Уважаю классику. – Крис садится рядом, берет другой пульт, снова нажимает кнопку; с потолка плавно спускается огромный плоский телевизор и замирает над камином.

Крис протягивает мне пульт.

– Ключ к моему замку в твоем полном распоряжении.

Рядом с этим человеком мне хорошо и интересно, как не было еще никогда и ни с кем.

– «Человек в одном красном ботинке» – это классика?

– Точно так же, как «Остин Пауэрс».

– «Остин Пауэрс»? – переспрашиваю удивленно. – Только не говори, что любишь «Остина Пауэрса».

– А ты видела этот фильм?

– Честно говоря, от начала и до конца не видела, – признаюсь откровенно. – Но все эти трюки выглядят невероятно глупо.

– В том‑ то и смысл, детка. Отличный способ убежать от реальности. – Он встает. – Пойду за тарелками. – Губы слегка вздрагивают. – Может быть, выпьешь немного вина?

– Нет, – отвечаю твердо. – Вина не хочу.

– А «Корону»?

– Нет. Ни за что. Никакого алкоголя.

– В таком случае могу предложить только воду или «Гаторейд».

– Воду. Никогда не пью калории, которые можно съесть. Так останется больше места для пиццы.

– Понятно, – с улыбкой отвечает Крис. – Чем больше пиццы, тем лучше. Сейчас вернусь.

Забираюсь на диван с ногами и смотрю, как он идет к просторной кухне – сильный, мускулистый, но в то же время легкий и по‑ мужски грациозный. А еще забавный, очаровательный и заботливый – без тени самолюбования, хотя имеет полное право возомнить себя божеством. Этот человек сумел победить самого Марка Комптона, короля самоуверенности, а потом прижал меня к стеклу и овладел с темной страстью, рожденной в неведомой бездне. Этот человек признался, что показал бы мне многое, если бы не боялся, что я убегу. Сгораю от стремления узнать, что это значит, что скрывается в глубине его души. Второй раз за вечер думаю, что мы с ним – две израненные птицы, неспособные принести друг другу ничего, кроме страданий, но уйти все равно не могу. Нет, не так. Дело даже не в том, что не могу. Просто не хочу.

 

Глава 16

 

Крис едва успевает поставить на стол две тарелки и пару бутылок воды, как комната наполняется странным гудением.

– Что это? – спрашиваю настороженно.

– Мой вариант дверного звонка, – отвечает он с мальчишеской улыбкой, которой невозможно было ожидать от мрачного, сосредоточенного волшебника, полчаса назад творившего со мной чудеса. – Даже если посетителю удастся справиться с кодом в лифте, дверь все равно откроется только по моей воле.

– Но это не может быть пицца, правда? Они звонили всего десять минут назад, не больше.

– Да, прошло ровно десять минут, – соглашается Крис. – Скорее всего они приготовили мой обычный заказ еще до звонка. – Он вскакивает и быстро проводит ладонями по джинсам.

– Где ванная? – Я тоже встаю.

Он кивает на дверь возле камина и идет к лифту. Смотрю вслед и представляю, как прореагировала бы, если бы доставила пиццу, а Крис открыл дверь без рубашки. Татуировка. Никогда не отличалась любовью к данному жанру изобразительного искусства, но ничего более возбуждающего, чем его дракон, в жизни не встречала. Или Крис обладает способностью вызывать желание каждой своей особенностью?

Он набирает на электронном замке код, и дверь открывается. Покрасневшей от смущения женщины не вижу, зато слышу низкий голос Джейкоба и волнующий смех Криса. Звук рождает опасные, крайне нежелательные ощущения. Нет, только не это! Не ходи этой дорогой, Сара. Не позволяй себе влюбиться. Это не больше чем приключение, краткий побег от действительности.

Крис поворачивается и идет ко мне с двумя коробками пиццы в руках. В голове пульсирует одно‑ единственное желание – чтобы он снова прижал меня к стеклу и довел до исступления. Да, он умеет соблазнять каждым движением, каждым жестом, каждым взглядом. Не хочу омрачать блаженство мыслями о том, что будет дальше. В объятиях этого мужчины не остается сил ни на что другое, кроме ощущений, которые он дарит. Чувствую зверский голод, но пицца не способна его утолить.

Крис показывает коробки.

– Они прислали две. Если собираешься в ванную, то беги скорее. Поверь, это лучшая пицца на планете – особенно пока горячая.

Широко улыбаюсь:

– На планете?

– Готов поспорить, детка: в Италии я их съел немало.

Со смехом бегу в ванную. Включаю свет и вижу такой роскошный дворец, по сравнению с которым моя вполне приличная авторского дизайна комнатка кажется убогим сараем. Здесь ванна даже утоплена в пол. Внезапно сердце испуганно вздрагивает и замирает: прислоняюсь к двери, мгновенно забыв и о голоде, и о неотложной нужде.

Благополучная, наполненная дорогими вещами жизнь Криса была похожа на жизнь нашей семьи много лет назад, и сейчас прошлое словно возвращается. В глубине души оживает сожаление о милых сердцу, но давно утраченных девчачьих радостях: об удобной ванне, о бесконечной веренице экзотических шампуней, пен и гелей, но я быстро напоминаю себе, что все вокруг имеет свою цену. У Криса другая история: в свое богатство он вложил огромный талант и тяжкий труд. Пример соблазняет и вдохновляет: мне тоже хочется заработать хотя бы на крошечный кусочек этого великолепия.

Отбрасываю нескромные мысли, быстро справляюсь с делами, умываюсь и придирчиво рассматриваю себя в зеркале. Искусанные губы распухли, волосы спутались. Выгляжу беззастенчиво, даже безжалостно оттраханной и все же нравлюсь себе гораздо больше, чем обычно. Да, оттраханная, а вовсе не отлюбленная, и это замечательно! Улыбаюсь в зеркало. Новая свобода доставляет радость. Свобода сексуальна. Крис невероятно, фантастически сексуален. Да я и сама еще никогда не чувствовала себя такой сексуальной.

– Поторопись, пицца стынет! – кричит Крис, и я со смехом выхожу из ванной. – Почему женщины так плохо торопятся? – интересуется он, когда я сажусь рядом на диван.

– А почему мужчины так хорошо раздражаются? – спрашиваю вместо ответа и с удовольствием вдыхаю аромат свежеиспеченного хлеба, пряностей и томатного соуса.

– Потому что вы учите нас нетерпению.

Презрительно фыркаю:

– Можно подумать, вы поддаетесь обучению. Вот уж никогда не поверю.

Крис открывает крышку, и из коробки выглядывает аппетитная сырная корочка.

– Какая красота! Даже не постесняюсь продемонстрировать, сколько пиццы способна умять за один присест.

Он протягивает тарелку, и я с энтузиазмом водружаю на нее порцию солидного размера.

– А выглядишь так, будто не в состоянии запихнуть в себя больше пары кусочков.

– Да уж, ты знаешь, что следует сказать девушке, особенно после того, как она… побывала обнаженной. – Улыбаюсь и понимаю, что чувствую себя намного свободнее, чем позволяет звездный статус хозяина квартиры. – И все же уверяю, что запросто… – Пробую и мычу от удовольствия. – О!.. Хмм.

– Вкусно, правда? – спрашивает Крис и тоже уверенно отправляет в рот изрядную порцию.

– Так вкусно, – соглашаюсь, отрывая салфетку от рулона, который он заботливо поставил на стол, – что готова целую неделю пробегать по несколько лишних миль. Удовольствие того стоит.

– Значит, бегаешь?

– Угу. Во‑ первых, полезно для сердца, а во‑ вторых, это можно делать дома, в полном одиночестве. Не люблю коллективные занятия и ненавижу переполненные фитнес‑ клубы.

– Здесь на четвертом этаже есть частный зал – одна из причин, почему я выбрал именно эту квартиру.

– Но в твоем распоряжении целый этаж. Можно было бы поставить тренажеры прямо здесь.

– Место нужно для студии. После ужина покажу.

Итак, мне суждено увидеть студию великого Криса Мерита – суперзвезды современной живописи.

– Ты совсем не похож на знаменитость. Ведешь себя по‑ другому.

– Никогда не думаю о себе как о знаменитости.

Доедаю пиццу и ставлю тарелку на стол. Теперь, когда зверский голод утолен, и разговор, и собеседник кажутся еще интереснее. Удобно прислоняюсь к спинке дивана.

– Но ты невероятно знаменит и должен это знать!

Он пожимает плечами и кладет по большому куску пиццы и мне, и себе. Протягивает тарелку.

Рассеянно принимаю новую порцию.

– Ты один из самых молодых и самых успешных художников в мире. Ты неподражаем!

– Знаю, ты искренне любишь мои картины, и потому ценю твое признание. Поверь, когда оказываешься на виду, сразу появляется немало людей, желающих сблизиться с тобой из корыстных соображений.

Откусываю пиццу и пристально рассматриваю Криса. Он уже тянется за следующим куском и с аппетитом жует, а я продолжаю изучать его без тени смущения.

Он приподнимает бровь.

– Почему ты так на меня смотришь?

– Тебе не нравится, когда люди узнают о твоей известности?

– Как‑ то не привык расхаживать по улице и объявлять о себе каждому встречному.

В голове начинает складываться некая картина. Или мне просто кажется?

– Подожди. Значит, ты намеренно используешь в публичных форумах фотографию отца?

Губы растягиваются в медленной улыбке. Крис доедает остатки первой пиццы и кивает на вторую коробку:

– Еще?

Ставлю тарелку на стол.

– Пока рано. Но ты не ответил на вопрос.

Он тоже придвигается к спинке дивана, поворачивается ко мне и с сокрушенным видом трет подбородок.

– Виноват. Порой со мной случаются казусы подобного рода. – Он подмигивает. – А что, одурачил, да?

– На фотографии твой отец выглядит лет на сорок с небольшим, и я решила, что ты просто рано повзрослел.

– Иными словами, одурачил!

Поджимаю губы и признаю поражение:

– Одурачил.

Смотрим друг на друга. Легкомысленное настроение испаряется, и воздух густеет от взаимного притяжения, ни в малейшей степени не удовлетворенного, а, напротив, распаленного жаркой встречей возле стеклянной стены. Сижу, рассматриваю Криса и в уме перебираю то, о чем уже не раз думала раньше. Да, он и в самом деле беззаботен и забавен, но при этом отнюдь не прост. Тщательно и умело скрывает все, что не хочет мне показывать. Этот человек намного сложнее, чем кажется поначалу, а потому вызывает острое желание узнать его лучше и хотя бы в первом приближении понять, какие секреты таятся за неотразимой внешностью и обаятельными манерами.

Перевожу взгляд на руку, где красуется разноцветный дракон. Придвигаюсь ближе, нога случайно касается его ноги. Электрический разряд тут же пронзает меня насквозь.

С трудом сглатываю, вытягиваю руку и осторожно притрагиваюсь к татуировке. Чувствую, как сокращаются выпуклые мускулы, и горжусь собственной властью.

Медленно поднимаю глаза и натыкаюсь на раскаленный взгляд.

– Очень красиво и… сексуально. – Сама удивляюсь той легкости, с какой вылетают слова. Ненавижу флиртовать, но с Крисом все получается как‑ то иначе, чем с другими.

– Очень рад, что ты так считаешь.

Веду ладонью вниз по руке, и он ловит мои пальцы, как будто хочет продлить прикосновение.

– А почему дракон?

– Потому что дракон воплощает силу и богатство – два качества, о которых я мечтал с ранней юности.

– Уже тогда деньги и могущество много для тебя значили?

– Да.

Снова хочу спросить почему, но вопрос кажется слишком нескромным.

– А сейчас?

– Сейчас я получил и то, и другое. Главное, что в результате приходит уверенность в себе.

Думаю о том, как он использовал свою силу в противостоянии с Комптоном, вспоминаю его темную сторону, с которой столкнулась сегодня. Он любит власть не абстрактно, как Марк, а применительно к собственной жизни.

– Первыми моими картинами были как раз драконы. Храню их в личной коллекции; ни одной не продал и даже ни разу не выставлял.

– Они здесь? – загораюсь я. – Так хочется увидеть!

– В Париже.

– О! – Да, конечно. Настоящий его дом в Париже. Снова смотрю на руку. – Мастер очень талантлив.

– Это она. Но действительно талантлива.

Горло сжимается. Значит, это выдающееся произведение на его теле создала женщина и, наверное, вдохновила тем самым на собственное творчество.

Крис нежно проводит ладонью по моим волосам, и я с трудом сдерживаю дрожь.

– Что ты хочешь узнать?

Кто она такая. Хочу все узнать о ней.

– Расскажешь то, что сочтешь нужным.

Во взгляде мелькает удивление.

– Ты всегда неожиданна, Сара Макмиллан.

– И ты тоже, Крис Мерит.

Голос смягчается:

– Татуировку сделала близкая подруга, которая помогла мне пережить трудные времена.

Сама не знаю, почему стараюсь не дышать.

– Она осталась в прошлом, – добавляет Крис. – А ты в настоящем, здесь и сейчас.

Медленно, с трудом выдыхаю. Наверное, он имеет в виду что‑ то хорошее, но слова «здесь и сейчас» настораживают. Понятия не имею, почему они меня тревожат, почему в животе завязывается тугой узел. В жизни всегда имеет значение только то, что происходит здесь и сейчас. Я слишком много думаю. Не хочу думать! Забираюсь к Мериту на колени, а он устраивается основательнее и откидывается на спинку дивана. Храбро сажусь верхом и кладу ему руки на плечи.

– Итак, сейчас я здесь. Что собираешься со мной делать?

Несколько долгих секунд Крис сидит неподвижно. Не прикасается, но излучает обжигающее напряжение. Отсутствие реакции заставляет смутиться – впервые за вечер.

Вдруг пальцы сжимаются вокруг моей шеи и заставляют склонить голову. Губы оказываются возле губ.

– Знаешь, что случится, если разбудишь дракона? Сожжет заживо. Играешь с огнем, детка!

Глажу его по щеке и мгновенно забываю о недавнем смущении.

– О чем бы ты ни говорил, все равно не боюсь. Думаю, пытаешься меня отпугнуть потому, что боишься сам.

Он запускает пальцы в мои волосы и с грубой силой удерживает меня в неподвижности.

– И это все? – спрашиваю, шокированная собственным стремлением к большему, к тому, что скрывается в глубоком омуте неизведанного. Мне совсем не страшно. Я возбуждена до предела и готова на все.

Он смотрит требовательно, жестко, властно.

– А я‑ то считал тебя примерной маленькой учительницей!

– Ты меня развращаешь, – заявляю без тени сомнения, – и мне это нравится.

Не успеваю договорить, как он жадно овладевает моим ртом и принимается целовать с необузданной, огненной страстью. Познаю его темную сторону – ту, которую мечтаю изведать, которой он сам так боится. Неудержимо стремлюсь проникнуть в тайну. Может быть, он прав. Может быть, я действительно играю с огнем, но остановиться уже не могу. Знаю, что вопреки голосу разума буду провоцировать его до тех пор, пока он не раскроет все свои мрачные секреты.

 

Глава 17

 

Тону в поцелуе, со стонами схожу с ума от диких игр его языка. Ладони скользят по спине, рубашка задирается, а я лишь с готовностью поднимаю руки и позволяю ее стащить. Не успеваю опустить, как грудь уже оказывается в его ладонях. И вот уже мягкие губы ласкают, дразнят, тревожат соски. Запускаю пальцы в светлые взъерошенные волосы Криса, и он поднимает глаза. Смотрит, не переставая рисовать на груди влажные круги. От наслаждения закусываю губу; он тут же отвлекается и лижет едва заметный след.

Ладонь его снова скользит по моей шее. Ему нравится держать меня в плену. Очень нравится. И мне, кажется, тоже.

– Сама не знаешь, что со мной творишь, Сара! – рычит он.

– Хочу узнать, – шепчу я и чувствую, что давным‑ давно не испытывала такого острого всепоглощающего желания. Провожу ладонями по горячей коже, по выпуклым мышцам.

Его губы снова возвращаются к моим, требуют и… предупреждают? Возможно. Вполне вероятно. Но от этого становлюсь еще горячее, еще отважнее. Подавляю желание вцепиться в его волосы и изо всех сил потянуть. Жадные ладони скользят по моему телу, доказывая собственную власть. Да, я хочу принадлежать этому мужчине.

– Отклонись назад, – приказывает он. Сжимает талию и заставляет прогнуться так, что мои руки оказываются за головой, на столе, а грудь нацеливается вверх. Вздрагиваю: пальцы проникают между ног и жадно гладят. – Такая влажная. – В хриплом голосе слышится неприкрытое желание. – Такая горячая. – Он исследует, дразнит и вдруг засовывает палец внутрь, лишая меня возможности дышать. Смотрит в упор, и в глазах читается страсть и сексуальная удаль, до которой мне далеко, но очень хочется дотянуться.

Он наклоняет голову, сжимает зубами сосок, и я вспоминаю, что уже была в подобной ситуации. Да, меня снова взяли в плен. Не могу пошевелиться, оторвать руки от стола, потому что сразу упаду. Он пускает в ход еще один палец и одновременно до боли втягивает губами соски – до сладкой, эротической, волнующей боли.

– Крис, – зову, задыхаясь и сама не понимая, чего хочу.

– Помнишь, сказал, что хочу облизать тебя всю, с головы до ног? – спрашивает он и проводит языком по груди, заставляя влажные соски мерзнуть и пульсировать в тоске по горячим губам.

– Да, – шепчу я. – Да.

Большим пальцем он тревожит чувствительную плоть, а другой рукой медленно, сладострастно гладит живот.

– Хочешь, оближу там?

Ответить уже не хватает сил. Ресницы трепещут, а голова запрокидывается.

– Посмотри на меня, Сара, – требует он, и резкий голос выводит из забытья. – Хочешь, оближу здесь?

Я уже балансирую на краю пропасти.

– Да, но… вряд ли… смогу принять. Не сейчас.

Пальцы внезапно исчезают; резким движением он поднимает меня. Прежде чем успеваю что‑ нибудь сообразить, оказываюсь на диване с закинутыми на его плечи ногами. Горячие губы давят, поглощают, ощущения сменяются стремительно и бесконечно; окончательно теряю себя и скатываюсь в пропасть. Пытаюсь задержаться, остановиться, но напрасно. Этот мужчина, этот великолепный, сексуальный, таинственный, блестящий мужчина творит со мной что‑ то невероятное, непостижимо прекрасное. Утрачиваю способность дышать, напряженно выгибаюсь и замираю. Он мгновенно отвечает на безмолвную просьбу и наполняет меня, пустив в ход пальцы.

Дыхание восстанавливается, обжигающий кожу огонь сменяется прохладой. Крис накрывает меня своим сильным телом и целует. Чувствую на губах собственный солоновато‑ сладкий вкус и понимаю, что таково его намерение. А еще осознаю, что совсем его не подталкиваю, а послушно иду туда, куда он меня ведет. Словно подтверждая правоту мыслей, Крис исчезает и оставляет в безысходном, тоскливом одиночестве. Контролирует все, контролирует каждое мое движение, каждый мой вздох.

Стоя надо мной, снимает ботинки, и сердце вздрагивает от радостного ожидания: раздевается. С пересохшим от вожделения ртом сажусь и смотрю не отрываясь. Джинсы мгновенно улетают, а вместе с ними, должно быть, и трусы… а может быть, он их вообще не носит. Мне все равно. Он обнажен, раскален, возбужден до предела и едва не разрывается от страсти, от бешеного влечения… ко мне. Хочу прикоснуться, но не успеваю: он отворачивается, хватает джинсы и роется в карманах. Слышу шелест бумаги, но, погруженная в созерцание спины и ягодиц, не понимаю, что означает звук. Крис отбрасывает джинсы и садится рядом.

Протягивает презерватив и смотрит вопросительно.

– Ну вот, я здесь. Что собираешься со мной делать?

Встаю на колени и беру кондом. Удивительно: когда речь идет о моем удовольствии, он руководит каждым движением, но сейчас предоставляет мне полную свободу действий. А ведь прежде мной нещадно командовали, приказывали встать на колени и делать то, что совсем не хотелось. Ничего, кроме ненависти, подобные моменты не вызывали. Но Крис мог бы отдать любой приказ, и я растаяла бы от блаженства. О, я на многое готова с этим мужчиной: воспаленное воображение переполнено бесчисленными эротическими фантазиями.

Чувствую себя всемогущей царицей. Приятное ощущение! На миг опускаю взгляд, а потом снова смотрю в глаза Криса.

– Хочешь, чтобы я надела это прямо сейчас или сначала попробовала тебя на вкус?

Он усмехается:

– Ах, моя очаровательная маленькая учительница. Так кто же из нас кого развращает?

Я способна развратить его не больше, чем подчинить собственной воле. На самом же деле всецело остаюсь в его власти. Больше того, не верю, что когда‑ нибудь он сдастся мне на милость, и с горечью осознаю, что без этого не смогу узнать его по‑ настоящему. Очень хочется доказать, что способна принять и выдержать любое испытание.

Бросаю презерватив на диван, кладу ладонь на бедро и ощущаю волнующее покалывание упругих волосков – настолько обострены мои чувства. Другой рукой бережно сжимаю основание стального клинка. Склоняюсь, чтобы слизать терпкую жемчужную каплю. Крис стонет, и искренняя реакция распаляет с новой силой. Осмелев, сжимаю член губами. Ладонью ощущаю его напряжение, радуюсь собственной способности доставить наслаждение, но хочу, чтобы он коснулся моей головы, дал понять, что жаждет продолжения. Начинаю медленно скользить губами вверх и вниз, и бедра Криса приподнимаются. Ему необходимо удержать меня на месте, и все же он этого не делает. Сильнее прижимаюсь губами и в то же время перебираюсь ближе, намеренно прижимаясь грудью к ноге.

Он не выдерживает.

– Перестань, – приказывает лаконично, хватает меня и сажает на колени.

Нет, кричу мысленно, но уже слишком поздно. Крис силен, так что сопротивление бесполезно. Он прижимает меня к груди, запускает пальцы в волосы, овладевает губами. «Он был смертельным наркотиком», – внезапно всплывают в памяти слова из первой дневниковой записи, которую мне довелось прочитать. Крис уже превратился в наркотик, которого всегда будет мало.

Он наклоняется, покрывает поцелуями шею, плечи, спускается все ниже и ниже.

– Возьми кондом, детка.

– Не нужно, – шепчу я, сгорая от нетерпения. – Я приняла таблетку.

Он застывает в неподвижности. Кладу ладони ему на грудь и чувствую безумное биение сердца. Неожиданная реакция рождает ужас, но инстинкт подсказывает, о чем он думает. Отстраняюсь и смотрю в упор, даже не пытаясь скрыть обиду и гнев.

– Считаешь, что приняла таблетку, потому что сплю со всеми подряд, направо и налево? Ошибаешься! К твоему сведению, я не встречалась с мужчиной уже… давно… и сегодня тоже не собиралась. – Хочу встать, но он не позволяет. – Отпусти, Крис!

– Ни за что. – Он кладет руку мне на шею, требует покорности, но сейчас я не готова смириться. – Я же сказал, что не позволю тебе убежать, и не шутил.

– Отпусти! – требую настойчиво. Тело пылает, причем не только от праведного гнева, и от этого гнев распаляется и превращается в беспомощную злость… на себя.

– Я не настолько сложен, Сара. Надеваю кондом, чтобы защититься, потому что как раз сплю со всеми подряд, направо и налево. Увы, я такой и предупреждал тебя об этом.

Безжалостное признание звучит с ледяной ясностью. Закрываю глаза и чувствую, что сейчас рассыплюсь на мелкие кусочки. Он прав. Я излишне чувствительна, а отказываться от презерватива просто глупо. Как вообще можно было позволить себе ступить на эту территорию? Речь идет исключительно о сексе и ни о чем другом.

Крис сжимает ладонями мое лицо и заставляет посмотреть в глаза. Мятежный, обжигающий взгляд категорически противоречит злым, холодным словам.

– Черт возьми, женщина! – шипит он и прижимается лбом к моему лбу. – Что же ты со мной творишь? Когда ты сказала, что приняла таблетку, я вовсе не думал о безопасном сексе. Не имея ни малейшего на то права, захотел узнать, что за парень обладал тобой и тебя потерял. Какое мне дело до твоего прошлого? Не хочу понапрасну беспокоиться. Не хочу хотеть знать.

Но он беспокоится, вот в чем проблема, и я снова начинаю дышать.

– Теперь этот парень в далеком прошлом, – отвечаю так же, как Крис ответил о художнице, изобразившей на его руке дракона.

– Как же далеко это прошлое, Сара? Когда ты в последний раз встречалась с мужчиной?

– А ты уверен, что действительно хочешь знать? – Сердце молотом колотится в груди. – Потому что если скажу правду, ты можешь…

– Когда?

– Пять лет назад. А таблетки принимаю… просто так.

Он на миг каменеет.

– За пять лет никого?

Опускаю глаза.

– Не хочу об этом говорить. Он в прошлом, а ты здесь и сейчас.

Крис продолжает неотрывно смотреть, и секунды тянутся бесконечно. Вдруг подумает, что я не выдержу ни к чему не обязывающих отношений?

– Да, детка, – наконец шепчет он. – Я с тобой, здесь и сейчас. – Целует меня и постепенно возвращает туда, где даже благодарность кажется излишней роскошью.

Теперь его ладони ложатся мне на спину и рождают еще не испытанное ощущение: каждый дюйм кожи оживает и трепещет.

– Хочу войти в тебя! – рычит он в ухо, согревает дыханием шею, прикасается губами к мочке.

Слова действуют магически. Уже несколько раз Крис доводил меня до экстаза, и все же подобного возбуждения испытывать еще не приходилось.

– Да, – шепчу едва слышно. – Да, пожалуйста…

Он приподнимает меня и вонзается, проникая до немыслимых глубин, причем отнюдь не только физических. Крис покоряет абсолютно, безоговорочно и бесповоротно.

– А ты чертовски хороша, детка. – От вожделения его голос садится, и снова я нескромно думаю, что это случилось из‑ за меня.

Он властно кладет руку на крестец и привлекает с новой силой. Выгибаюсь, чтобы оказаться как можно ближе.

Сжимает зубами нижнюю губу и тут же проводит по ней языком.

– На вкус ты – мед и солнечный свет, – бормочет он невнятно и удивляет нежданной улыбкой. – И пицца.

Смеюсь и в ответ лижу его губу.

– А ты на вкус…

– Ты, – заканчивает он и поясняет еще мягче: – У меня на губах ты, Сара.

Воздух в комнате сгущается, а та близость, которую я чувствовала с первой встречи, материализуется. Сейчас она управляет нами, нашими действиями и словами. Мы уже не прежние ущербные существа, одержимые постоянным самоконтролем, а мужчина и женщина, исчезнувшие из реального мира.

Губы смыкаются в грешном поцелуе, языки сплетаются в страстной, безрассудной игре. Возникает двойственное, противоречивое чувство полного и безграничного слияния: точно знаю, что в отношениях с этим человеком иллюзия опасная. Влюбиться в него было бы ошибкой, совершать которую я не намерена. И все же бороться с собой невозможно! Крис ошеломляет, покоряет, переполняет впечатлениями, сопротивляться которым бесполезно, да, честно говоря, и не хочется.

Задыхаемся в знойном, исполненном страсти танце, соблазняем друг друга жадными ласками, как будто каждому не терпится проникнуть другому под кожу. Напряжение нарастает с каждым движением, охватывает, порабощает и уносит в пустоту.

Освобождение приходит слишком быстро и внезапно. Прижимаюсь к Крису, прячу лицо в изгибе его плеча. Он со стоном совершает последний решающий рывок, еще крепче меня обнимает и вздрагивает, достигнув вершины блаженства.

Природа берет свое: наслаждение вступает в сложную химическую реакцию с вином и превращает меня в безвольную, мягкую куклу. Крис добросовестно приводит нас обоих в порядок и ложится рядом. Его сердце бьется под моим ухом, камин дарит спокойное, уютное тепло, и веки безнадежно тяжелеют.

 

Глава 18

 

«Сегодня чувствовала себя так, как будто нашла его снова. Он был другим. Мы оба были другими. Вдвоем в комнате – только он и я. Я испытала огромное облегчение, потому что устала с кем‑ то его делить. Участие третьего ранит, заставляет чувствовать себя так, будто одной меня ему мало. Правда, сам он говорит, что ощущение обманчиво. Утверждает, что я – безупречная любовница и полностью отвечаю всем его фантазиям.

Сегодняшний вечер запомню навсегда. Связанными оказались только мои руки. Я стояла посреди комнаты, умоляя прикоснуться; он же был обнажен, строг и требователен. В такие моменты я готова сделать все, что угодно, – лишь бы доставить ему наслаждение. Наконец его пальцы коснулись моей щеки и скользнули вниз: по шее, плечам, груди. Скупая ласка заставила вздрогнуть, по коже побежали мурашки – до такой степени он властвует над моим телом.

Пальцы вернулись к лицу и замерли на губах.

– Соси, – приказал он; я послушно взяла пальцы в рот, провела по ним языком. Глаза его вспыхнули и…»

 

Открываю глаза и, ровным счетом ничего не понимая, прищуриваюсь от яркого солнечного света. Сон. Кажется… кажется, мне опять приснилась одна из дневниковых записей. В горле пересохло, зато между ног появилось нескромное свидетельство возбуждения. Осознание налетает вихрем. О Боже! Я не у себя дома, а в квартире Криса! К тому же умудрилась увидеть эротический сон; вполне возможно, что бормотала и даже стонала… быстро сажусь в постели.

Не помню, чтобы укрывалась одеялом, но сейчас оно сползает к талии в тот самый момент, когда замечаю и самого Криса: он стоит спиной ко мне в потертых джинсах и коричневой футболке – при том, что я полностью раздета. Упирается ладонями в стекло огромного окна и смотрит на великолепную утреннюю радугу. К сожалению, оценить по достоинству небесную красоту я не в состоянии: мешает наступление отрезвляющего пробуждения после полного горячего вожделения сновидения. Очень хочется верить, что я хотя бы не издавала предательских звуков.

Крис, кажется, чувствует, что я проснулась, и медленно поворачивается. Стесняясь наготы, поджимаю колени к груди и натягиваю одеяло до подбородка.

Смущение ни в малейшей степени не мешает восхищаться несравненной мужской красотой. Крис неотразим. Смакую его, как драгоценное вино, впитываю каждую мелочь. Сейчас на нем те самые байкерские сапоги, в которых он появился в кофейне, а на футболке красуется логотип «Харлей‑ Дэвидсон». На щеках заметна щетина – побриться Крис не успел или не пожелал; длинные светлые волосы влажны, а зеленые глаза в свете солнца кажутся золотистыми.

Он тоже на меня смотрит – точнее, сверлит пристальным непроницаемым взглядом. Хочется, чтобы заговорил, сказал что‑ нибудь нежное и утешительное. Но он молчит, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не попасть в колею своей обычной суетливой болтовни: не хочу брать дурную привычку в новую жизнь.

– Привет, – произношу, когда тишина начинает сводить с ума, но ограничиваюсь одним‑ единственным словом. Прогресс налицо.

Крис опирается плечом на стекло, в отличие от меня нисколько не опасаясь, что оно треснет. Да и я боялась совсем недолго, до первых его прикосновений, а потом забыла обо всем на свете. Вспоминаю, как он прижимал меня к этому стеклу, а следом оживает и весь вчерашний вечер: настойчивые ладони, дерзкие пальцы, требовательные губы. Грудь сразу тяжелеет, соски начинают болеть, а щеки предательски пылают.

Крис, напротив, больше похож на каменное изваяние, чем на живого человека. Его неподвижность вытесняет из комнаты воздух и начинает душить. Избавление можно найти только в старом, проверенном средстве, а потому погружаюсь в ненавистное пустое красноречие:

– Подумать только, уже утро! Совсем светло, солнце такое яркое. Кажется, я… так и не ушла домой.

Проходит несколько томительных секунд. Могу поклясться, что слышу, как тикают его часы. И вот наконец он спрашивает:

– А ты хотела уйти домой, Сара?

Вопрос застает врасплох. Как отвечать, не знаю. Хотела ли уйти? Честно говоря, нет. Я едва не растаяла от блаженства. Ушла, если бы проснулась раньше? Нет, потому что не чувствую потребности расстаться с Крисом. Вот только мистер «Я не тот, кого можно познакомить с родителями» вряд ли одобрит чрезмерное откровение.

– Я… не знаю.

– А я не хотел, – тихо признается он. Трет подбородок, как будто сам не рад открытию, а потом неожиданно смотрит в глаза и уверенно заявляет: – Я не хотел, чтобы ты ушла домой, Сара.

Что ж, отличная новость! Я смущена и счастлива, но… странно. Оснований чувствовать себя счастливой нет. С какой стати? Это не больше чем мимолетная связь, удовлетворение похоти. Скоро Крис улетит в Париж, и все закончится. Надо жить сегодняшним днем, радоваться малому и не усложнять ситуацию.

– Не хотел, чтобы я ушла? – переспрашиваю, не в силах побороть настойчивое желание услышать подтверждение, получить от этого человека больше… вопрос заключается в том, чего именно больше. Удовольствия, успокаиваю себя. Речь идет только об удовольствии и ни о чем ином.

Он долго‑ долго на меня смотрит. Так долго и так внимательно, что боюсь снова скатиться в спасительное многословие. К счастью, Крис не позволяет.

– Никогда не привожу в квартиру женщин, – сообщает он твердо и угрюмо, почти сердито. – Никогда не занимаюсь сексом без презерватива, никогда не спрашиваю женщину о прошлом. И уж точно никогда не рассказываю о своем прошлом.

Из всего предъявленного списка цепляюсь за самый несерьезный пункт – а все потому, что пытаюсь удержаться в границах легкого приключения интимного свойства. Сосредоточенно вдумываюсь: неужели упоминание о художнице, нарисовавшей дракона, означает, что Крис разговаривал со мной о своем прошлом? Если так, да еще если он обдумывает, что именно успел сообщить, то любая попытка раздобыть информацию на стороне будет воспринята как посягательство на его свободу и независимость.

Наблюдаю за Крисом и не могу побороть чувство неловкости. Выглядит он по‑ настоящему расстроенным, как будто… винит меня в том, что заставила его сделать то, чего он не хотел делать? Да, так и есть, по лицу вижу. Этого еще не хватало! Оказывается, я во всем виновата! Гнев вспыхивает мгновенно и контролю не поддается.

Спускаю ноги на пол и пытаюсь прикрыться одеялом.

– Мне пора.

– Пожалуйста, не уходи. – В голосе слышится почти детская беззащитность, а на лице написано искреннее, глубокое страдание. Думаю, что мое лицо в этом отношении ничуть не лучше.

– Ты сбиваешь меня с толку, Крис.

– Значит, нас уже двое, детка, – отвечает он и отходит от окна. – Подожди минуту. – Оставляет меня на диване и поднимается по ступеням гостиной.

В чем дело? Куда он собрался? Оборачиваюсь и вижу, как он исчезает в коридоре. Оглядываюсь в поисках одежды, но ничего не нахожу. Даже его рубашка куда‑ то пропала. Итак, я в плену. Уйти не могу. А хочу ли? Наверное, должна хотеть. Или не должна? Попала в водоворот… чего? Чувств? Ощущений? Страсти, вот самое надежное слово! Или нет?

За спиной слышны шаги. Крис спускается по ступеням и внезапно оказывается передо мной. Садится на корточки – чистый, свежий – и накидывает на мои плечи темно‑ синий халат размера на три больше, чем нужно. Трогательная забота! Не могу вспомнить, чтобы хоть раз в жизни чувствовала себя такой женственной, слабой и в то же время защищенной, как рядом с этим практически незнакомым человеком. Даже тогда, когда едва не вышла замуж. Да, пожалуй: Крис поможет мне избавиться от прошлого. Наверное, именно это стремление, пусть и неосознанное, привело меня сюда.

Я все еще сжимаю одеяло, и Крис без слов, одним лишь повелительным взглядом приказывает его бросить. В животе снова разгорается костер вожделения, огонь неумолимо охватывает все тело. Руки и ноги слабеют. Хочу его. Хочу так, что боюсь потерять над собой контроль под напором желания.

Взгляды встречаются и замирают в неподвижности. В глубине зеленых глаз тоже пылает темное пламя, и кажется… кажется, он мне разрешает. Грудь сжимается. Выпускаю одеяло из рук и оказываюсь обнаженной, но чувствую себя так, как будто и он тоже раздет. «Никогда не привожу в квартиру женщин». Что‑ то между нами происходит! Надеюсь, что ночью я ошиблась, что мы с ним не два ущербных существа, стремящихся уйти от прошлого. Мне нужен Крис. Не исключено, что мы с ним нужны друг другу.

Текут бесконечные секунды. Мы не двигаемся, не произносим ни звука. Наконец горячий взгляд Криса медленно скользит вниз и останавливается на груди.

– Господи, до чего же ты прекрасна, – бормочет Крис, и хриплый голос говорит больше, чем слова.

Лаконичное признание отзывается во мне бурей чувств. Да. О да! Между нами и в самом деле происходит что‑ то, способное принести не только радость обладания друг другом, но и сердечную боль. Но разве это важно? Дотрагиваюсь до волос Криса, глажу, зову его к себе.

– Сунь руки в рукава, детка, – приказывает он, с видимой неохотой подчиняясь той части сознания, которая запрещает ко мне прикасаться. Выполняю приказ. Крис запахивает халат и завязывает пояс.

Он смотрит на меня и постепенно остывает. Глаза светлеют, настроение поднимается.

– Я умею готовить жалкое подобие омлета. Проголодалась?

Внезапная перемена погоды не вызывает у меня ни малейшего сопротивления. Такое случалось уже не раз, так что я даже не удивляюсь. Просто радуюсь, что способна развеселить Мерита.

Улыбаюсь:

– Ты постоянно меня кормишь.

– Вот только закончить еду никак не удается. – Он слегка поворачивается и показывает на коробки с пиццей, что все еще сиротливо стоят на столе. – Даже пиццу мы не оценили по достоинству.

– Да, ты прав. Действительно очень вкусно.

Крис улыбается:

– Оправдывает нас только то, что голова была занята не едой, а кое‑ чем другим. – Он не дает времени покраснеть. Странно, но после всего, что я делала с ним ночью, способность смущаться удивительным образом сохранилась.

Крис встает и поднимает меня с кровати. Смотрю на него снизу вверх, как на башню; понятно, почему рукава халата так безнадежно длинны.

– Если сваришь кофе, приготовлю омлет, – торгуется он.

– Согласна заключить сделку, если найду свои пальцы. – Вытягиваю руки вперед, и они тонут в мягкой тяжелой ткани.

Крис со смехом начинает закатывать рукава.

– Таешь на глазах. Необходимо срочно накормить. А как твоя голова?

– Если ты о похмелье, то прекрасно. – Не могу удержаться от искушения и дразню: – Кажется, ты не очень переживал, когда соблазнил меня, пьяную?

Вопреки моим ожиданиям он не смеется. Ладонь замирает на рукаве, взгляд становится серьезным.

– Я не святой, Сара, и предупреждал об этом.

– Да, – соглашаюсь ехидно. – Предупреждал, причем не один раз.

– Но ты не желала слушать.

– Представь себе, слышала каждое слово.

– Может быть, я говорил недостаточно убедительно и ты мне не поверила?

В том‑ то и дело, думаю я.

– Ты не сказал ничего другого, кроме «держись от меня подальше» и «не уходи».

На миг брови Криса сдвигаются, а потом лицо освещается улыбкой.

– Ты не осторожничаешь в словах, правда?

– С тобой, кажется, нет. И… выпив лишнего, тоже. – Вспоминаю вчерашний вечер и болезненно морщусь. – После того как ты исчез, вино все‑ таки победило. В итоге я подошла к Марку и заявила, что не желаю участвовать в вашем… хм… – смущенно тру ладонью лоб, – поверить не могу, что сказала такое.

Крис приподнимает брови.

– Умираю от любопытства.

Опускаю руку и осмеливаюсь повторить совершенно нехарактерные для меня слова:

– Сказала, что не хочу встревать в петушиные бои, которые вы с ним ведете.

Крис хохочет.

– Было бы здорово в этот момент увидеть ваши лица! – Он показывает в сторону кухни. – Пойдем. Нужно срочно тебя накормить, женщина.

Он берет коробку с пиццей, явно не собираясь развивать тему петушиных боев. В чем же дело? Что между ними происходит?

– Я в ванную. – Благо теперь уже знаю, где она находится. – Встретимся в кухне.

Он хватает меня, прижимает к себе, согревает дыханием.

– Итак, между нами все ясно, Сара. Никаких посредников. – Воздух накаляется. Сейчас поцелует. Сгораю, дрожу от нетерпеливого желания. Пожалуйста, поцелуй быстрее!

Но Крис поворачивает меня в сторону ванной комнаты и придает ускорение легким шлепком по мягкому месту. Взвизгиваю от неожиданности; горячей волной захлестывает воспоминание: ночью он точно так же шлепал по голой попе. Возле самого уха слышится шепот:

– Беги быстрее. И запомни: очень нехорошо томить ожиданием голодающего мужчину.

Судорожно вздыхаю, сама не знаю почему, бросаюсь исполнять команду и останавливаюсь только для того, чтобы поднять с пола сумочку. Крис стоит за спиной и наблюдает, не пропуская ни одного моего движения. Каждая моя клеточка звенит предвкушением счастья, отвечает на горячий взгляд, на слова, на прикосновения. Отчего ощущение его ладони ниже спины кажется настолько эротичным? Каким образом Крису удалось за несколько дней изменить все, что мне известно о самой себе? И что, черт возьми, он имел в виду, когда сказал «никаких посредников»?

 

Глава 19

 

Запираюсь в ванной, прислоняюсь спиной к двери, наконец‑ то выдыхаю и вспоминаю напутствие Криса: «Запомни: очень нехорошо томить ожиданием голодающего мужчину». Похоже на угрозу какого‑ то неведомого эротического наказания, если не поспешу и… Что будет дальше, не знаю, но чувствую, что твердо намерена заставить его ждать и выяснить, что же случится. Губы растягиваются в улыбке. Плохо ему удается меня отпугнуть. Внезапно в памяти всплывают слова Аманды о том, что Марк Комптон – непревзойденный мастер наказаний. Впервые с того момента, как вино придало храбрости и толкнуло на нелепое выступление перед новым боссом, реальность предстала во всем своем угрожающем безобразии. Конечно, Марк признал, что я заработала для галереи солидную сумму. Скорее всего это сыграет свою роль, но все равно страшно. Наказание неизбежно? О работе с аукционным домом можно забыть? И что вообще будет после того, как закончится вот этот безумный роман с Крисом?

Сомнения безжалостно терзают меня. С одной стороны, комиссионные от продажи картин Мерита помогут утвердиться на любимом поприще, но с другой – вмешательство Криса в наши отношения с боссом ставит под удар мою карьеру. Как выразить ему свою благодарность и в то же время не позволить вновь переступить опасную черту? Непонятно, совсем непонятно, особенно если учесть, что проснулась я в квартире Криса, стою в его ванной в его же халате и мечтаю лишь о том, чтобы мы оба как можно скорее снова оказались обнаженными. Остается одно: с удовольствием съесть завтрак, приготовленный блестящим и невероятно сексуальным художником, и в то же время не упустить удобного момента для делового разговора. А сделать это необходимо, потому что необходимо вознаградить Криса за заботу.

Глубоко вздыхаю и заставляю себя признать правду, которую обычно стараюсь загнать в дальний угол сознания: несмотря на то что я добровольно приняла скромную жизнь школьной учительницы, перспектива заработать большие деньги и пойти за мечтой завораживает. Почти боюсь верить в то, что когда‑ нибудь это действительно произойдет. Крис… Крис сделал это для меня, открыл перспективу. Теперь я перед ним в долгу и готова благодарить всеми способами, какие только подскажет фантазия. Конечно, если он позволит. Несмотря на внешнюю простоту и общительность, в глубине души Крис насторожен и недоверчив.

Внезапно вспыхивает желание как можно скорее вернуться к моему непонятному художнику – пусть даже считать его своим я могу лишь условно. Отхожу от двери, смотрю на себя в зеркало и вижу странное существо, место которому в фильме ужасов. Волосы растрепаны, от макияжа осталась только размазанная под глазами тушь. Отлично. Вот этот лохматый енот провел жаркую ночь с самым прекрасным мужчиной на свете. К тому же я столько времени потратила на размышления, что Крис, наверное, уже устал ждать и сейчас придет меня искать. Роюсь в сумке в поисках расчески и застываю при виде дневника Ребекки. Нервно сглатываю, вспомнив ту самую запись, которую видела во сне утром, перед тем как проснуться. Нет, скорее не видела во сне, а проживала слова другой женщины, в то время как Крис стоял рядом и, вполне возможно, слышал мои вздохи, стоны и неизвестно что еще.

Вытаскиваю тетрадь, кладу на край раковины, смотрю на обложку и с трудом сдерживаюсь, чтобы не перечитать хотя бы страницу. Всякий раз, когда я открываю дневник, его слова приобретают новый, более глубокий жизненный смысл, и несколько кусочков загадочной мозаики находят свое место. Нет, сейчас не время. Отвергаю идею и хватаю расческу.

Торопливо причесываюсь и задумываюсь, не нанести ли легкий макияж, но потом решаю просто умыться и ограничиться увлажняющим гелем. Макияж будет выглядеть неуместно и выдаст мое чрезмерное желание понравиться Крису. Вспоминаю, как только что напрашивалась на поцелуй, однако получила отказ. Так, надо срочно почистить зубы. Щетки, разумеется, нет. Хочу обойтись пальцем, но не нахожу пасты. В отчаянии хватаю салфетку, с силой тру зубы и споласкиваю.

На этом сдаюсь и выхожу из ванной. Останавливаюсь возле кофейного столика, кладу сумку и забираю оставшиеся с вечера тарелки и стаканы. С этим полезным грузом направляюсь в кухню, но дразнящего аромата пока не ощущаю.

Захожу и оглядываюсь. Криса не видно, зато у стены красуется огромная прямоугольная консоль из темно‑ серого мрамора с прочными деревянными полками – тоже серыми. В углу справа раздается звук. Иду туда и обнаруживаю еще одну комнату в форме буквы L с высокими, от пола до потолка, окнами. Люблю эту кухню. Люблю всю эту квартиру.

Сворачиваю в нижнюю перекладину буквы L и оказываюсь в небольшом пространстве с рабочим столом и вместительной раковиной из нержавеющей стали. У противоположной стены вижу плиту, холодильник и деловито настроенного хозяина: он торопливо достает соль, перец, тарелки, другие необходимые вещи и собирает их в уголке возле плиты.

– Твоя кухня – заветная мечта любого шеф‑ повара! – восторженно заявляю я и прилежно сгружаю грязную посуду в раковину.

– Прилагается к квартире, так что не думай, что я профессионал. – Крис открывает необыкновенный холодильник с двойными, как в парадных залах, дверьми и извлекает из его сияющих недр необходимые для омлета ингредиенты: яйца, молоко и сыр. – Ведь не случайно я стал своим человеком во всех местных ресторанах.

Подхожу ближе и наблюдаю, как он разбивает в миску несколько яиц. Взгляд останавливается на руках; думаю о том, с каким тонким мастерством они прикасались ко мне, с какой смелой уверенностью держат кисть.

Крис смотрит так, словно прочитал мои мысли. Часть меня готова храбро принять новые ощущения, новый опыт, но прежняя я (настоящая? ) без видимого основания стремится скрыть свои чувства за легкой болтовней:

– Ну а я умею покупать в ближайшем магазине замороженную еду, и на этом хозяйственные навыки заканчиваются. Моя мама была… мы… не готовили.

Он взбивает яйца, добавляет молоко, соль, перец.

– Твоя мама много работала или просто не любила готовить?

И как только я позволила этому разговору начаться?

– Отцу ее еда не нравилась, потому она и отказалась от этого.

Крис на миг прерывает процесс и поворачивается.

– Он готовил сам?

– Нет, что ты! Отец не занимался домашними делами.

Крис включает конфорку и наливает на сковородку немного оливкового масла.

– Так кто же тогда? Ты, сестра, брат?

– Я единственный ребенок, и я не готовлю. – Он снова отвлекается от стряпни и смотрит на меня – теперь уже с откровенным любопытством. Понимаю почему. Как обычно, превращаю простой вопрос в сложный, потому что всегда усложняю все, что касается отца. – У нас был повар. – Удивление на лице Криса заставляет пожалеть о том, что опрометчиво ступила на опасную территорию. Чтобы сменить тему, показываю на кофеварку. – Вот это я умею.

Крис на миг задумывается, как будто хочет еще о чем‑ то спросить, но, к счастью, изменяет решение.

– Договорились. Я готовлю завтрак, ты варишь кофе.

– Есть, капитан. – Шутливо салютую, достаю с полки банку с кофе и смотрю на светящиеся часы в основании серебристо‑ черной машины. Зеленые цифры сообщают, что сейчас семь тридцать. Слишком рано, чтобы из‑ за неосторожных разговоров о семейной драме все внутренние органы начали завязываться узлом.

Открываю крышку, вдыхаю кофейный аромат и вспоминаю Аву. Когда мы с ней обнялись в галерее, от нее исходил аромат кофе. Или я была пьяна и нос вышел из повиновения точно так же, как глупый рот, сболтнувший насчет петушиных боев.

– Пахнет, как… в кофейне.

– Ничего подобного. – Крис подходит, слегка задев меня плечом. Мгновенное прикосновение обдает теплой волной, и тугой узел внутри удивительным образом рассасывается. Оказывается, живут на свете люди, способные согревать даже через одежду.

Он опускает нос в банку, а потом предлагает мне сделать то же самое.

– Аромат французского бленда Малонго. Сделано в Париже. Всегда беру его с собой в Штаты. Это мой любимый букет.

– Не терпится попробовать, – признаюсь я искренне. Итак, Крис любит кофе, пиццу и Тома Хэнкса, а я люблю его страсть к жизни в самых разных проявлениях. Может быть, и ко мне тоже, во всяком случае, сейчас? Что ж, если так, готова ее разделить, тем более что его страсть заражает.

– Четыре ложки на одну чашку, – распоряжается Крис.

Киваю и принимаюсь за работу. Рядом скворчат две сковородки. Наливаю воду и внезапно осознаю, что хозяйничать на пару с Крисом легко, радостно и уютно. Он признался, что ни разу прежде не приводил домой женщину; значит, и для него этот опыт внове. Неужели действительно ни разу? Наверное, все же приводил, но редко.

Смотрю на пышные, безупречно круглые омлеты.

– По мне так просто ма́ стерская работа.

Крис с улыбкой качает головой:

– Ну вот, теперь ты давишь завышенными ожиданиями и преждевременной похвалой.

Насмешливо фыркаю:

– На тебя, пожалуй, надавишь.

Губы вздрагивают, однако опровержения не слышно. Крис абсолютно уверен в себе. Какую бы тайную боль он ни носил в сердце, на твердость характера рана не повлияла.

Он собирается положить в омлет овощи, но прежде предусмотрительно уточняет:

– Лук и перец?

– Почему бы и нет? Зубной щетки все равно нет, так что терять нечего.

Он смеется тихо, по‑ мужски раскатисто, и я мгновенно таю. Этот парень лучше самого превосходного омлета!

– Если хочешь, позвони вниз, консьержам. Они выполняют любые заказы, как в отеле.

– О! – Новость приятно удивляет. – И как же это сделать?

Крис показывает налево.

– Телефон на стене за холодильником – прямая связь.

Вдохновленная мыслью о зубной щетке, подхожу к телефону и хочу снять трубку, но вдруг теряюсь.

– Надо будет представиться, назвать себя.

Крис бросает омлеты на произвол судьбы, подходит и останавливается рядом, почти вплотную. Оказываюсь в волшебном плену: мощные плечи подавляют, бедра интимно прижимаются. Мгновенно возбуждаюсь и понимаю, что готова так стоять вечно.

– А как бы тебе хотелось представиться? – В вопросе слышится открытый вызов.

Проклятие! Настроение уже переменилось; кажется, вступаем в темную, опасную зону. Так недолго дожить и до плетки.

Упираюсь ладонями в твердую, как стена, но теплую грудь Криса. Он меня проверяет? Что ж, играть по его правилам я не собираюсь. Оставив в прошлом отца и – да! – Майкла, добросовестно выучила один урок: я – это я. Не могу, не хочу быть никем, кроме себя самой, и не собираюсь пробовать новую роль даже ради Криса.

– Вообще не буду представляться, – заявляю решительно. – Какая им разница, кто я?

Крис смотрит с непроницаемым выражением, но почему‑ то кажется, что приближается ураган. Понятия не имею, откуда и с какой стати такая реакция.

– Когда я сказал, что не привожу сюда женщин, Сара, то именно это и хотел сказать. Ни одной и никогда.

Еще одна непредсказуемая реплика; наверное, она каким‑ то образом соотносится с телефонным звонком, хотя вычислить таинственную связь не так‑ то просто. Бреду по зыбкому болоту и спрашиваю себя, не пора ли выбраться на надежный берег, под которым подразумеваю собственную квартиру.

– Да, – отвечаю, подавив душевный трепет. – Ты действительно это сказал. А если намерен повторить, то я вправе прочитать в словах указание на дверь.

– Говорю так исключительно для того, чтобы объяснить: хочу, чтобы ты осталась.

– О! Вот, оказывается, в чем дело. – На каком‑ то глубинном уровне я предчувствовала нечто подобное, и все же признание удивляет и даже радует.

– Хочу, чтобы ты хотела здесь быть, – добавляет Крис.

Удивляюсь еще больше и не столько слышу, сколько угадываю в голосе беззащитность. Запрокидываю голову и смотрю в глаза Криса. Вижу, что он сомневается в успехе, хотя вряд ли в данном случае неуверенность можно назвать состоянием обычным и привычным.

– Да, – шепчу очень‑ очень тихо. – Да, я хочу здесь быть.

– Хорошо. – Крис проводит по моей щеке двумя пальцами, заправляет за ухо волосы. Скромной ласки вполне достаточно, чтобы по шее и спине побежали мурашки. Я покорена безнадежно и безысходно. Еще ни разу в жизни не реагировала на мужчину так непосредственно и остро; вот почему пытаюсь понять, в чем заключается секрет неотразимого обаяния Мерита. Мне уже приходилось встречать красивых мужчин. Попадались среди них люди талантливые, значительные, влиятельные, но вот такого – ни одного. Ни одного столь же сложного и необъяснимо притягательного.

– Когда узнаешь меня ближе, многое тебе не понравится, – мрачно бормочет Крис.

– Очередное предупреждение? – Замечаю строго: – Ты уже превысил квоту; дальше эффективность пугающих предсказаний теряется.

– Нет, не предупреждение. Предупреждать я давно перестал, иначе тебя бы здесь не было.

– Мы приехали вечером, и ты успел изречь немало предостережений.

– Да, – соглашается Крис. – И потому имею право высказать еще одно.

– Последнее?

– Вряд ли.

– Последнее на сегодня?

Оптимистичный вопрос остается без ответа.

– Ничего не изменилось, Сара. Я по‑ прежнему не тот, кто способен обеспечить тебе аккуратный белый штакетник вокруг дома.

– Слава Богу!

– От белого штакетника и всего, что к нему прилагается, я далек, как инопланетянин. Рано или поздно – к сожалению, скорее рано, чем поздно, – ты неизбежно обнаружишь во мне ужасающие изъяны.

Медленно провожу ладонями по каменным мускулам.

– Означает ли это приглашение выяснить все самой?

Крис зажмуривается, мучительно ищет ответ и снова смотрит в глаза.

– Вопреки голосу разума; просто потому, что я не в силах с тобой расстаться.

Крис Мерит не в силах со мной расстаться?

– Все, что между нами происходит, Сара, должно остаться между нами, – требует он, прежде чем я успеваю собраться с мыслями и ответить. – Мне необходимо знать, что ты это понимаешь. Я очень закрытый человек, имею для этого собственные основания, и основания эти неизменны. Все мои легкие приятельские отношения и в ресторанах, и здесь, в доме, ровным счетом ничего не значат. Сам решаю, кому и что позволительно обо мне знать, а обслуживающий персонал помогает поддерживать устоявшуюся систему.

Спрашиваю себя, обжегся ли он так же, как и я, пустив в свою жизнь неподходящих людей, или просто ведет себя умно – намного умнее меня – и не дает им ни малейшей возможности приблизиться?

– Рада, что ты независим. В конце концов, если бы это было не так, я бы здесь не оказалась.

Смотрим друг на друга; испытующий взгляд Криса требует искреннего ответа и рождает множество вопросов. Кто отнял у него способность доверять? Кто так глубоко ранил?

Впрочем, разве это имеет какое‑ нибудь значение? Крис близок мне, как никто и никогда; понимаю его без обозначения конкретных событий, имен и географических названий.

Провожу ладонью по небритой щеке.

– Что бы между нами ни произошло, все останется только между нами, – обещаю внезапно охрипшим голосом. Этот человек воздействует на меня таинственным, непонятным образом!

Взгляд Мерита теплеет, в зеленых глазах снова вспыхивают золотые искры, черты лица смягчаются. Но воздух вокруг электризуется, а глубоко внутри зарождается и растет всепоглощающее желание. Неожиданно меня охватывает паника. Завтракать уже не хочется: интуиция подсказывает, что это, пожалуй, обусловлено глубинной, а потому неназванной и необъяснимой причиной.

Ладони Криса сжимают мою талию, обжигают сквозь халат: он тоже думает о том, что раздеть меня ничего не стоит.

Опускает глаза, смотрит на мою грудь, и сразу становится жарко.

– Знаешь, как отчаянно я хочу тебя прямо сейчас? – Пальцы своевольно проникают в вырез и тянут его вниз.

Я тоже его хочу. Нуждаюсь в нем так же, как нуждаюсь в следующем вздохе, но внутренний голос кричит: «Подожди, еще рано! Сначала поешь, приди в себя». Хватаюсь за халат, запахиваю плотнее и упираюсь ладонью в широкую грудь.

– Нет‑ нет. Накорми, напои кофе и дай возможность почистить зубы. – Хватаю телефонную трубку. – Кстати, омлеты не сгорят?

– Уже выключил плиту, – чувственно смеется Крис, и низкий рокот сливается с телефонным гудком. Склоняется и целует в ухо. – Потому что надеялся включить тебя. После завтрака попробую снова, уже более основательно.

Он отходит, а в трубке звучит женский голос:

– Могу я вам чем‑ нибудь помочь, мистер Мерит?

Крис занимается едой, а я жадно смотрю на его мощные плечи и корю себя за глупость. И с чего это я вдруг решила, что завтрак так важен?

– Мистер Мерит? – вопросительно повторяет консьержка и выводит меня из задумчивости.

– Здравствуйте. Мистер Мерит хотел бы получить зубную щетку и пасту. Будьте добры.

– Да, конечно, – с готовностью отвечает спасительница. – Немедленно выполню заказ.

Благодарю, вешаю трубку на место и возвращаюсь к кофеварке. Чашки стоят на полке: беру две и смотрю, как Крис раскладывает по тарелкам свое произведение. Он поднимает голову и лукаво улыбается. Понимает, что славно меня разогрел, и откровенно радуется успеху.

– В халате ты очень красивая. – Многозначительно поднимает бровь. – Правда, без халата еще красивее.

Снова становится жарко, но не из‑ за близости плиты, а из‑ за его немыслимой мужской привлекательности. Пожимаю плечами:

– А если бы приняла душ и оделась нормально, то выглядела бы гораздо красивее.

– Думаю, это дело вкуса.

Благосклонное внимание льстит. Разве может женщина остаться равнодушной к комплиментам Криса Мерита?

– Какой кофе ты пьешь?

– Побольше сливок; они в холодильнике.

Не могу удержаться от смеха.

Крис хмурится.

– Не понимаю, чем могут рассмешить сливки в холодильнике.

– Честно говоря, думала, что ты любишь черный, очень крепкий и без сахара. Знаменитый художник, гоняющий по городу на «харлее‑ дэвидсоне», должен пить горький‑ прегорький кофе, от которого волосы на груди растут, как трава.

– Как ты, должно быть, заметила, волос у меня на груди и без того хватает, а отраву предпочитаю принимать с сахаром.

Странный комментарий! Должно быть, как нередко случается у Криса, без скрытого смысла здесь не обошлось. Спрашиваю себя, не исчезнет ли он из моей жизни прежде, чем я успею его понять. Как знать… хотелось бы верить, что времени хватит. Пожалуй, моя клятва жить сегодняшним днем и не заглядывать в будущее начинает казаться мне неверным решением, мешающим раздвинуть временны́ е рамки.

Крис был прав: он действительно опасен. Или он не сказал, что опасен? Понятия не имею, зачем понадобилось отпугивать меня с упорством, достойным лучшего применения, но готова предложить собственную версию: он опасен, и все же, несмотря на очевидный риск, мне безумно хочется пройтись по лезвию ножа.

 

Глава 20

 

Через несколько минут зубная щетка и паста явились по трубопроводу в стене, очень похожему на банковскую пневматическую почту. Я бегом бросилась в ванную, чем очень насмешила Криса: кто же чистит зубы перед едой?

И вот теперь мы сидим за кухонным столом и пьем кофе со сливками, ароматизированными лесным орехом. По словам Криса, он очень их любит и даже возит с собой в Париж, потому что там такие найти невозможно.

– Ни разу не пробовала лесной орех, – признаюсь честно. – Простая ванильная девушка. – Глупое замечание выскакивает прежде, чем успеваю спохватиться.

Крис улыбается:

– Что ж, в таком случае возьму на себя смелость нарушить твой ванильный обычай. – Он кивает в сторону моей чашки. – Попробуй.

Ах, Господи, снова двусмысленность, но на сей раз приходится признать, что сама ее спровоцировала. Интересно, что он подразумевает под ванилью? Что, если мою фигуру, распростертую на стеклянной стене? Это была ваниль? Не для меня, конечно. Но долгое время я оставалась очень‑ очень ванильной, а теперь готова позволить себе что‑ то новое, более острое и пикантное.

– Может быть, расскажешь, о чем размышляешь? – предлагает Крис.

– О! – Вздрагиваю и понимаю, что задумалась слишком глубоко, причем понятно, что о замечании насчет «ванили». – Нет. Пожалуй, эти мысли лучше оставить при себе.

Он явно заинтригован, но я притворяюсь, что не замечаю любопытства, и делаю несколько глотков теплого орехового кофе.

– Ммм… вкусно. Очень вкусно.

Крис одобрительно кивает и произносит многозначительно, с явным подтекстом:

– Обещаю, что в будущем тебя ждет не одна лишь ваниль.

Щеки вспыхивают горячим румянцем.

– А краснеешь, как самая настоящая скромная маленькая учительница, – комментирует Крис. – Полна противоречий, не так ли, Сара?

Он, разумеется, прав. Чувствую себя странно: кажется, что плыву между двух берегов – на одном продолжается привычная, простая, скучная жизнь, а другой наполнен темной эротикой – и не могу пристать ни к одному из них. Пожимаю плечами:

– Возможно.

– Полагаю, так и есть.

Прожигаем друг друга огненными взглядами и, чтобы как‑ то разрядить накаленную атмосферу, принимаемся за еду. Первый же кусочек будит зверский аппетит. Знала, что голодна, но не представляла, что настолько.

– Тебе смело можно присуждать звезду Мишлена: омлет просто потрясающий.

– Замечательное блюдо: готовить просто, а испортить трудно.

– Ты не пробовал мой омлет.

Крис смеется, а я вздыхаю и смотрю в окно. Утренний город выглядит яркой картиной в раме: сияющее голубое небо, бесконечный синий океан, а по краям зеленые холмы с разбросанными кое‑ где разноцветными зданиями.

– У тебя здесь настоящий Олимп, недостижимая вершина мира. – Ставлю на стол локоть, подпираю рукой подбородок и печально добавляю: – Особенно если сравнить с моей квартирой и парковкой под окнами. – Смотрю на Криса. – А из студии открывается такой же божественный пейзаж?

– Да. Если хочешь, покажу.

Не просто хочу, а мечтаю увидеть, где он работает!

– Буду очень рада.

– Собственно, я и купил эту квартиру ради вида из студии. Люблю Сан‑ Франциско, этот город вдохновляет. Здесь мой дом – навсегда.

– А когда ты переехал в Париж?

– Давно, еще в детстве. Нас перевез отец; мне тогда исполнилось тринадцать.

Безуспешно пытаюсь вспомнить, что мне известно о его семье, помимо блестящей музыкальной карьеры Мерита‑ старшего.

– А твоя мама…

– Умерла.

– О! – Опускаю локоть и выпрямляюсь. Одно‑ единственное слово выражает больше, чем долгий подробный рассказ. – Сочувствую.

– А я тебе. – Голос звучит мягко, серьезно.

Пытаюсь разгадать бесстрастное выражение лица, стремлюсь понять, что кроется за внешним спокойствием, и задаю опасный вопрос:

– А сколько тебе было лет, когда она умерла?

Затаив дыхание, жду ответа, которого, возможно, и не будет. В конце концов, Крис прямо сказал, что не рассказывает о себе женщинам, с которыми… что? Встречается? Спит? Не знаю. Ничего не знаю и вообще не понимаю, что происходит со мной и с моей жизнью.

– Мама погибла в автомобильной аварии. Мне тогда было пять лет.

Он выдает информацию без малейшего колебания, как будто рассказывает чужую историю, однако я отлично понимаю и эту манеру, и сам способ справляться с личным горем. Приходится найти в душе подходящий укромный уголок и аккуратно складывать туда беды, а иначе недолго взорваться и сгореть.

– А я потеряла маму в двадцать два, – сообщаю я, даже не пытаясь искать слова утешения. Сама выслушала множество разного рода соболезнований и твердо знаю, что ничего не помогает. – В тот день, когда я должна была получить диплом колледжа, у нее случился инфаркт.

Крис молча на меня смотрит: так, без слов, мы оба вновь переживаем каждый свою потерю. Слова не нужны. Мы оба уже смирились со своей трагедией. Мы оба устали от бесконечного сочувственного бормотания. Мы оба научились как‑ то со всем этим жить. И теперь мы просто… понимаем.

Так проходит несколько минут, и постепенно возникает чувство, что ближе этого малознакомого человека мне была только мама. Мы с ним понимаем друг друга, как редко кому удается.

Молчание нарушает Крис. Берет вилку и показывает на мой омлет:

– Ешь, а то шедевр остынет.

Киваю, и мы принимаемся за еду. В голове толпится сотня вопросов, но не задаю ни одного. Все, что касается семьи, закрыто раз и навсегда. Он и так рассказал намного больше, чем я ожидала, чем надеялась. И в то же время откровение дало толчок новому, более глубокому и осознанному интересу.

– А почему ты занялся именно живописью? Почему не спортом или музыкой, как отец?

Крис напрягается – едва ощутимо, но я все равно замечаю. Какую струну я задела?

– Отец встречался с довольно известной художницей, и она решила, что мне необходима отдушина помимо школьных драк, в которые я постоянно впутывался.

– Неужели ты дрался? Совсем на тебя не похоже. – Но с другой стороны, Крис жестко расплющил непобедимого Марка и при этом обошелся всего лишь несколькими словами.

– Понимаешь, я был подростком. Попал в чужую страну, языка не знал и чувствовал себя отщепенцем. Вопрос стоял жестко: или драться, или терпеть побои. Терпеть побои, естественно, не хотелось, но главная проблема заключалась в том, что, начав драться, я постоянно искал все новые и новые поводы для схваток. Париж возненавидел с первого дня и мечтал лишь об одном: вернуться домой, в Сан‑ Франциско. Ну а в результате вылетел из школы.

– Ой! И как же отреагировал отец?

– Даже не узнал. Его подруга – та самая художница, о которой я уже говорил, – каким‑ то образом сумела уладить скандал, и меня восстановили. А потом объяснила мне, что накопившаяся энергия гнева нуждается в дополнительном выходе. Сунула мне в руки кисть и велела создать нечто достойное внимания.

– И что же ты нарисовал?

Крис смеется.

– Фредди Крюгера из «Кошмара на улице Вязов». Должен сказать, что это и по сей день одна из моих лучших работ. Пытался быть самоуверенным.

Теперь пришла моя очередь смеяться.

– Ну надо же! Ты самоуверенный? И кто бы мог подумать!

– А что, тебе кажется, что я действительно такой?

– Кто‑ то на дегустации вин заказал пиво.

– Но ведь ты не станешь отрицать, что вызванное этим бешенство Марка бесценно?

Возникает отличный повод перевести разговор на события вчерашнего вечера, и все же хочется, чтобы Крис продолжал говорить о себе.

– Ваше с Марком соперничество меня мало занимает. Скажи лучше, что произошло после того, как ты показал своей покровительнице рисунок?

– Она сказала, что мной все еще движет гнев, но в то же время я чертовски талантлив. А если не займусь живописью всерьез, она поговорит со мной, как настоящий Фредди Крюгер.

– Вот так все и началось, – тихо заключаю я. История немного разрядила напряжение; очень хочется узнать, что за художница решила его судьбу, но ведь Крис намеренно ни разу не назвал ее имя: просто так он ничего не делает.

– Да, вот так все и началось.

Он смотрит с обостренным вниманием. Чувствую, что пришла моя очередь отвечать на вопросы, и боязливо поеживаюсь.

– Итак, Сара! – начинает Крис торжественно. – Отвечай! Насколько богат твой отец?

Печально вздыхаю и отодвигаю тарелку. Он рассказал больше, чем можно было ожидать; наверняка больше, чем рассказывал кому‑ либо другому. Уклониться от ответа не удастся, тем более что на самом деле его интересуют не деньги, а мой уход из дома.

Забираюсь на стул с ногами и крепко обхватываю коленки – благо халат служит прекрасным укрытием.

– Отец – генеральный директор компании «Нептун текнолоджиз».

Крис поднимает брови.

– Кабельные сети?

– Да.

Он откидывается на спинку стула и сверлит меня взглядом.

– И при этом живешь в скромной квартирке на учительскую заплату?

– Да.

– Ты сильно его ненавидишь!

Это не вопрос, так что можно не отвечать. Встаю, подхожу к кофейной машине, беру керамическую кружку и возвращаюсь к столу. Крис протягивает чашку; наливаю горячий кофе. Он смотрит испытующе.

– Спасибо.

Киваю, наполняю свою чашку, а потом отношу кружку на место и сажусь. Старательно наливаю сливки, старательно перемешиваю.

– А ты с ним разговариваешь? – атакует Крис, ничуть не опасаясь показаться бестактным – в отличие от меня.

Делаю несколько глотков и не спешу с ответом, но в конце концов признаюсь:

– Нет. И о нем тоже ни с кем не говорю. Никогда.

Откровенный намек сменить тему остается без внимания.

– Давно ты с ним встречалась?

– На маминых похоронах попрощалась с обоими. – Медленно пью кофе и жалею, что в чашке крепкий горьковатый напиток из молотых кофейных зерен, а не сладкий, умиротворяющий горячий шоколад. Под вопросительным взглядом Криса ставлю чашку на стол.

– Но ведь она, кажется, умерла от инфаркта?

Молча киваю.

– В таком случае почему создается впечатление, что в ее смерти ты винишь отца?

Крепко сжимаю губы и долго молчу.

– Виню его не в смерти мамы, а в ее несчастной жизни.

Теперь он все понимает.

– Значит, решила не принимать подачек, а просто ушла.

– Да. – В горле застревает комок. – И отсюда мы попадаем прямиком во вчерашний вечер. Понятия не имею, что происходит между тобой и Марком, но…

– Это не петушиный бой, – дразнит Крис, явно стараясь разрядить обстановку.

Морщусь от мучительного воспоминания.

– До сих пор не могу поверить, что сказала такое!

– Мы не враги, – поясняет Крис, отвечая на вопрос, который я еще не задала, но собираюсь задать. – Просто хорошо знаю и его самого, и его методы. А вчера ясно дал понять, что не разрешаю – и впредь не позволю – тобой манипулировать.

– Я всего лишь сотрудница, которая пытается заслужить право на постоянную работу и при этом хочет получать больше, чем обычный продавец‑ консультант.

– Твое отчаянное желание остаться в галерее сквозило в каждом слове и в каждом движении. И все же пользоваться слабостью другого человека, тем более подчиненного, не позволительно никому. Если Марк высоко ценит твой деловой потенциал, пусть предоставит возможность попробовать себя в «Риптайде», а не вовлекает в интеллектуальные игры.

– Мой отец – король манипуляторов, но я отлично с ним справляюсь. И с Комптоном тоже справлюсь, не волнуйся.

– Ты не получила от отца ни цента, так что выражение «отлично справляюсь» звучит несколько преувеличенно. Любой мало‑ мальски приличный отец заботится о своей дочери, даже если она настолько упряма, что не позволяет этого делать. Ты заслуживаешь заботы.

Не выдерживаю несправедливого нападения и вскакиваю.

– Ты не имеешь права…

Крис тоже встает и теперь возвышается надо мной, как крепость.

– А что, если я хочу иметь право?

– Ты не из тех парней, которые завязывают прочные отношения; только поэтому я здесь и оказалась. У меня тоже нет серьезных намерений. Никакого белого штакетника, помнишь? Мы оба согласились с этим условием, а выдвинул его ты, причем очень настоятельно. Из договора следует, что ты трахаешь меня, но не лезешь в мою жизнь. Я тоже имею право на мечту. Огромное спасибо за комиссионные. Благодарность моя глубже, чем ты способен предположить. Но это ровным счетом ничего не меняет. Мне по‑ прежнему необходимо что‑ то помимо денег, иначе я давно бы превратилась в собаку, которую бьют, но кормят. – Сердце готово выскочить из груди. – Мне нужно одеться и уйти. – Направляюсь к двери.

– Уже убегаешь? Быстро же мне удалось тебя спугнуть!

Останавливаюсь как вкопанная и оборачиваюсь.

– Нет, не убегаю! – шиплю, пытаясь насквозь просверлить Мерита злым взглядом.

– А как это называется? Стоило нажать кнопку, которая тебе не понравилась, как сразу бросилась к двери.

– Несколько оргазмов не дают тебе права вмешиваться в мою жизнь.

– Видишь ли, дорогая, я человек конченый и прекрасно это знаю. Но если ты полагаешь, что тот, кто пытается помочь, а не использовать и потом оттолкнуть, бесцеремонно вторгается в твое личное пространство, то ты так же безнадежна, как и я. Уход от отца – это не успешный способ взаимодействия, а самый настоящий побег.

Слова Криса молнией обжигают каждый нерв.

– И в то же время ты приказываешь уйти из галереи, держаться подальше от Марка и при этом не называешь такое поведение побегом?

Крис мрачнеет. Подходит ближе, обнимает и крепко прижимает к груди.

– Потому что Марк хочет сделать тебя своей, а я делиться не готов. Ты или со мной, или нет. Решай сейчас.

Едва дышу. Он ревнует. Крис Мерит меня ревнует! Трудно поверить, но от этого хочу его еще острее. Значит, он прав. Я действительно безнадежна и давно это знаю. Но вот служить дверным ковриком не собираюсь, равно как и повторять прежние ошибки.

– Если хочешь, чтобы я оставалась рядом, просто прими мой выбор и поддержи.

– А что, по‑ твоему, я пытался сделать, когда вчера вечером лишил Марка власти над тобой? Но, черт возьми, Сара! Скажи наконец то, что я хочу услышать! Скажи, что он тебе не нужен!

– Абсолютно не нужен. Ты и только ты.

Внезапно его губы жадно впиваются в мои, а язык хозяйничает во рту и заставляет забыть обо всем на свете. В пылу страстных поцелуев и жадных объятий не замечаю, как и когда лишаюсь последней защиты – халата.

– Проклятие! Женщина, ты сводишь с ума! – стонет Крис. Прижимает к стене, ласкает бешено, почти свирепо.

Чувствую, как расстегиваются и сползают по его ногам джинсы.

– Быстрее! – умоляю из последних сил. – Не могу больше!

Он целует меня.

– И я тоже, детка, и я тоже.

Уже в следующий момент чувствую его в себе. Да, он оказывается внутри, огромный и твердый, а я больше не стою на полу возле стены. Он удерживает меня, а я обвиваю ногами его бедра. Он впивается, насаживает на себя, толкает с такой силой, что я отклоняюсь назад и едва не падаю, но он не позволяет. Обнимает за талию, прижимает, защищает своим мощным телом. Он ни за что не даст упасть! Уверенность в этом поднимается откуда‑ то из тайной глубины сознания, успокаиваюсь и позволяю себе ни о чем не думать, а только впитывать впечатления. Отдаюсь моменту страсти, ощущаю внутри собственного тела бесконечную мужественную силу и уступаю наслаждению. Оргазм налетает внезапным ураганом, лишает воли и чувства реальности, заставляет отчаянно вцепиться в Криса. Он стонет, и этот стон вмещает все, что невозможно сказать словами. Меня обжигает горячая влага освобождения; смотрю в прекрасное счастливое лицо Криса. Зачарованно наблюдаю, как смягчаются его черты, как медленно спадает напряжение.

Он еще крепче прижимает меня к себе, утыкается носом в шею и несколько долгих секунд просто держит в объятиях, не желая расставаться. Смотрю в окно: внизу расстилается синий океан, взбирается на холмы прекрасный город. Пусть ненадолго, но здесь, в этой хрустальной башне, я обрела надежное убежище.

Крис медленно опускает меня на пол и протягивает бумажное полотенце. Смущаюсь, но с благодарностью принимаю: в последнее время то и дело ловлю себя на странных противоречиях. Крис застегивает джинсы, поднимает халат и снова меня укутывает.

– Хочу кое‑ куда тебя отвезти и кое‑ что показать. Думаю, понравится, – говорит он. – Может быть, сбежим на выходные?

Выходные с Крисом? Перспектива интригует значительно настойчивее, чем следует, так что приходится напомнить себе, что все происходящее – не больше чем эротическое приключение. Наслаждайся, пока можешь. Никакой душевной привязанности. Главное в нашем деле – не влюбиться!

– Куда поедем? – уточняю я деловито.

– Вопрос означает согласие?

Коротко киваю:

– Да.

– В таком случае не скажу. Сюрприз. Обещаю, что понравится. – Он смотрит на часы. – Но если хотим успеть все, что я запланировал, то надо двигаться.

– Первым делом мне нужно съездить домой, принять душ и взять одежду. Даже кофточки нет.

– Душ примешь у меня, а об одежде не беспокойся.

– Крис…

Неожиданно он хватает меня на руки и куда‑ то несет.

– Что ты делаешь?

– Ты же хочешь в душ. Я – Тарзан, ты – Джейн. Сопротивление бесполезно.

Смеюсь над его глупостью и думаю, что если кто‑ то и состоит из противоречий, то в первую очередь, конечно, он. Жесткий, суровый, упрямый мужчина и в то же время нежный, ласковый ребенок.

На пути попадается кофейный столик.

– Подожди! Мне нужна сумка.

Он наклоняется, чтобы я смогла ее подцепить.

– А юбка…

– Не волнуйся, одежду я тебе найду, – успокаивает Крис, поднимаясь по ступеням возле лифта и сворачивая в коридор, которого я даже не заметила. Винтовая лестница ведет в спальню фантастической красоты. На возвышении стоит огромная черная кровать, а из окна открывается сказочный вид, который я не успеваю рассмотреть подробно, потому что оказываюсь в белоснежной мраморной ванной комнате размером с мою спальню.

– Оставляю тебя здесь и ухожу, потому что, если задержусь, процесс затянется на неопределенное время.

Хочу возразить и даже открываю рот, но не успеваю ничего сказать. Крис быстро крепко целует меня, выходит и закрывает за собой дверь. Остаюсь одна в сияющей ванной Криса Мерита и блаженно улыбаюсь.

 

Глава 21

 

Беру шампунь Криса, ощущаю терпкий аромат сандалового дерева и жалею, что сейчас его рядом нет. Стою под горячим душем, вспоминаю, что мы делали, о чем говорили. Крис умеет удивлять, запутывать, на каждом шагу сбивать с толку. А может быть, это я сама удивляюсь, путаюсь и постоянно теряюсь. Например, до недавнего времени считала, что сумела безошибочно выстроить свою жизнь. Разве, решив окончательно уйти из дома, я признала поражение в поединке с отцом? Часть сознания утверждает, что ничего подобного не произошло. Удалилась гордо, не утратив ни капли индивидуальности, не отказавшись от убеждений. Как и у мамы, любовь к искусству оставалась пусть глубоким, но все же увлечением, а вовсе не претензией на серьезную карьеру. И роль в жизни мне предстояло сыграть такую же: покорно и униженно прислуживать отцу, а потом еще и Майклу.

Но другая часть рассудка подсказывает, что я трусливо сбежала – вместо того чтобы выступить против отца и заставить его принять меня такой, какая есть, а не такой, какой он хотел меня видеть. Всю жизнь надеялась, что мама рано или поздно найдет мужество постоять за себя, а как в итоге поступила сама? Просто‑ напросто все бросила и ушла. Сбежала. Крис верно понял положение вещей. Стоит ли удивляться, что справедливые слова подействовали, как красная тряпка на быка? Он осмелился показать горькую правду, заставил пожалеть и о собственном малодушии, и о потерянных пяти годах, которые уже не вернутся. Но все‑ таки встречаться с отцом не хочется, и деньги его мне не нужны. Не знаю, надолго ли мне хватит отваги, но сейчас я готова сражаться за исполнение своей мечты и не собираюсь прятаться в темном углу. Разве не для того я ушла в неизвестность, чтобы сохранить себя? Глубоко вздыхаю. Себя. Но ведь я себя совсем не знаю.

Выключаю воду и мужественно признаю поражение. Да, действительно сбежала и не могу этого отрицать. Но теперь я твердо вознамерилась изменить судьбу, получила возможность построить собственную жизнь и добиться успеха. В глубине души – там, где еще совсем недавно, до появления Криса, царила пустота – зреет решимость. Готова принять все, что готовит будущее, включая выходные в его обществе. Крис – мое спасение. Новая работа – моя надежда.

Открываю стеклянные двери шкафа, с удовольствием кутаюсь в пушистое белое полотенце, но тут же всерьез задумываюсь о более обстоятельной экипировке. Мужская рубашка в этом доме, разумеется, всегда найдется, вот только провести в ней два свободных дня вряд ли удастся. Придется заехать ко мне домой. Хм, в эту нору размером со спальню Криса. Почему‑ то перспектива не особенно радует.

Подхожу к зеркалу и без труда нахожу фен: он лежит на белом мраморном подзеркальнике. А где же взять кондиционер для волос? Без него никак не обойтись. Открываю дверцы просторного навесного шкафчика с туалетными принадлежностями. Так… электрическая бритва, лосьоны, одеколоны. Кондиционера не видно. Странно: у Криса роскошные длинные волосы, неужели он не пользуется хотя бы гелем?

Собираюсь закрыть шкаф, но медлю. Беру одеколон, брызгаю в воздух и вдыхаю знакомый аромат – нежный и одновременно мужественный. Если вам тоже кажется, что парень, который пытается вас защитить, на самом деле намерен превратить вашу жизнь в кошмар, то вы запутались так же позорно, как и я. Да, я действительно запуталась. И Крис тоже. Каждый из нас двоих несет другому неминуемое разрушение. Крис для меня – наркотик, как пишет в своем дневнике Ребекка.

Прогоняю непрошеные мысли и возвращаю одеколон на место. Не без труда смирившись с отсутствием кондиционера, решаю сосредоточиться на макияже. Открываю сумку, достаю дневник, кладу на подзеркальник и смотрю с опаской, словно тетрадь способна с минуты на минуту взорваться.

– Где ты? – спрашиваю шепотом и сама не знаю, с кем разговариваю – с Ребеккой или сама с собой. Я потерялась в ее жизни, но вот вопрос: хочу ли найтись? И хочет ли моя неведомая подруга, чтобы ее нашли? Что, если она тоже спряталась в другой, новой жизни?

Продолжаю думать о Ребекке, а тем временем наношу мягкий, естественный макияж. Последний штрих – блеск для губ. Продолжая мечтать о бальзаме для волос, включаю фен и через десять минут получаю сухую растрепанную солому. Эх, полцарства за щипцы для выпрямления!

Вылезаю из полотенца и надеваю халат, чтобы отправиться на поиски одежды, но в последний момент снова открываю шкаф, хватаю одеколон и брызгаю на себя. С удовольствием вдыхаю аромат трав и улыбаюсь.

Выхожу из ванной. Криса нигде не видно, но дверь в спальню открыта. Босиком шлепаю по паркету прямиком к кровати. Она завалена фирменными пакетами двух дорогих магазинов, которые, насколько мне известно, располагаются в соседнем здании. Рядом на полу стоит дамский чемодан на колесиках от Луи Вюиттона – из тех, что стоят не меньше двух с половиной тысяч.

В горле застревает ком, в груди разгорается пожар. Подхожу к кровати и вижу, что пакеты доверху набиты одеждой, обувью и даже принадлежностями для ванны. Нахожу и щипцы для волос – очень дорогие в отличие от моих.

Я провела в ванной не больше сорока пяти минут, и за это время Крис успел провести столь масштабную операцию! Скорее всего позвонил вниз, и обслуживающий персонал с готовностью выполнил заказ. Вещи известных брендов, потрачены многие тысячи долларов.

Сердце постепенно оживает и начинает барабанить в грудную клетку. Когда‑ то я тоже была своим человеком в роскошных магазинах и очень их любила. Деньги остались в прошлом, а скромное существование далось нелегко. Привычка не отказывать себе в желаниях оказалась на удивление живучей. Да, я сумела притвориться, что вполне довольна существующим положением и ни в чем ином не нуждаюсь. А вот сейчас смотрю на яркие фирменные пакеты и понимаю, что скучаю не только по красивым вещам, но и по всему, чего теперь лишена. Тоскую по прежней жизни, которая с предательской легкостью меня отпустила и забыла, хотя я все это время о ней помнила.

– Если что‑ то не понравится, вернем в магазин, когда поедем в город.

Оборачиваюсь и вижу Криса: он стоит, по привычке прислонившись плечом к дверному косяку, и украшает собой пространство.

– Не могу принять такие подарки.

Он выпрямляется.

– Еще как можешь.

– Нет‑ нет, не могу. – В душе поднимается паника.

Он подходит и останавливается рядом.

– Сара…

– Мне необходимо срочно съездить домой и взять свою одежду!

– Я уже заказал для нас обоих нечто особенное. Дорога займет не меньше часа, так что надо немедленно выезжать.

– Крис! – От отчаяния голос дрожит. – Честное слово, не могу принять эти вещи.

– Сара, детка, если вопрос упирается в деньги, то об этом даже думать не стоит. Мне приятно потратить на тебя изрядную сумму. – Он сжимает ладонями щеки. – Ты целых пять лет прожила без всего, к чему привыкла с детства, так позволь же сделать это для тебя; мне так хочется.

– Но, Крис…

– Только прошу: не пытайся доказать, что ни капли не скучаешь по красивым вещам.

– Прекрасно чувствую себя в простой жизни.

– Не верю. Ты не можешь не тосковать по тому, чего лишилась.

Хочу возразить, но он внимательно наблюдает и, разумеется, видит насквозь.

– С глаз долой – из сердца вон. Надежный, проверенный метод.

Крис нежно гладит меня по волосам; очень хочется прильнуть, прижаться к нему, но я сдерживаюсь, чтобы не ослабеть и не сдаться.

– Боишься, что приучу тебя к роскоши, а потом уйду?

– Уверена, что именно так и произойдет.

Он смотрит в глаза.

– Я ведь уже сказал – ты сама убежишь.

Я? Убегу от него? Крис упорно это повторяет, и сейчас настойчивое предсказание кажется особенно странным. Мистер Никакого Белого Штакетника, в принципе не принимающий серьезных отношений, ведет себя так, будто связал себя нерушимыми обязательствами, а я готова в любую минуту вспорхнуть и улететь. Действия его не соответствуют словам, и в душе зреет опасное притяжение: отношения вне секса кажутся не просто желанными, а жизненно необходимыми. Нет, не хочу влюбляться в Криса. Не хочу убеждать себя, что между нами возможно нечто большее, чем физическая близость.

– Крис…

Он целует медленно, долго, глубоко.

– Оденься, детка. – Утыкается носом в шею и с удивленным видом принюхивается. – Взяла мой одеколон? – Чувственный огонь во взгляде мгновенно сжигает все сомнения по поводу подарков.

– Да, – признаюсь шепотом. – Мне нравится пахнуть, как ты.

Золотые искры в зеленых глазах, которые я так люблю, разгораются ярче и превращаются в два маленьких солнца.

– А мне нравится, когда ты пахнешь, как я. – Крис снова целует меня, ласкает языком язык, но тут же решительно отстраняется. – Одевайся быстрее, не провоцируй. – Стремительно выходит из комнаты и не забывает плотно закрыть за собой дверь.

Озадаченно смотрю вслед и окончательно теряюсь. Кажется, он всерьез хочет, чтобы я приняла эту прекрасную дорогую одежду. Больше того, мечтает порадовать меня, а не себя самого. Никогда бы не допустила подобных мыслей, и все же где‑ то очень глубоко, в самом дальнем и темном уголке сознания притаилось опасение, что Крис старается вогнать меня в рамки стандарта, принятого там, куда собирается отвезти. О, это мы уже проходили: жили в таких местах, где на людях позволено показаться лишь в экипировке установленного образца.

Но нет, невозможно поверить, что, прежде чем куда‑ то отправиться вместе, Крис считает это необходимым. Просто искренне хочет доставить мне радость. На глаза наворачиваются слезы: после смерти мамы впервые ощущаю внимание и заботу. Это очень важно. И сам Крис очень важен. Значит, подарки необходимо принять.

Смотрю на пакеты. Может быть, такая одежда сотворит чудо? Например, вдохновит на учебу, поможет усвоить новые знания и получить работу в «Риптайде»? Теперь ведь не то, что прежде, когда не было надежды на дополнительный доход. Да, наверняка так и есть. С помощью подарков Крис надеется повысить мой интерес к развитию карьеры.

И все же, рассматривая вещи и складывая их в чемодан, не могу избавиться от тяжести на сердце. Нахожу несколько платьев, пару ботинок, несколько пар туфель на шпильке, белье, туалетные принадлежности. Белье особенно восхищает; хочется предстать в нем перед Крисом. Поскольку мы отправляемся в путешествие – а куда именно, неизвестно, – решаю одеться так, чтобы соответствовать типичному байкерскому образу своего спутника.

Примеряю все по очереди, а в итоге выбираю обтягивающие черные леггинсы и терракотового цвета блузку. Костюм дополняют высокие, до лодыжек, ботинки на каблуках. Ну и, конечно, белье: от посторонних глаз скрыт тончайший кремового цвета гарнитур с безумной ценой на бирке.

Быстро пускаю в дело щипцы для выпрямления волос, а попутно обнаруживаю и щипцы для завивки. Отлично, это замечательное устройство пригодится позже. А сейчас благодаря отличному выпрямителю и кондиционеру, также найденному в пакетах, волосы спускаются на плечи блестящими каштановыми волнами. С интересом рассматриваю два флакона духов, но все же решаю добавить еще несколько капель одеколона Криса.

Наконец выхожу в гостиную полностью одетой и везу за собой чемодан от Луи Вюиттона. Крис сидит в кожаном кресле, положив ноги на оттоманку, и рисует, но, едва завидев меня, тут же откладывает блокнот и встает.

– Выглядишь потрясающе, Сара!

– Спасибо. Честно говоря, не знала, в каком стиле следует одеться.

Он приближается своей пружинистой, грациозной походкой.

– Любой наряд оказался бы тебе впору, потому что твоя фигура безупречна.

Никто, кроме мамы, не говорил мне ничего подобного. И вот теперь Крис произносит волшебные слова и смотрит горячим, восхищенным взглядом!

Он заправляет мне за ухо прядь волос – я уже почти привыкла к этому проявлению нежности, но все равно вздрагиваю от прикосновения.

– Готова отправиться в путь?

– Да. А куда поедем?

Уголки губ вздрагивают. Боже, какие губы!

– Я же сказал, детка: сюрприз.

Снова охватывает чувство неловкости.

– Крис…

– Не благодари. Просто будь со мной, Сара.

– Я с тобой. И хочу быть с тобой.

Он улыбается:

– Отлично. Ну что, сбежим отсюда?

Я смеюсь:

– Побежали.

Идем к лифту. Я везу чемодан, а Крис несет на плече черную кожаную сумку. В воздухе ощущается живая, волнующая сила. Смотрим друг на друга и улыбаемся. Еще никогда и ни с кем не чувствовала я такой удивительной энергии легкости и свободы. Впереди ждет приключение. Крис – мое приключение!

Спускаемся в гараж, и потрясенному взору предстают… не один, не два, а целых три «харлея».

– Господи помилуй, и это все твое?

Крис гордо ухмыляется.

– Ага. Сидела на таком хотя бы раз в жизни?

Молча качаю головой.

– Ничего, скоро мы эту недоработку исправим. – Пищит электронный ключ, и дверь «порше» с легким щелчком открывается.

Подходим к машине, и рядом с ней я замечаю небесно‑ голубой классический «мустанг», явно реконструированный.

– Это тоже твой? – уточняю потрясенно.

– Видишь ли, реконструкция старых «мустангов» – мое любимое развлечение.

– И сколько же их у тебя?

– Пять.

Молчу. Знаю, что деньги у Криса Мерита есть. Знаю, что он продал множество работ. И все же!

– Насколько ты богат, Крис?

Он от души хохочет, потому что понимает: специально копирую его вопрос относительно моего отца.

– Видишь ли, детка… я – сын всемирно известного музыканта, искусство которого и по сей день высоко ценится и прекрасно оплачивается. А моей мамой была Дэниел Райт – основательница известной косметической фирмы, которая продолжает успешно работать.

Так. Мало того что он сам зарабатывает до неприличия много, так еще и огромное наследство получил.

– Значит, ты владеешь маркой «Дэниел Райт косметикс»?

– Не люблю заседать в совете директоров. Продал акции и инвестировал средства в более интересные начинания.

Медленно, очень медленно выхожу из ступора.

– Одним словом, омерзительно богат, не так ли?

Крис со смехом пожимает плечами:

– Все зависит от того, какой именно смысл ты вкладываешь в слово «омерзительно», детка. – Он многозначительно вскидывает бровь и открывает передо мной дверь «порше».

– Странно: омерзительно богатым ты не выглядишь. То есть понятно, что деньги у тебя есть, и немалые, но держишься ты очень просто.

– Даже и не знаю, комплимент это или оскорбление, – отзывается Крис. Впрочем, оскорбленным его назвать трудно. Скорее мои умозаключения забавляют его.

Смотрю внимательно и пытаюсь увидеть что‑ то, не замеченное раньше, какой‑ нибудь намек на сходство с моим отцом или Майклом, который беззастенчиво пользовался поддержкой будущего тестя и в то же время вел себя так, как будто добился успеха собственными силами. Ищу, но ничего не нахожу. Крис не относится к людям, как к низшим существам. Больше того, полчаса назад подарил мне одежду и попытался убедить, что, приняв дорогой подарок, я окажу ему огромную честь.

Встаю на цыпочки и целую безупречно очерченные губы.

– Это комплимент, милый. Во всех возможных смыслах. – Отстраняюсь и замечаю на его лице удивление, однако как ни в чем не бывало опускаюсь на мягкое кожаное сиденье. Он сказал, что я всегда веду себя неожиданно. Нет, это он сам ведет себя неожиданно. Поэтому, когда Крис садится за руль и включает мотор, черный «Порше‑ 911» уже не напоминает мне об отце. Я смотрю в окно и восхищенно наблюдаю, как стремительно и уверенно машина несется в неизвестность.

Пролетаем по улицам города. Крис включает радио, и из приемника льется давняя песня группы «AC/DC» «Снова в черном». Не считаю нужным сдерживать смех.

– Старая школа? Что ж, отлично сочетается с одержимостью «мустангами».

– Обычно я работаю под музыку. Эта композиция напоминает об одной недавней картине.

– Каждое произведение соотносится с конкретной песней? – Я счастлива приоткрыть хотя бы крохотный уголок таинственного занавеса.

– Иногда постоянно кручу одну и ту же песню, а некоторые картины собирают целую музыкальную коллекцию.

– И с какой же работой связана эта мелодия?

– «Ночная гроза в Сан‑ Франциско». Продал на аукционе в прошлом году.

Сворачиваем на мост Бэй‑ бридж. Хочется узнать, куда мы едем, но еще больше интересует сам Крис.

– «Темное море», – уточняю я, так как прекрасно помню картину, о которой он говорит.

Крис бросает на меня быстрый взгляд.

– А ты хорошо осведомлена, правда? Знаешь и художников, и работы.

Улыбаясь, спрашиваю себя, смогу ли когда‑ нибудь по‑ настоящему узнать своего художника.

– Эта картина ушла за баснословную цену. Кажется, число семизначное.

– Точно, – подтверждает Крис.

Поворачиваюсь и пристально изучаю чеканный профиль.

– Что чувствует мастер, когда люди платят за его произведение бешеные деньги?

– Что это лучший способ самоутверждения.

Ответ звучит неожиданно.

– Но тебе‑ то оно зачем? Неужели до сих пор сомневаешься в собственных силах?

Крис выезжает из города и мчится по шоссе.

– Проблема в том, что я подолгу работаю в полном одиночестве, а потом представляю миру то, что получилось, но изменить уже ничего не могу. Представь себе, не все картины пользуются таким невероятным успехом. Многие получают весьма скромную оценку.

– Живопись приносит тебе миллионы. Это немалые деньги.

– Дело не в деньгах. Все равно почти все гонорары жертвую на благотворительность.

– Отдаешь то, что заработал творческим трудом?

– Именно так.

– И кому же?

– Несколько лет назад меня уговорили принять участие в вечере в пользу детского госпиталя в Лос‑ Анджелесе. То, что я там увидел, невозможно забыть. Мужественные дети и несчастные родители, которые внутренне умирают вместе с ними. Дал себе слово помогать чем могу и с тех пор регулярно перечисляю приличные суммы.

Крис Мерит жертвует деньги на спасение больных детей. Еще одна неожиданная сторона этого сложного, многогранного человека. Понимаю, что потребность помогать тем, кому еще хуже, родилась в той части души, которая болит и кровоточит. Значит, он страдает?

– Уже догадалась, куда едем? – хитро спрашивает Крис, прежде чем я успеваю выразить восхищение его великодушием.

Смотрю по сторонам и вижу, что мчимся мы по шоссе 29‑ Север.

– В долину Напа? – Внезапно приходит озарение: он везет меня в винодельческий край, чтобы помочь освоиться в новой сфере.

– Была там когда‑ нибудь?

Со смехом отмахиваюсь:

– Что ты, конечно, нет. Я не шутила, когда призналась, что не понимаю в вине ровным счетом ничего. Теперь, наверное, кое‑ что успела узнать, но все равно очень мало.

– Ничего страшного, грех вполне поправимый, – успокаивает Крис.

С трудом верю своему счастью: впервые в жизни еду на виноградники. Разве можно представить что‑ нибудь интереснее?

– Я в восторге, Крис. Спасибо.

Он сжимает мою руку, подносит к губам и целует.

– Мечтаю хорошенько тебя напоить и получить в свое полное распоряжение.

Блаженно улыбаюсь:

– Рыцарство не знает преград.

– На то и рассчитываю, – соглашается Крис и озабоченно добавляет: – Ты очень мало спала. Может быть, немного отдохнешь, чтобы восстановить силы для новых впечатлений?

– А как же ты? Ты спал еще меньше.

– Достаточно. Закрой глаза, детка. Учти, что, кроме как в машине, уснуть тебе вряд ли удастся.

Звучит убедительно.

– Да, пожалуй, немного вздремну. – Веки тяжелеют, мягкое мурлыканье мотора убаюкивает. Давно я не чувствовала себя так спокойно, как сейчас, когда Крис уверенно держит руль.

 

Глава 22

 

– Проснись, детка. Почти приехали.

Чувствую на своей руке теплую ладонь и открываю глаза.

– Куда?

– В отель.

– Даже не заметила, как уснула. И сколько же мне удалось поспать?

– Полчаса, причем по‑ настоящему.

Вздыхаю, приподнимаюсь на сиденье, потягиваюсь и смотрю в окно. Вокруг царствуют зеленые горы.

– Ого! Вот это пейзаж! Даже не представляла, что Калифорния способна на такие чудеса!

– Это горы Маякамас. Потрясающе красиво!

– Странно, что их нет на твоих картинах.

– Ты же знаешь, я не пишу сельские пейзажи. Странно, однако, что ты ни разу здесь не была. Живешь в Сан‑ Франциско с тех пор, как поступила в колледж, правильно?

Киваю:

– Да. Просто… с глаз долой – из сердца вон. Почему‑ то никогда не думала о долине Напа. – Не думала, потому что на учительскую зарплату далеко не уедешь, добавляю мысленно и зачарованно смотрю на отель с поэтичным французским названием: «Auberge de Nuit». Местечко явно для богатых и знаменитых. Помню, что читала о нем в журнале и страдала оттого, что никогда не смогу увидеть собственными глазами.

– Не в первый раз слышу от тебя эту поговорку. Пора заменить ее на что‑ либо другое, детка. Вот увидишь, я настроен решительно. – Он уверенно ведет машину по широкой аллее, а я пытаюсь избавиться от вызванного его словами горького сожаления. Не хочу думать о том, что рано или поздно Крис исчезнет, хотя знаю, что это неизбежно произойдет. Живу сегодняшним днем и верю в мечту.

Как только «порше» останавливается под навесом возле подъезда отеля, дверь открывает человек в безупречном черном костюме. Выхожу из машины, а Крис делает то же самое со своей стороны.

– Рад вас видеть, мистер Мерит, – приветствует швейцар.

Крис обходит капот и бросает ему ключи от машины.

– Только не угони, Рич.

– Не волнуйтесь, сэр, – широко улыбается Рич, и Крис протягивает чаевые – стодолларовую банкноту. Шестая часть моей недельной платы за парковку.

– Чемоданы в багажнике.

– Немедленно позабочусь, сэр, – заверяет швейцар. – Готовите новый показ в галерее? Странно, но я почему‑ то ничего не слышал.

– На этот раз нет, – отвечает Крис. – В кои‑ то веки приехал ради удовольствия. – Берет меня за руку и дружески машет Ричу.

Направляемся к стойке регистрации.

– Показ? – с любопытством переспрашиваю я.

– Здесь прекрасная художественная галерея.

Мгновенно оживаю.

– Кажется, вино и искусство идут по жизни рука об руку.

– На мой вкус, даже слишком дружно, – угрюмо бормочет Крис. Странно, уже же не в первый раз он высказывает по этому поводу открытое недовольство.

Портье встречает нас, как членов королевской семьи. Точнее, встречает Криса, а Крис, в свою очередь, не выпускает моей руки, как будто боится потерять меня хотя бы на мгновение.

Входим в лифт, и он немедленно прижимает меня к себе, а я таю, как растопленный шоколад. Это глупое сравнение придумала Элла, когда встретила своего парня, но сейчас оно очень точно отражает мое состояние. Элла! Скучаю и очень хочу с ней поговорить, но Крис гладит по спине, обнимает еще крепче, и мысли путаются.

Он утыкается губами в шею.

– Не могу дождаться, когда останемся вдвоем.

Упираюсь ладонями в твердую, как стена, грудь и поднимаю голову.

– А мне казалось, что у нас заказана дегустация!

– Правильно казалось. – Губы приближаются к уху: здесь наверняка работают и камеры, и прослушивающие устройства. – Поэтому сейчас придется поиметь тебя быстро и энергично. А вечером растянем удовольствие.

Бесцеремонное приглашение порождает мгновенный, совершенно не поддающийся контролю взрыв вожделения. Быстро и энергично. Да, да! Очень хорошо! Пожалуйста!

Дверь предостерегающе звенит и открывается. Крис снова хватает меня за руку и почти тащит по коридору. Путь кажется бесконечным, как туннель, по которому летела Алиса. Но вот наконец Крис проводит карточкой по электронному замку, и мы попадаем в свою Страну чудес. Не успеваю опомниться, как оказываюсь прижатой к стене в восхитительном, сладостном акте насилия.

Страстно отвечаю на поцелуи, чувствую ненасытный голод своего мужчины и от этого распаляюсь еще отчаяннее. Он желает меня! Меня. Внезапное осознание собственной значимости приносит не меньшее наслаждение, чем безудержно дерзкие ласки.

– Ни с кем и никогда не заводился так быстро, как с тобой.

Признание подкрепляется еще одним обжигающим поцелуем. Начинает кружиться голова.

Раздается стук в дверь, а следом слышится голос:

– Чемоданы прибыли, сэр.

– Проклятие, – шипит Крис. Упирается ладонью в стену и пытается совладать с собой. Очень хочется ему помешать: единственный способ узнать этого человека по‑ настоящему – лишить его самоконтроля.

– Зайдите позже! – кричу в сторону двери. Прижимаюсь губами к губам Криса, опускаю руку и глажу выразительный бугор на джинсах.

Крис по‑ звериному рычит и резко отстраняется. Глаза горят мятежной страстью. Он взбешен, не находит себе места от ярости.

– Одно дело, когда я завожусь сам, и совсем другое – когда ты пытаешься отнять у меня самообладание. Запомни раз и навсегда: этого не будет! – Отталкивается от стены, быстро идет к двери, распахивает и свистит, чтобы привлечь внимание портье.

Застываю в шоке, не в силах ни пошевелиться, ни даже вздохнуть. Непонятный, темный, опасный Крис, о существовании которого я уже почти забыла, внезапно вернулся. Что же его так ранило? И с какой стати, черт возьми, все происходящее меня возбуждает, когда должно бы пугать?

Портье входит в комнату с чемоданами в руках, а я не двигаюсь с места. Чувствую на себе любопытный взгляд и понимаю, что выгляжу непристойно. Внимание почему‑ то сосредоточено на комнате и фиксирует причудливые, совершенно не обязательные детали: над головой сводчатый потолок, справа – жилая зона и кухня. Слева – огромная двуспальная кровать, в углу перед ней – украшенный лепниной камин; стеклянная дверь ведет во внутренний дворик с видом на горы.

Портье уходит, и Крис поворачивает в замке ключ. Сердце стучит тяжелым молотом. Не могу смотреть на Криса. Почему‑ то кажется, что он и не хочет, чтобы я на него смотрела. Не знаю почему. Просто кажется.

Он выкатывает мой чемодан на середину комнаты и расстегивает молнию. Вытаскивает кремового цвета босоножки на шпильке и бледно‑ желтое шифоновое платье. Босоножки бросает на пол, а платье кладет на чемодан.

– Надень это.

Заставляю себя посмотреть в глаза.

– Хочешь, чтобы я…

– Да.

Облизываю пересохшие губы. Что ж! Приказывает одеться? Отличный повод для побега и перегруппировки сил! Полезный маневр. Подхожу, чтобы взять платье и скрыться в ванной, хотя понятия не имею, в какой части света она находится.

– Прямо здесь, – распоряжается Крис, – чтобы я мог смотреть.

Останавливаюсь и вновь пытаюсь уточнить:

– Хочешь, чтобы я…

– Да. Хочу.

Он садится на кровать с явным намерением следить за процессом переодевания. Понимаю, что в эту минуту ему крайне важно продемонстрировать свою власть. На каком‑ то глубинном уровне Крис нуждается в самоутверждении, и я не в состоянии ему отказать. По неведомым причинам необходимость подчиниться этому мужчине не раздражает, хотя и удерживает на определенном эмоциональном расстоянии. Власть, подавление воли – его опора, его укрытие, его способ защиты. Спрашиваю себя, удастся ли когда‑ нибудь сломить преграду, но сейчас просто радуюсь возможности отдать ему свою свободу.

С трудом сглатываю. Горло горит, как будто его дерут наждачной бумагой, тело ноет от неудовлетворенного вожделения. Любой поступок Криса возбуждает. Тянусь к платью.

– Нет! – командует Крис. – Сначала разденься.

Послушно киваю, наклоняюсь, развязываю шнурки, снимаю сначала ботинки, а следом и носки. Он рассматривает розовый педикюр и даже это делает волнующе. Ослабляю тесемки на брюках, спускаю их с бедер и переступаю через штанины.

Стаскиваю через голову рубашку, бросаю на пол и остаюсь перед Крисом в бюстгальтере и бикини.

Он пожирает тяжелым горячим взглядом.

– Все снимай.

– Но…

– Я сказал – все. Должен получить тебя сразу, как только захочу. А это может произойти когда угодно и где угодно.

От многозначительной фразы бросает в жар. Ясно, что его не остановит даже присутствие посторонних. Мне бы прийти в ужас, отказаться, но вместо этого колени подгибаются от желания. Сдергиваю трусики и отбрасываю в сторону.

Крис провожает их взглядом и возвращается ко мне. Рассматривает каждый сантиметр кожи так пристально, как будто ощупывает глазами.

Не дожидаюсь следующей команды, расстегиваю бюстгальтер и швыряю ему.

– Ну что, доволен? – спрашиваю с вызовом.

Он вскидывает бровь, и на губах мелькает тень улыбки. Хотя, может быть, мне просто кажется.

– Лучше не испытывай меня, Сара. Результат тебе не понравится!

– Или, наоборот, понравится. – Что, если удастся надломить этот проклятый самоконтроль, разрушить стену?

– Не льсти себя надеждой, не понравится, – настаивает Крис уверенно и жестко.

Быстро встает, и я мысленно кричу от радости. Прикоснись! Не важно как, только прикоснись. Он делает несколько шагов и останавливается. Не сводя с меня глаз, берет платье. Сгораю от нетерпения, мечтаю ощутить на себе его руки, губы, не говоря о…

Он протягивает платье.

– Надень.

Надеть? Без единой ласки? Должно быть, шутит.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

«Ты знаешь, что я должен тебя наказать». Слова Ребекки всплывают в памяти. Крис наказывает, терзает, истязает, заставляет расплачиваться за попытку перехватить инициативу. Но в глубине души я понимаю: наверное, мне почти удалось разрушить защиту, иначе он бы так не нервничал. Сознание пусть и малой, но все‑ таки победы помогает вынести пытку.

Принимаю платье и замечаю, как старательно он избегает даже мгновенного контакта. Накидываю прохладный шифон на голову; прикосновение легкой ткани раздражает настолько, что сразу покрываюсь гусиной кожей. Чувствительность обострена до предела, и одного прикосновения губ в нужном месте вполне хватило бы для оргазма. А нужных мест сейчас нашлось бы немало!

Платье с легким шорохом скользит по фигуре. Крис напряженно наблюдает.

– Туфли.

Исполняю приказ. Он обходит вокруг, рассматривает с тщательностью мастера, только что завершившего эпохальную работу.

– Прекрасно, детка. Выглядишь потрясающе.

Упрямо задираю подбородок.

– Но не настолько потрясающе, чтобы взять меня прямо сейчас.

– Вполне достаточно, чтобы взять, но только немного позже. – Он склоняется так, чтобы не прикоснуться даже кончиками волос, и шепчет на ухо: – Потому что когда это произойдет, будешь горячей и влажной, позволишь делать с собой все, что захочу. Поверь, детка, хочу я многого!

– Наказываешь?

Взгляд смягчается. Крис легко касается плеча подушечками пальцев, и гусиная кожа не заставляет себя ждать.

– Разве это похоже на наказание?

Скорее на высшее блаженство.

– Нет.

– Ну вот ты и ответила на свой вопрос.

 

Выходим в коридор. Крис берет меня за руку, смотрит в глаза и наверняка видит, какое сладкое облегчение дарит даже столь невинное прикосновение. В зеленых глазах снова вспыхивают долгожданные золотые искры; он ведет меня по коридору уверенно и властно. Ну а я безропотно подчиняюсь великолепному повелителю – ведь он обладает удивительной способностью управлять моим существом. С каждой секундой, проведенной рядом, оживаю и расцветаю.

Возле лифта уже стоит другая пара, и мы входим вторыми. Крис прислоняется к стене и притягивает меня спиной к себе. Тут же снова начинаю таять и оплывать, как свечка, а он обнимает меня за талию и принимается медленно ласкать. Соски мгновенно каменеют и натягивают тонкую ткань – под платьем я обнажена до абсолютной беспомощности.

Незнакомый мужчина смотрит в упор, гладит мою грудь взглядом, из‑ за которого хочется дать пощечину – не столько за себя, сколько за его спутницу. Поворачиваюсь в объятиях Криса и подставляю нахалу спину.

– Куда мы направляемся?

– В свете недавних событий решил, что перед дегустацией было бы неплохо обстоятельно подкрепиться.

– Да, пожалуй…

Звонок сообщает о прибытии. Позволяем паре выйти первой. Крис снова сжимает ладонь, но я успеваю нажать кнопку и удержать дверь.

– Мне необходимо вернуться в номер. – Смотрю вниз, на откровенно выпирающие соски.

Его губы вздрагивают.

– Я уже распорядился, чтобы отель доставил тебе шаль и жакет в тон платья – на тот случай, если вечер окажется прохладным.

Похвальная предусмотрительность.

– Спасибо.

– Позволь сегодня обо всем позаботиться самому. – Он обнимает меня за плечи и выводит из лифта. Позволить Крису обо всем позаботиться самому? Идея опасная в своей непредсказуемости, однако принимаю ее с радостной готовностью.

 

Глава 23

 

Нас провожают в отдельный круглый кабинет. Крис отодвигает стул, и я усаживаюсь возле овального окна, в раму которого вставлен бессмертный в своей изысканной простоте пейзаж: зеленые горы на фоне синего неба. Вешаю сумочку на спинку стула и одобрительно заключаю:

– Впечатляет.

Крис устраивается напротив и снимает кожаный пиджак, который успел надеть, выходя из номера.

– Меню здесь тоже роскошное, но поскольку на дегустации вино будут подавать с фруктами и сыром, думаю, особенно наедаться не стоит. Может быть, завтра перед отъездом зайдем в ресторан? Что скажешь?

– Да. С удовольствием. Звучит заманчиво. – Интимная обстановка и обращение Криса обольстительно согревают, однако расслабляться все равно нельзя. Напоминаю себе, что это не романтическое путешествие, а смелое сексуальное приключение. Неспроста на мне не осталось ни трусиков, ни бюстгальтера.

– Что‑ нибудь выбрала? – осведомляется Крис, едва я беру в руки меню.

– Все подряд. Умираю с голоду. – Скоро три, а мы не ели с раннего утра.

Появляется официант, и Крис снова задает вопрос:

– Готова заказать?

– Да. Мне, пожалуйста, Кобб‑ салат.

Крис отдает официанту оба меню.

– А мне бургер. Отлично. И принесите бутылку вина – «Зинфандель» от Роберта Крэга.

– Сию минуту, мистер Мерит, – с поклоном отвечает официант.

– Неужели обойдешься без пива? – удивляюсь, как только остаемся вдвоем.

– Смешивать алкоголь всегда нехорошо, а у меня к тому же в этих краях немало друзей, неспособных понять, как можно променять вино на пиво.

Задумываюсь о том, как хорошо знают Криса служащие отеля: и швейцар, и официант обращаются к нему по имени. В глубине души возникает подозрение. «Никогда не привожу женщин домой». Значит, он привозит их сюда? Здесь раздевает догола, поит и кормит, требуя безусловного повиновения?

– Как часто ты здесь бываешь?

– Пару раз в год. – Он смотрит с легким прищуром, словно читает мои мысли. Ненавижу собственную неспособность скрывать их, ненавижу отвратительный узел в животе, а главное, ненавижу свою реакцию. Не хватает только ревности!

Крис берет с края стола рекламную брошюру и кладет передо мной.

– Вот зачем я сюда езжу.

Смотрю на красочный проспект художественной галереи; затаив дыхание, читаю список представленных художников и вижу имя Криса Мерита. Итак, я только что ошиблась с выводом и даже не смогла скрыть предосудительных переживаний.

– К твоему сведению, Сара, до сегодняшнего дня женщин я сюда не привозил.

Недоверчиво смотрю ему в глаза.

– Ни разу?

– Ни разу.

– В таком случае почему я здесь?

– Тебя надо спросить. Почему ты поехала?

– Потому что ты позвал.

– Уверен, что в твоей жизни было немало мужчин, готовых увезти тебя на край света, но ты их отвергла.

И это правда. После колледжа у меня было немного интимных встреч, а те, что случались, заканчивались катастрофой.

– А я уверена, что множество женщин жаждали получить от тебя еще больше.

Крис внимательно смотрит.

– Но почему пять лет, Сара?

Столь нескромный вопрос вызывает острое чувство неловкости.

– Кажется, кто‑ то выступал против откровенных бесед?

– С тобой многое происходит иначе.

– Почему?

– Потому что ты – это ты.

– Не понимаю, что это значит.

– И я тоже не понимаю, но надеюсь выяснить.

Грудь странно сжимается. Не хочу испытывать какие‑ либо чувства, но Крис все равно побуждает меня к этому.

– Когда выяснишь, расскажешь?

Крис улыбается. От великолепной открытой улыбки растрепанные нервы сразу успокаиваются и укладываются ровными рядами.

– Обещаю, что узнаешь первой. – Улыбка быстро меркнет. – Кто он, Сара?

– О ком ты? – уточняю, хотя прекрасно понимаю, что за человек его интересует.

– О том, кто так тебя отделал, что ты целых пять лет провела в безбрачии.

К счастью, от ответа спасает очередное появление официанта. Не хочу говорить о Майкле. Не хочу его вспоминать. Он в далеком прошлом.

Официант ставит на стол два бокала и достает из серебряного ведерка со льдом бутылку вина. Вытаскивает пробку, но Крис не обращает внимания ни на него, ни на «Зинфандель». Сидит, откинувшись на спинку стула, и неотрывно меня рассматривает.

Наконец бутылка открыта. Официант наливает пробу. С видом знатока Крис нюхает вино, поднимает бокал против окна, рассматривает на свет и только потом делает глоток.

– Великолепный выбор, – уверенно хвалит он. – Передайте эксперту мое глубокое почтение.

– Хорошо, мистер Мерит. Непременно передам.

Официант наполняет оба бокала, сдержанно кланяется и уходит.

Вино дарит восхитительно терпкий вкус с фруктовой ноткой, которая мне очень нравится. Крис не сводит с меня внимательных глаз.

– Так кто же он? – Голос звучит сухо, натянуто.

Судорожно вдыхаю и ставлю бокал на стол.

– Это все в прошлом. Не стоит говорить об этом.

– Стоит.

– Крис…

– Кто он, Сара?

– Любимец моего отца. Сын, которого у него не было. – Признание соскальзывает с губ само собой, без моего на то разрешения.

– Сколько ты с ним была?

– Полгода.

– И насколько серьезно?

– Мы были помолвлены.

В глазах вспыхивает удивление.

– Да уж, куда серьезнее.

Прижимаю ладонь ко лбу, но подходящие слова все равно не приходят.

– Ты его любила?

– Нет, – отвечаю без промедления и опускаю руку. – Была ослеплена. Он был на пять лет старше – успешный, уверенный. Именно о таком зяте и мечтал отец.

– А твоя мама?

– Она всегда хотела того, чего хотел отец. А я была готова на все, чтобы доставить удовольствие… ему. – Никак не могу заставить себя произнести имя Майкла, и не потому, что до сих пор испытываю эмоциональную связь. Просто не люблю вспоминать, в кого он меня превратил; точнее, в кого я позволила ему себя превратить.

– Готова на все?

Коротко киваю:

– Даже когда ненавидела его за это.

– Мы говорим о сексе, Сара?

Зажмуриваюсь и пытаюсь восстановить внезапно оборвавшееся дыхание.

– Обо всем.

– Значит, да. Он заставлял тебя делать то, что ты не хотела. – Звучит не как вопрос, а как утверждение.

Открываю глаза.

– Потому что он обращался со мной, как с собственностью. Как будто я существовала на свете только для его удовлетворения.

Лицо Криса остается непроницаемым, почти каменным.

– А как ты чувствуешь себя со мной?

– Живой, – шепчу я без тени сомнения. – Ты даришь ощущение жизни.

Воздух наполняется теплом.

– А ты – мне.

Неожиданное признание. Я, Сара Макмиллан, дарю ощущение жизни самому Крису Мериту?

– Ваш заказ, – раздается над нами голос официанта. Ничего не скажешь, менее подходящий момент для вторжения выбрать было трудно.

Передо мной возникает гигантская порция салата, а перед Крисом вырастает бургер. Пью вино и чувствую, как по горящему телу разливается приятная прохлада.

– В этом отеле впечатляющая винная карта, – поясняет Крис. – А в штате даже присутствует специальный консультант. Своего рода учительница винной грамоты. Если хочешь, могу записать тебя к ней на урок.

– С удовольствием.

Крис старается помочь мне получить новую работу, и это обстоятельство снова кажется важным. Он умеет делать то, что нужно.

С аппетитом наваливаемся на еду, а Крис при этом успевает поделиться интересной информацией о долине Напа. Разве можно сравнить эту лекцию с сухим зазубриванием названий и имен?

– Чтобы понимать вина, прежде всего необходимо узнать особенности тех регионов, где растет виноград. Итальянское вино родится на благословенной почве, в райском климате. Напа – одно из немногих мест, способных конкурировать в этом отношении с югом Апеннинского полуострова… во всяком случае, мне так кажется. Здешний климат определяют как средиземноморский. На всем земном шаре в эту категорию попадают только два процента территорий. Прекрасное лето, мягкие зимы – виноград растет круглый год.

– Виноград‑ то растет, а каким образом его вкус зависит от прекрасного климата?

– Самым непосредственным. Десять миллионов лет назад столкновение тектонических плит создало в этом краю горы и долину, а для интереса добавило извержения вулканов. В результате возникло больше сотни различных типов почвы, и каждый из этих видов придает вину своеобразный вкус и аромат.

Вдохновившись новым знанием, задаю множество разнообразных вопросов и на каждый получаю подробный, толковый ответ.

– Откуда ты столько знаешь о вине?

В воздухе мгновенно возникает легкое напряжение.

– Мой отец был крупнейшим знатоком вин. Как ты заметила, вопреки моему неодобрению искусство и вино часто идут рука об руку.

Отец. Всякий раз, когда приходится о нем говорить, Крис заметно напрягается. Скорее всего именно из‑ за него он предпочитает вину пиво.

– Ваша машина подана, мистер Мерит, – объявляет незаметно возникший возле стола официант.

– Сейчас идем, – отвечает Крис. – Счет оплачу вместе с номером.

Искренне удивляюсь:

– Ты не сядешь за руль?

– Предпочитаю наслаждаться вином и знать, что обратно меня отвезет трезвый водитель. – Он встает, подходит ко мне и помогает подняться. Сильная ладонь прижимает меня к твердому мускулистому телу, а над ухом слышится шепот: – И наслаждаться тобой.

Выходим на улицу, и сразу становится ясно, что путешествие продолжительностью в два часа способно наглядно продемонстрировать смену климата. В Сан‑ Франциско с океана дует холодный августовский ветер, а здесь, в долине Напа, в местечке под названием Калистога, царит тихое, безмятежное лето.

У подъезда ожидает лимузин, и вот это обстоятельство нисколько не удивляет. Приходилось слышать, что туры по виноградникам на лимузине – практика достаточно распространенная. Но сюрприз все‑ таки является в виде аккуратно сложенной кремовой шали, которую учтиво подает швейцар.

– На случай вечерней прохлады, мэм. Скорее всего на обратном пути в город вам понадобится и пальто – к этому времени заметно холодает. Мы позаботимся: пальто будет ждать вас в номере.

– Спасибо. – Несмотря на двадцать семь градусов по Цельсию, шаль вселяет уверенность и спокойствие. В винных подвалах скорее всего будет холодно, и моя прикрытая тонким шелком грудь станет объектом всеобщего любопытства.

Крис смотрит с хитрой улыбкой, а я гордо вскидываю голову и накидываю шаль на плечи: что ни говори, а в машине могут оказаться посторонние.

– Готова? – интересуется он и наблюдает, как я завязываю шаль узлом на груди.

– Готова.

Швейцар открывает дверь. Продвигаюсь по кожаному дивану к дальнему окну и с легким недоумением обнаруживаю, что других пассажиров в салоне нет. Крис садится рядом; дверь закрывается.

– А кто‑ нибудь еще поедет?

– Только мы и никого, кроме нас, – отвечает Крис. Как можно было подумать, что он допустит иной вариант? При его‑ то деньгах и склонности к уединению!

Стекло между нами и водителем медленно опускается, но я сижу за ним и не вижу, как он выглядит, пока не оборачиваюсь и не смотрю назад. Но в этот момент Крис запускает руку под платье и кладет ладонь на бедро, так что внимание мое ослабевает.

– Я – Эрик, мистер Мерит, – объявляет водитель. – Сегодня буду вашим гидом. Отправимся на виноградники, сэр?

– Да, – отвечает Крис. – Горю желанием показать мисс Макмиллан, каким образом шато Селлар производит вина, способные соперничать с лучшими французскими образцами. – Он смотрит на меня горящими глазами, хотя голос звучит вполне обыденно. – Именно благодаря этому винограднику долина Напа получила свою нынешнюю славу. На Парижском конкурсе 1976 года, где дегустация проводится анонимно, судьи назвали лучшим одно из вин шато Селлар – и это при том, что каждый из них имеет свое производство и заинтересован в собственном успехе!

Перед нами оказывается поднос, но я способна думать только о руке Криса под юбкой. Появляется бутылка вина и два бокала, а Эрик быстро поясняет:

– Это шато Селлар «Каберне совиньон» 2002 года, одно из наших лучших вин – подарок от владельцев вам, мистер Мерит, и мисс Макмиллан в знак благодарности за многолетнюю поддержку.

Не убирая руки с моего бедра, Крис наклоняется и наполняет бокалы.

– Непременно выражу хозяевам шато свою глубокую благодарность.

Он поднимает бокал, пробует вино и подносит к моим губам.

– Выпей.

Рука его при этом нежно раздвигает ноги, и вино как‑ то не очень кстати.

Включается мотор. Лимузин мягко трогается с места. Сердце гулко стучит в ушах.

– Крис, – шепчу умоляюще и сама не понимаю, о чем прошу: то ли о новых ласках, то ли о свободе. Наверное, и о том, и о другом одновременно.

– Выпей, Сара, – настойчиво повторяет Крис. Урок подчинения и послушания продолжается. Водитель близко, очень близко, а он определенно намерен зайти дальше, чем мне хотелось бы. Выталкивает меня из зоны психологического комфорта, проверяет. Испытывает. Да, он постоянно испытывает, а я даже не знаю, сколько баллов набрала и к какому результату должна стремиться.

Пью с той стороны бокала, которой только что касались губы Криса, и ощущаю мягкий сливовый вкус. Его пальцы уже проникли между ног; глотаю с трудом.

– Ну и как? – спрашивает он.

– Хорошо, – отвечаю шепотом.

– Всего‑ то? – обижается он, не переставая гладить чувствительную плоть. – Попробуй еще глоток.

Ощущение опасности нарастает с каждой минутой; водитель того и гляди разоблачит наши запретные игры. Ни разу в жизни не позволяла себе лишнего при свидетелях, а то, что происходит сейчас, кажется постыдным распутством. Но еще больше шокирует реакция собственного тела.

Пью красную, как кровь, жидкость, а тем временем пальцы Криса уже проскальзывают внутрь. Смотрю вперед, но водителя не вижу, а он не видит меня. Хотя кажется, что наблюдает.

Крис подносит бокал к губам и снова протягивает мне.

– Еще, – приказывает тихо и безжалостно.

Ясно одно: он не выпустит меня из машины, не сделав всего, что собирается сделать. В этом сомневаться не приходится. А я не хочу останавливаться. Не хочу быть девушкой, неспособной жить здесь и сейчас. Я сказала, что он дарит ощущение жизни, и не покривила душой. Беру бокал и осушаю не отрываясь.

Крис хрипло смеется.

– Мужество проявляется в питии?

– Да, – соглашаюсь я.

– Как вино? Приятное? – интересуется Эрик.

Крис ставит бокал на поднос и продолжает безжалостно дразнить:

– Вино приятное, мисс Макмиллан?

Смотрю на него сквозь пелену надвигающегося оргазма и с трудом произношу:

– Вино… исключительное.

– Прекрасно, – жизнерадостно одобряет Эрик. – Мы как раз приближаемся к виноградникам.

Он начинает рассказывать об истории виноделия в этих краях, но я с трудом улавливаю смысл и колоссальным усилием воли сдерживаю стоны: внутри меня работают уже два пальца. Щемящая томительная боль расширяется и расцветает. Еще пара секунд, и оргазм настигнет прямо в лимузине, на глазах у водителя. Нет, это невозможно!

– Если посмотрите направо, мисс Макмиллан, то познакомитесь с важным историческим свидетельством, – сообщает Эрик. – Видите этот пруд?

– Да, – не глядя, отзываюсь сдавленным голосом. Моя плоть непроизвольно сокращается вокруг пальцев Криса и содрогается в конвульсиях. До боли прикусываю губы и поворачиваюсь к окну, чтобы спрятать лицо – вдруг Эрику вздумается взглянуть на меня в зеркало заднего вида? Он продолжает что‑ то увлеченно рассказывать, а я не воспринимаю ничего, кроме собственных судорог.

– Правда чудесная легенда? – спрашивает водитель, изящно завершая повествование.

– Да, – квакаю я, еле шевеля губами. – Просто восхитительная.

– Невероятно интересно! – вторит Крис, глядя озорными и в то же время пылающими вожделением глазами. Гладит влажные складки и медленно вытаскивает пальцы.

Продолжая испепелять золотисто‑ зеленым огнем, засовывает пальцы в рот и старательно облизывает, обсасывает.

– Изумительно, – бормочет блаженно, и от бесстыдного, чувственного зрелища тело мое содрогается в последний раз.

– Искренне рад, что вино доставляет вам глубокое наслаждение, – провозглашает Эрик.

Мы с Крисом смотрим друг на друга и начинаем неудержимо хохотать. Не могу сказать, когда я успела перейти от темной запретной страсти к легкому, беззаботному веселью, но в одном не сомневаюсь: никогда еще я не ощущала жизнь так ярко и остро.

 

Глава 24

 

Экскурсия по винограднику продолжается сорок пять минут и заканчивается дегустацией. Подчиняюсь установленному порядку и выпиваю еще один бокал вина. По телу разливается мягкое тепло, а в руках и ногах ощущается легкая слабость – на сей раз по причине, не связанной с хулиганскими выходками Криса. В целом поездка оказалась не только приятной, но и полезной: о виноделии я узнала значительно больше, чем во время утомительных занятий в обществе учебника.

Лимузин останавливается возле шато. Вижу прекрасный дворец в стиле девятнадцатого века, с увитыми плющом каменными стенами и огромной резной дверью.

– В семидесятых годах здесь была проведена серьезная реконструкция, – поясняет Эрик. – А земельный участок площадью в двести пятьдесят шесть акров превратился в современное винодельческое предприятие.

Вслед за Крисом двигаюсь ближе к выходу из машины. Эрик оборачивается, и я впервые отчетливо вижу его лицо. Наш водитель оказывается человеком пятидесяти с лишним лет, с седеющими волосами и пронзительными голубыми глазами, которые ничего не пропускают.

– Спасибо за увлекательный тур, Эрик.

Он склоняет голову.

– Я получил огромное удовольствие от поездки. – Ответ заставляет покраснеть. Конечно, водитель слишком умен и наблюдателен, чтобы не понять, что происходило за его спиной, но в то же время слишком хорошо воспитан, чтобы показать, что он обо всем догадался. – Наслаждайтесь прогулкой по шато, мисс Макмиллан.

Крис давно снял кожаный пиджак и сейчас, прежде чем выйти из машины, бросает его на заднее сиденье. Оказавшись у самой дверцы, сразу понимаю почему. Уже пять часов, солнце медленно, но верно ползет к закату, однако день остается очень теплым – в отличие от моего любимого города на берегу океана.

Крис подает руку, чтобы помочь выйти, и даже столь простое, обыденное прикосновение провоцирует электрический разряд. Взгляды пересекаются; становится ясно, что он чувствует то же самое и не меньше меня удивлен нашей непосредственной реакцией друг на друга. Наверное, две потерянные души ищут пристанище.

Предусмотрительно одергиваю платье и встаю. Губы Криса чуть заметно кривятся: он явно думает о недавних событиях на заднем сиденье лимузина. И я тоже.

Но вот он уверенно берет меня за локоть и ведет к огромной деревянной двери, которая больше похожа на сказочную, чем на настоящую. Оказываемся в прохладном холле с высоким потолком и каменными стенами.

Встречает нас сотрудница – очаровательная молодая особа двадцати с чем‑ то лет, с длинными светлыми волосами и миниатюрной фигуркой, выгодно подчеркнутой светло‑ розовым костюмом. Разумеется, на Криса она смотрит с нескрываемым восхищением. Блондинки вызывают у меня безотчетную неприязнь, а началось тайное соперничество давно, еще в старших классах школы: моя лучшая подруга, чьи предки приехали из Швеции, притягивала внимание парней очень длинными и очень светлыми волосами в сочетании с правильными изгибами в правильных местах. Я была умной, а она красивой. Так вот сейчас это ощущение вернулось.

– Меня зовут Эллисон, мистер Мерит, – представляется она и протягивает Крису руку, которую он, разумеется, пожимает. – Ваш визит – большая честь для нас. С удовольствием покажу вам шато Селлар. – Она бросает на меня быстрый взгляд, но руку не подает. – Добро пожаловать.

Словно почувствовав мой внезапный дискомфорт, Крис обнимает за талию.

– Спасибо, Эллисон. Это Сара, и приехал я ради нее. Хочу, чтобы она узнала, в чем заключается уникальность этого поместья.

Ладонь лежит на моей талии по‑ хозяйски властно и в то же время покровительственно. Сразу становится ясно, что когда он рядом, никого иного на свете не существует. Страх перед вечным противостоянием ума и красоты бледнеет и исчезает.

Идем по дворцу, останавливаемся в просторных, со вкусом убранных комнатах, а напоследок спускаемся в винный погреб. Холод заставляет мгновенно вспомнить и о прозрачном платьишке, и о полном отсутствии нижнего белья.

Эллисон направляется к лестнице, а Крис, прежде чем пойти следом, крепко обнимает меня, не забыв при этом загородить собой от постороннего взгляда.

– Холодно? – Он привлекает меня ближе, запускает ладонь под шаль, ласкает грудь, дразнит и без того нескромно торчащие соски.

– Уже нет, – признаюсь, прерывисто дыша.

– Ты сегодня великолепно выглядишь, Сара. Не могу не думать обо всем, что сделаю с тобой, как только представится возможность.

Понятно. Как только представится возможность, а не как только вернемся в номер. Господство. Главное для него – господство, а я сегодня страшно провинилась, едва не лишив его самообладания. Повелителю это очень не понравилось, и вот теперь он старается любым способом подчеркнуть, что я целиком и полностью в его власти. Понимаю, насколько это для него важно, и даже нахожу стремление доминировать сексуально привлекательным, но в глубине души никак не могу смириться с угнетением и отказаться от завоевания, во имя которого боролась целых пять лет: от права на личную свободу. Бросаю вызов:

– Может быть, задумаешься о том, что собираюсь сделать с тобой я?

Глаза Криса темнеют. Он наклоняется и шепчет на ухо:

– Думаю об этом с первой нашей встречи.

Такого ответа я не ожидала. Возможно, это и есть игра во власть, поскольку слова беспощадно возбуждают. Сердце стучит с бешеной скоростью, кровь едва не закипает. Крис невозмутимо отстраняется, берет за руку и ведет вверх по лестнице, а я безвольно плетусь следом и думаю о непреодолимой мужской силе и своей абсолютной покорности. Да. В его руках неоспоримое могущество, а я жду не дождусь милости. Это, несомненно, игра во власть, и победитель в ней только один.

Выходим из погреба и едва не сталкиваемся с пожилой парой. На вид обоим за шестьдесят. На ней простое облегающее платье синего цвета, а он одет в свободные черные брюки и белую рубашку.

– Крис! До чего же приятно тебя видеть! – восклицает дама. – Давненько не встречалась со своим крестным сыном. – Она обнимает Криса, как мать обнимает ребенка после долгой разлуки. Сразу видно, что этих двоих связывает глубокое чувство.

Муж терпеливо дожидается своей очереди, тоже обнимает и горячо пожимает руку.

– Редко появляешься, парень!

Крис хлопает его по спине.

– Знаю. Постараюсь исправиться. – Подталкивает меня вперед. – Майк и Кэти Викерман, хочу представить вам Сару Макмиллан.

– Рада познакомиться, Сара, – приветливо улыбается Кэти и подает руку. Она очень симпатичная, с блестящими седыми волосами и живыми голубыми глазами.

– Спасибо. – Пожимаю теплую ладонь и сразу проникаюсь симпатией. – Здесь так интересно!

– Добро пожаловать, Сара, – радушно приветствует Майк. – Наконец‑ то Крис привез к нам девушку!

Краснея, отвечаю на рукопожатие Майка, но он дружески привлекает меня к себе и крепко обнимает, а потом отклоняется и внимательно смотрит в лицо.

– Ну‑ ка, дай взглянуть. Нет‑ нет, на невинную девственницу ты совсем не похожа.

Краснею еще гуще и не могу удержаться от смеха.

– Думаю, меня спасло прекрасное «Каберне», которым угостил водитель лимузина.

– Нарушило девственную плеву, да?

Мы с Крисом смеемся, и он шепчет на ухо:

– По‑ моему, это сделал я.

– Майк! – с шутливой укоризной восклицает Кэти. – Девочка совсем тебя не знает и может не понять твоего юмора. – Она жестом приглашает нас продолжить путь. – Я заранее приготовила для нашей компании отдельный дегустационный кабинет, но Майку мы воли не дадим.

Идем следом за хозяевами шато.

– Ты им понравилась, – шепчет Крис.

– Крестный сын?

– Они дружили с моими родителями, а своих детей у них нет.

С трепетом понимаю, что Крис не просто привез меня туда, куда никогда не привозил других женщин. Он впустил в свое прошлое, позволил разделить самое дорогое.

Входим в комнату. Осматриваюсь и вижу, что центральную ее часть занимает огромный, длиной в несколько футов, деревянный стол с дюжиной стульев вокруг. На одном его конце стоят подносы с фруктами и сырами.

Мы с Крисом садимся рядышком, а Кэти и Майк устраиваются напротив. Кэти с интересом меня разглядывает, а я спешу плотнее запахнуть шаль, чтобы нескромным видом не разрушить чудом сложившийся невинный образ.

– Крис рассказал, что ты недавно поступила на работу в галерею, – начинает разговор Кэти.

– Да, в галерею «Аллюр», в центре города, где у Криса выставлена на продажу коллекция. Там мы и познакомились.

– Хорошо знаю этот зал, – кивает Кэти. – А до этого ты работала учительницей в школе?

Удивительно, как много Крис успел обо мне поведать!

– Да. Точнее, и сейчас еще там работаю, хотя окончила колледж с дипломом по искусствоведению. Живопись – моя вечная любовь. Посмотрим, что покажет летний опыт. Босс говорит, что подаю некие надежды, но, кажется, всерьез считает, что для того, чтобы уверенно ориентироваться в мире искусства, необходимо разбираться в вине.

Майк стучит пальцами по столу.

– И он прав. Разбираться в вине должны все.

– Крис так не считает, – осмеливаюсь возразить я.

Кэти переводит взгляд на крестника.

– В таком случае почему в местной галерее подают вино?

– Потому что это долина Напа.

Майк знаком подзывает официанта.

– Отличный повод начать дегустацию. Все сразу раскрепостятся. – Он лукаво мне подмигивает. – Только так и можно узнать человека по‑ настоящему.

Крис хитро улыбается:

– Хорошо, что меня раскрепостить не так‑ то просто. – Игриво толкает меня локтем. – Не то что тебя. Признайся: за бокалом «Каберне» сразу выложишь все свои секреты?

– Требуй вино удачного года, девочка, – заговорщицки шепчет Кэти. – Пусть парень платит за твои признания!

Смотрю на Криса, и он самодовольно ухмыляется:

– Только назовите год, и я с радостью заплачу.

– Кажется, исповедь нужна вовсе не мне, – напоминаю я. – Может быть, имеет смысл заказать тебе ящик пива?

– В шато об этом даже не мечтайте, – решительно отвергает предложение Кэти.

Крис склоняется ниже.

– Боюсь только, ящика пива окажется недостаточно.

Да, соглашаюсь мысленно, так и есть. Я открылась ему, а он ничего о себе не рассказал. И все‑ таки я здесь, среди тех, кого он считает своей семьей. И вновь это обстоятельство кажется важным. Вот только нельзя задумываться о том, каким образом сексуальное приключение переросло в важное обстоятельство и куда приведет эта тропинка.

Время останавливается. Пробую одно вино за другим, закусываю сыром, с интересом слушаю рассказ Майка и Кэти о том, как они начинали свое дело. С легким изумлением узнаю, что родители Криса вместе с ними участвовали в «Парижской дегустации» 1976 года. Именно после этого конкурса мир узнал и о вине Викермана, и о долине Напа.

– Они поехали с нами, чтобы поддержать, – объясняет Кэти. – Дэниел, мама Криса, была самым настоящим ангелом‑ хранителем. Рядом с ней улыбались буквально все. Даже враждебно настроенные французы, которые не хотели допускать к соревнованию американских конкурентов, таяли перед ее обаянием.

Нелегко представить, как отреагирует Крис на воспоминания о матери, но очень хочется услышать его ответ. К сожалению, вскоре официант приносит новые образцы, и разговор естественным образом меняет направление. Окошко в семейную жизнь Криса захлопывается на неопределенное время.

Кэти и Майк рассказывают бесконечные истории о том, как влияют на вкус того или иного сорта почва, климат и технология обработки винограда, а сложные для восприятия профессиональные подробности разбавляют забавными анекдотами о богатых и знаменитых гостях, которые приезжают в шато, чтобы ни в чем себе не отказывать.

– Но звездой номер один для нас неизменно остается Крис, – заключает Кэти.

Крис фыркает и смущенно прикрывается бокалом.

– Я всего лишь…

– Знаменитый художник, – заканчиваю фразу и целую его в щеку.

В ответ он гладит меня по волосам и целует в лоб.

– Я… – начинает он, упрямо глядя мне в глаза, и с нажимом договаривает: – Я – это просто я.

Чувствую эффект обильных возлияний и мило улыбаюсь:

– Хмм… да. Просто ты.

Он вскидывает бровь.

– И что же это значит?

Подходит официант. Майк и Кэти отвлекаются, а я пользуюсь удобным моментом и тихо признаюсь:

– «Просто ты» мне очень нравишься.

Зеленые глаза темнеют.

– Даже сейчас?

– Да, – подтверждаю с улыбкой.

– Крис очень похож на свою мать, – замечает Кэти, возвращая нас к общему разговору, и поясняет: – Дэниел отличалась невероятной скромностью, а на наследницу империи была похожа ничуть не больше, чем наш мальчик похож на знаменитого художника.

– Зато отец его был высокомерным ослом, – добавляет Майк. – Но я все равно любил парня. – Он встает. – Кстати, сынок, пойдем со мной. Хочу кое‑ что тебе отдать, пока снова не забыл.

Смотрю на Криса в ожидании реакции на откровенно нелестный отзыв об отце.

– Да, это правда, детка: он был высокомерным ослом. – Крис гладит меня по щеке и тоже встает. – Веди себя хорошо. Скоро вернусь.

– Обещаю, – заверяю я. – Только попрошу Кэти поделиться самыми большими, самыми темными твоими секретами.

– А она их не знает, – отвечает Крис с заметным напряжением.

– Ну почему же, могу рассказать кое‑ что занимательное, – игриво парирует миссис Викерман.

Крис недовольно хмурится, но ограничивается невнятным добродушным бурчанием и уходит вместе с крестным отцом.

Кэти задумчиво подпирает рукой подбородок.

– Ты благотворно на него влияешь, девочка.

– Я… благотворно?

– Да‑ да. Наш мальчик до такой степени замкнут, что я даже волновалась за его личную жизнь, но с тобой он совсем другой. Спокойный, доверчивый. Рада видеть, что кому‑ то все‑ таки удалось разрушить оборону. Ему досталось трудное детство, но ты, конечно, уже об этом знаешь.

Капля драгоценной информации разжигает любопытство. Открываю рот, чтобы задать вопрос, но в этот миг в комнату вбегает Эллисон и что‑ то шепчет хозяйке на ухо.

– Ах, Господи! – восклицает миссис Викерман. – Сара, дорогая, возникла неотложная проблема. Прости, скоро вернусь.

Она торопливо уходит, а я остаюсь в полном одиночестве и погружаюсь в бездну разочарования. Кэти – единственный человек, способный приоткрыть передо мной завесу тайны, но уникальная возможность упущена. Оказываюсь в обществе подноса с сыром и нескольких бокалов вина. Спустя пятнадцать минут опустошаю их все и понимаю, что совершила ошибку. Голова кружится. Принимаюсь безотчетно грызть сыр, потому что вино возбуждает зверский аппетит и калории перестают волновать. Больше того, в эту минуту я почти уверена, что алкоголь – естественный враг калорий.

Через некоторое время, еще не видя Криса, всем своим существом чувствую, что он вернулся. Интуицию не способен заглушить даже шум в голове. Смотрю на дверь в тот самый момент, когда он входит в комнату. Майк появляется следом и растерянно оглядывается.

– А где Кэти?

– Кажется, возникла какая‑ то непредвиденная ситуация.

Наш радушный хозяин хмурится.

– И давно она ушла?

– Сразу после вас.

– Проклятие! – недовольно ворчит он. – Пойду узнаю, в чем дело.

Крис молчит. Понять его состояние не могу, потому что вино ударило в голову. Крис подходит, присаживается на корточки и поворачивает мой стул так, чтобы смотреть в лицо.

Кладет ладонь на мою ногу.

– Не хочешь подышать свежим воздухом?

– Воздух – это хорошо, – изрекаю я.

Крис помогает встать; смотрю на него и проклинаю себя за пьянство. Безмятежное настроение Мерита бесследно испарилось и сменилось хандрой, которая сегодня еще не проявлялась. Неизвестно, о чем разговаривал с ним Майк, но этот разговор украл у меня моего беззаботного, жизнерадостного художника.

Бережно касаюсь щеки.

– Что случилось?

Крис обнимает, кладет на шею теплую руку, и от этого тревога обостряется.

– Ты слишком много видишь, Сара.

– А ты, Крис, не позволяешь видеть столько, сколько нужно.

Он не отвечает и не шевелится. Стоим неподвижно, и я тону в его мрачном взгляде, в беспокойном расположении духа. Наконец он берет меня за руку и ведет к стеклянной двери. Плетусь, с трудом переставляя непослушные ноги. Вино и Крис никак не сочетаются друг с другом. С этой мыслью выхожу в сад. Крис и вино не сочетаются. Почему? Обязательно надо выяснить.

 

Глава 25

 

Алкоголь и сильная, уверенная рука, крепко сжимающая мою ладонь, не мешают заметить, что Крис не просто закрывается, но и возводит вокруг себя защитную стену. Выходим в сад и по кирпичной дорожке направляемся к деревянному мосту, соединяющему берега пруда. Уже темно. Длинный ряд круглых фонарей похож на одинаковые оранжевые луны, а звезды в темном безоблачном небе светятся, как бесчисленные крошечные огоньки. Все в этом мире безнадежно запуталось. Вдыхаю горячий воздух. Свежий прохладный ветер, на чью помощь я так надеялась, куда‑ то спрятался. Душная ночь подавляет не меньше, чем исходящее от Криса мрачное напряжение.

Он ведет меня по деревянному мосту к застекленной беседке, а вокруг благоухают розы. Розы преследуют меня везде, где бы я ни оказалась. Вижу длинные плети, обвивающие деревянную решетку и почти скрытые множеством нежных бутонов. Кажусь себе бутоном, ожидающим расцвета, и готова идти за ним куда угодно. Похожее чувство Ребекка испытывала к мужчине, о котором писала в дневнике. А теперь вот Крис ведет меня…

Неожиданно спотыкаюсь, но он успевает подхватить и поддержать. Обнимает за талию, а я кладу руки ему на плечи.

– Ты в порядке?

– Да, все отлично. – Не смею поднять глаз. Второй раз за два дня ему приходится наблюдать меня в нетрезвом виде. Ужасно неловко, тем более что в последний раз я злоупотребила алкоголем давным‑ давно – на похоронах мамы.

Заходим в беседку. Крис прислоняется спиной к перилам, и я пугаюсь, что сейчас он меня оттолкнет. К счастью, ничего страшного не происходит. Напротив, он заключает меня в объятия и прижимает к себе. Кладу ладонь на его грудь и чувствую мягкое, ровное биение сердца. Шум в голове раздражает, потому что из‑ за него невозможно точно определить настроение Криса.

– Чем ты расстроен?

– А кто сказал, что я расстроен?

– Я сказала.

– А я еще раз говорю, что ты слишком много видишь.

Пропускаю ответ мимо ушей.

– Майк хотел что‑ то тебе отдать. Ждала, что вернешься довольным, а не насупленным, как медведь.

– Я насупленный, как медведь?

Позволяю себе улыбнуться:

– Да. Насупленный, как медведь.

Крис смотрит сквозь ресницы, чтобы спрятаться от моего настойчивого внимания. В свете звезд он романтически красив, а вино с легкостью снимает все сдерживающие комплексы.

Поднимаю руку и провожу пальцами по полным чувственным губам, которые умеют и наказывать, и дарить наслаждение. Касаюсь высоких, четко очерченных скул, глажу щетину на волевом подбородке. Мечтаю, как эта щетина коснется моей кожи. Покорена его красотой, его талантом, его умом… его телом. Но хочу узнать человека.

– Поговори со мной, Крис, – умоляю, когда молчание начинает действовать на мою психику.

Он ловит мою руку и целует ладонь.

– Когда ты прикасаешься, это нелегко. – Заправляет мне за ухо прядь волос. – Особенно после того, как ты выпила лишнего и я не могу сделать всего, что собирался, зная, что на тебе нет трусов.

Глупо улыбаюсь:

– И лифчика.

– Спасибо за напоминание, потому что не собираюсь провоцировать тебя, когда ты в таком состоянии.

Провоцировать? О, умоляю! Так хочется узнать, что это значит!

– А что же случилось с мистером Я не Святой?

– Судя по всему, он столкнулся с серьезными ограничениями. Причем твоими.

Чувствую, что сейчас он имеет в виду вовсе не вино; суровое выражение лица подтверждает подозрение.

– Мои границы не настолько тесны, как тебе кажется, это далеко не так.

– Утверждение далеко не бесспорно.

Теряюсь в догадках. Хотя говорит он легким, почти игривым тоном, внутреннее напряжение не исчезает и даже не слабеет.

– Что произошло во время разговора с Майком?

– Запретный прием, детка. Слишком резкая смена темы.

– Это не ответ на вопрос.

– Для пьяненькой девушки ты чертовски нахальна!

– Когда напилась в прошлый раз, то употребила в разговоре с начальником выражение «петушиные бои», – нескромно напоминаю я. – Так что вынуждена согласиться: нахальна.

Крис едва заметно улыбается:

– Ах да, как же я мог забыть?

– Что произошло во время разговора с Майком? – с тупым упрямством повторяю я вопрос.

– Он дал мне вещицу, которая принадлежала моему отцу. Думал, что мне будет приятно ее получить.

Невероятно, Крис все‑ таки ответил! Продолжаю осторожно пытать:

– Но ты этого не хотел?

– Нет, не хотел.

– А ему об этом сказал?

– Нет.

– И что же именно Майк тебе дал?

Крис опускает руку в карман, достает маленькую ламинированную карточку и протягивает мне. Рассматриваю: сертификат винного эксперта с именем его отца.

Перевожу взгляд на Криса, вижу плотно сжатые губы и физически ощущаю его тоску, его боль и смятение.

– Почему ты не хотел это брать?

– Потому что Майк и Кэти не знают, что вино было для отца изысканным наркотиком. С ним он пытался выбросить из памяти день гибели мамы. Он сидел за рулем.

Забываю, что надо дышать.

– Вел машину?

– Да. И до последнего вздоха так и не смог простить себе ее смерти. Прятался за дегустациями, экспертными столами, а сам постепенно спивался, пока наконец не умер.

Меня словно ударили кулаком в грудь. Оказывается, в тот трагический день Крис потерял не только маму, но и отца!

– О Боже! Прости, мне очень, очень жаль.

Он откровенно злится.

– Хватит, Сара. Тебе лучше всех известно, что слова сочувствия мало помогают.

– Да, известно. Ты прав. – Проклятый шум в голове мешает нормально общаться, а ведь это признание – огромный прорыв. Отчаянно стараюсь побороть похмелье. Хочу, чтобы Крис знал, что я здесь – с ним и для него. – Если это и есть тот самый страшный секрет, от которого, по‑ твоему, я убегу, то не надейся: никуда не денусь.

Он горько смеется, поворачивает меня спиной к перилам, упирается ладонями по обе стороны, но больше не прикасается. Черный Крис возвращается – таким жестким и холодным я его еще не видела. Говорит тихо и безжалостно:

– Если считаешь этот секрет самым страшным, значит, не имеешь ни малейшего понятия о том, насколько страшной может оказаться жизнь.

– Как ты можешь судить о моих понятиях? Ты ведь даже не подверг меня испытанию!

– С испытанием ты не справишься! – рычит он. – И на этом история заканчивается: шанса доказать, что я ошибаюсь, не представится. С тобой я нарушил правила – важные правила, по которым строил свою жизнь, а расплачиваться придется тебе. Этого я не допущу. Не надо было привозить тебя сюда. – Он с силой отталкивается от перил и выпрямляется. – Все, немедленно уезжаем. – Он хватает меня за руку, обнаруживает в ладони карточку и с ненавистью бросает в пруд. Я с болью наблюдаю, как плавает в темной воде крошечная частица его отца. Каблук цепляется за доску; снова спотыкаюсь.

И опять Крис успевает поддержать.

– Прекрати наконец так много пить!

Несправедливый, высокомерный упрек обижает особенно остро. Смолчать не удается.

– Это же ты меня напоил… подлец!

Крис еще крепче сжимает мою руку и останавливается.

– Наконец‑ то ты поняла то, что я пытаюсь тебе втолковать. Да, я подлец, причем такой редкой породы, которой ты никак не заслуживаешь. – Он поворачивается и продолжает путь. Словно желая доказать свое ничтожество, шагает быстро и широко, заставляя из последних сил бежать следом.

Огибаем шато и, не заходя внутрь, направляемся прямиком к припаркованному у обочины лимузину. Резким движением Крис распахивает дверь.

– Садись.

– А как же Кэти и Майк?

– Садись, Сара.

В горле застревает комок. Хочу отказаться, но мир стремительно вращается, и не только от вина. Покорно залезаю в машину и устраиваюсь у дальнего окна. Водитель явно спал, а теперь поспешно поднимается и принимает рабочую позу.

– Все в порядке, сэр? – спрашивает Эрик, когда Крис тоже садится.

– Мы готовы вернуться в отель, – сухо отвечает он. Захлопывает дверь, но ко мне не придвигается.

Теперь нас разделяет пропасть.

 

Обратный путь кажется коротким и пролетает в напряженном молчании. Впрочем, этого времени вполне хватает, чтобы гнев мой достиг взрывоопасного уровня. За какую‑ то неделю я позволила Крису перевернуть свою жизнь вверх ногами. Самое настоящее безумие – а ведь я клялась больше никогда не позволять мужчине вторгаться в мою судьбу.

Как только машина останавливается, открываю дверь и выхожу. Водитель быстро делает то же самое.

– Спасибо за поездку, Эрик. – Отворачиваюсь и позволяю ему закрыть за собой дверь.

Крис ждет, пока я обойду лимузин. Зеленые глаза пылают хищным вожделением, и от этого ярость вспыхивает с новой силой. Я не жертва, не игрушка, с которой можно в любой момент позабавиться. Плотнее запахиваю шаль, вцепляюсь в концы, чтобы он не смог взять за руку, и быстро вхожу в холл отеля.

Крис идет рядом и тихо комментирует очевидное:

– Вокруг люди. Все видят, что ты не в себе.

– Ах, что за невероятная наблюдательность!

Направляюсь к лифту и чувствую, что качаюсь. Да, я действительно отвратительно пьяна и от этого бешусь еще больше. Получается, что доверилась Крису, понадеялась, что он обо мне позаботится. А я не нуждаюсь в заботе. Не хочу, чтобы обо мне заботились.

Заходим в лифт. Он прислоняется к дальней стене и не отрываясь наблюдает за мной. Я тоже не отвожу глаз. Взгляд его скользит по фигуре, бесстыдно ласкает, а я мечтаю о прикосновении и ненавижу себя за это. Ненавижу свою рабскую зависимость.

Он молчит. Я тоже не произношу ни слова. Воздух раскаляется от чувственного напряжения, но я упорно продолжаю злиться. «С испытанием ты не справишься». С какой стати мужчины присвоили себе право решать, с чем я справлюсь, а с чем не справлюсь?

Дверь открывается. Выхожу в коридор и снова едва не теряю равновесие. Крис обнимает за талию; прикосновение обдает горячей волной.

– Не смей, – шиплю я угрожающе. – Не помогай и вообще не прикасайся ко мне!

Рука падает. Иду по бесконечно длинному коридору, но все‑ таки добираюсь до двери. Крис прикладывает карточку к электронному замку.

Вхожу в комнату, и накопившаяся ярость тут же вырывается, как пробка из бутылки шампанского. Сбрасываю ненавистные шпильки и швыряю на пол сумку – оказывается, все это время она висела на плече. Поворачиваюсь к Крису прежде, чем он успевает закрыть за собой дверь, и набрасываюсь с упреками:

– Ты сводишь меня с ума! Никакого штакетника, никаких разговоров по душам, и все же расспрашиваешь о самом личном, а потом везешь к крестным родителям, хотя знаешь, что они обязательно расскажут о твоем прошлом. Когда ты ворвался в мою жизнь, я не предполагала ничего подобного. Думала, славно оттрахаешь и укатишь в свой Париж. Подобный сценарий вполне меня устраивал. Что ни говори, а в одиночестве прошло целых пять лет, и я нуждалась в простой физической близости, а не в этом… безумии, которое ты творишь.

Не успеваю и глазом моргнуть, как оказываюсь в свинцовых тисках. Одна рука вцепляется в волосы, другая ласкает грудь.

– Ах, значит, всего лишь хочешь перепихнуться и забыть? Я тебе для этого нужен, Сара?

– Да, – шепчу в ответ и понимаю, что этого уже недостаточно; по крайней мере с Крисом. – Хочу… – Тошнота подступает внезапно. Прижимаю ладонь к его груди. – О Господи! – С силой отталкиваю, и он меня отпускает. Пытаюсь найти ванную и не знаю, в какую сторону бежать. Крис куда‑ то ведет. Смутно осознаю, что открывается дверь, включается свет, но единственное, что вижу, – это унитаз.

Немедленно падаю на колени и подчиняюсь унизительному приказу природы. То, что происходит дальше, отвратительно. Крис приближается, но я беспомощно машу рукой.

– Уйди, – выдавливаю из себя, задыхаясь. – Не хочу, чтобы ты видел меня такой.

– Забудь. – Крис опускается на колени рядом. – Я довел тебя до этого состояния и теперь должен помочь. – Он протягивает полотенце. Хватаю и чувствую, что больше не смогу произнести ни слова. Мучительные судороги продолжаются целую вечность, а Крис придерживает мои волосы и гладит по спине – до тех пор, пока не слабею окончательно и не падаю на какую‑ то блестящую белую поверхность. Кажется, это край ванны.

Крис приподнимает и прижимает к груди.

– Надо снять с тебя платье. Жаль, погибло безвозвратно. – Он тянет платье вверх, а у меня едва хватает сил приподнять руки.

Теперь лежу на полу голой. Крис засовывает одну руку мне под коленки, другую под спину и поднимает. Ничего не остается, как отдаться на его милость и положиться на его заботу, но унизительная ирония ситуации невыносима.

Крис откидывает одеяло, укладывает меня в постель, старательно укрывает и опускается на колени возле кровати.

– Сейчас принесу воды.

Хватаю его за руку.

– Крис… то, что я позволила себе выпить лишнего после твоего рассказа…

– Ты не сделала ничего плохого. Это я во всем виноват.

– Нет, – возражаю из последних сил, потому что не столько понимаю, сколько чувствую: брать вину на себя ему противопоказано. – Крис… – Не знаю, что еще сказать. Я слишком слаба и слишком больна. – Я… мы…

– Отдохни, Сара. Если буду нужен, позови: я рядом.

Вопрос в том, будет ли он рядом завтра? И должна ли я хотеть, чтобы он оставался рядом? Впрочем, какая разница, что я должна и чего не должна? Просто хочу быть вместе с Крисом. Остальное значения не имеет.

 

Глава 26

 

Щурюсь от яркого утреннего света и с трудом сглатываю. Ощущения возникают постепенно: сначала настигает болезненный стук в голове, потом появляются ужасный вкус и сухость во рту и, наконец, материализуется теплая тяжесть на плече. Лежу голая под одеялом, а Крис спит рядом и крепко меня обнимает.

Некоторое время пытаюсь осознать сложные переплетения наших отношений, вспоминаю вчерашнюю бурную ссору. В объятиях Криса неистовая ярость бесследно растворяется. «Потому что Майк и Кэти не знают, что вино было для отца изысканным наркотиком». Мой бедный израненный художник! Сколько же ему пришлось пережить! Майк подарил ему карточку из лучших побуждений, но по простоте душевной невольно разбередил неизбывную боль. Я оказалась участницей второго акта драмы и – спасибо изысканному калифорнийскому вину – исполнила свою роль как нельзя хуже.

С мучительным чувством раскаяния вспоминаю, как обнимала унитаз и выворачивалась наизнанку на глазах у Криса, страдая от благородного напитка, так жестоко погубившего его отца. И все же он старательно за мной ухаживал и вел себя как настоящий герой.

– Проснулась? – Теплый, хриплый спросонья голос волнует; в очередной раз удивляюсь собственной реакции на любое действие этого человека.

– Да. Теперь лежу и переживаю.

Крис утыкается носом в шею.

– Тебе не о чем переживать.

– Еще как есть.

Он пытается меня перевернуть; сажусь в постели и натягиваю одеяло до подбородка.

– Лучше не прикасайся: до тех пор, пока не приму душ и не почищу зубы, радиоактивна и крайне опасна.

Только сейчас замечаю, что на нем все еще вчерашняя одежда, на подбородке успела вырасти светлая щетина, а волосы растрепаны. Облик диковатый и невероятно привлекательный.

– Ты почему спишь одетым?

– Потому что ты раздета. Не хотелось пренебрегать твоим нездоровьем.

– О! – Неужели он действительно мог захотеть меня после всего, что увидел? Конечно, нет.

– О! – повторяет он и насмешливо улыбается.

Облизываю пересохшие губы, и даже на это мизерное движение голова отвечает зверской болью. Прижимаю пальцы к виску и не могу сдержать стон.

– Ну вот, теперь придется страдать от похмелья. Неужели эти адские муки никогда не закончатся?

Крис протягивает руку, чтобы взять со стола бутылку воды и пару таблеток.

– Позвонил еще вчера администратору и попросил принести болеутоляющее, но ты сразу уснула.

Тронутая очередным проявлением великодушия, прикасаюсь к его подбородку и ощущаю приятное покалывание.

– Спасибо. – Нежность переполняет. – Наверное, ты не все время подлец.

Он ловит губами мои пальцы и дарит одну из своих неподражаемых улыбок, способных растопить даже ледник.

– Сохраняю за тобой право сообщать, когда таковым являюсь.

Морщусь, но прилежно глотаю пилюли.

– Можешь на меня рассчитывать. – В желудке отвратительно урчит, и выгляжу я, должно быть, мерзко. – Не доводила себя до похмелья уже лет… – Хочу сказать «пять», но вовремя спохватываюсь: цифра чересчур красноречива. – Давно. Если мир искусства требует регулярных возлияний, то я скорее всего на эту работу не гожусь.

Крис неодобрительно хмурится и приподнимается на локте.

– Миру искусства ни к чему заставлять тебя пить и даже разбираться в вине, но ему необходимы страстные натуры. Не могу примириться с тем, что Марк внушил тебе иное понимание профессии; в том числе и поэтому хочу помочь тебе найти другую сферу деятельности.

– «Риптайд» позволит прилично зарабатывать. Сам понимаешь, для успешной карьеры в искусстве благосостояние – условие немаловажное.

– Могу организовать приличный заработок где‑ нибудь в более безопасном месте.

Теряюсь в противоречивых чувствах. Если позволить себе положиться на Криса сейчас, то что же делать потом, когда его не будет рядом?

– Спасибо, очень ценю твою помощь, но чувствую, что должна прийти к победе собственным путем.

– Непременно победишь, Сара. Если бы не верил в тебя, не стал бы помогать.

– Твоя вера означает для меня гораздо больше, чем можно представить, но твое участие будет подозрительно напоминать показ новой картины. А если я добьюсь успеха своими силами, то буду знать, что способна работать и в будущем.

– Когда я уйду?

В груди щемит; с трудом сдерживаюсь, чтобы не прижать руку к сердцу.

– Я этого не сказала.

– Но подумала.

Неохотно соглашаюсь.

– Я одна, Крис, и в этом состоит мой выбор, но вместе с одиночеством явилась необходимость принимать разумные решения.

– Известно ли тебе, сколько людей с радостью использовали бы мои деньги и возможности?

– Иными словами, сколько людей использовали бы тебя? – Не дожидаюсь ответа, потому что ответ мне не нужен. Майкл оказался бы в очереди первым. – Да, знаю.

– Продолжаешь удивлять, Сара.

Крис замолкает. Жду продолжения, но он меняет тему:

– Как себя чувствуешь?

– Тошнотворно.

– Ничего удивительного. – Он смотрит на часы. – Уже одиннадцать, давно пора вставать. Закажу тебе чай и печенье. Должно помочь.

– Одиннадцать? – переспрашиваю в ужасе. – Поверить не могу, что мы столько проспали. – Горько сожалею о напрасно потерянном времени – с Крисом, да еще в таком чудесном месте. А все из‑ за алкоголя! – Кажется, ты договорился о встрече с экспертом. Я подвела этого человека?

– Ее зовут Мередит; мы знакомы много лет. Около восьми я проснулся и отменил урок, но она сказала, что, если захочешь, можно будет встретиться в пятнадцать минут первого.

– Очень хочу. Вот только… там тоже придется что‑ нибудь дегустировать? Боюсь, очередного испытания на крепость не выдержу.

– Не волнуйся, не придется, – смеется Крис. Встает с постели и сладко потягивается. Несмотря на отвратительное самочувствие, не могу не отметить его мужественную красоту. – К счастью, практические занятия не предусмотрены.

– Честно говоря, совсем не уверена, что хочу расширить познания в вине.

– Это потому, что сейчас страдаешь от похмелья. А как только поправишься, пожалеешь об упущенной возможности. К тому же Мередит – авторитетный винный эксперт, и в то же время я ни разу не видел ее с бокалом в руке – ни в отеле, ни в галерее. Так что заодно получишь шанс выяснить, как ей это удается.

– То есть она не пьет то вино, о котором рассказывает?

Крис скрещивает руки на широкой груди.

– Этот вопрос я задал ей прежде, чем записать тебя на урок, а она ответила, что если будет пить на работе, то утратит профессионализм.

После этих слов перспектива встречи безусловно вдохновляет.

– С таким специалистом грех не встретиться. – Внезапно вспоминаются события вчерашнего вечера: несмотря на изменившиеся обстоятельства, жестокие слова Криса и сейчас отзываются болью. – Вчера… ты сказал, что не должен был привозить меня сюда.

Лицо его остается спокойным, но голос смягчается, а ответ звучит подчеркнуто медленно:

– Постоянно говорю и делаю много такого, что в твоем обществе ни говорить, ни делать не должен – ни в коем случае.

– Раз так, отмени урок и отвези меня домой.

– Нет, домой я тебя не отвезу. – Он снова смотрит на часы. – А если хочешь успеть принять душ и поесть, то скорее вставай.

– Значит, мы не будем об этом говорить?

– Разве нельзя быстро собраться, чтобы успеть на встречу, а поговорить позже, по дороге в город?

– Лучше сейчас. – Оставаться в подвешенном состоянии и не знать, окажется ли сегодняшний день последним в наших отношениях? Нет, этот вариант не для меня.

Крис садится на кровать и берет за руку.

– Послушай, детка, вчера мы оба были не в своей тарелке. Алкоголь плохо уживается с чувствами.

Вспоминаю, как улетела в пруд карточка его отца, как зло он приказал мне не пить лишнего. Чувства. Они переполнили его из‑ за клочка бумаги. Очевидная связь событий порождает новую тревогу. Может быть, ему неприятно, что я оказалась рядом в минуту слабости?

– Вчера ты сказала, что я свожу тебя с ума, – напоминает Крис, выводя из задумчивости и возвращая в туманное настоящее.

– Так и есть.

– Но и ты тоже сводишь меня с ума.

– Это сказано для того, чтобы я почувствовала себя лучше?

– Сказано не «для чего», а «почему». Потому что это правда. Сара, детка, – он нежно гладит по щеке, – безумие, которое ты вселяешь, лучшее из всего, что доводилось чувствовать в течение долгого‑ долгого времени. Повторяю: я не готов тебя отпустить. Не знаю, что именно ты со мной делаешь, но только прошу… не уходи, не бросай.

«Не готов меня отпустить». Цепляюсь за важные слова, потому что слышу в них намерение остаться со мной и в будущем.

– Снова ты сбиваешь меня с толку, – шепчу в ответ. – Если то, что между нами происходит, не больше чем горячий секс, так пусть и остается горячим сексом, а всему остальному здесь не место.

– Но почему бы просто не подарить себе день безмятежного счастья, Сара? О серьезных вещах можно поговорить и потом.

День безмятежного счастья. Почему сейчас он кажется совершенно невозможным? И в то же время понимаю, что хочу провести с ним еще не один день. Просто необходимо побыть одной, посидеть дома, в привычной обстановке, и спокойно подумать о жизни. Может быть, сумею найти истину и понять, чего хочу и в чем по‑ настоящему нуждаюсь.

– Да, – соглашаюсь я. – Договорились.

– Хорошо. – Крис улыбается. – Если хочешь попасть на занятия, быстрее собирайся. Нет, подожди секунду. – Он исчезает в ванной, но тут же возвращается с махровым халатом. – Если увижу, как ты идешь по комнате голой, урок не состоится.

Первозданный огонь в зеленых глазах в корне противоречит моему нынешнему состоянию, а потому послушно и быстро ныряю в халат. Я не притворялась и не симулировала отравление. Сейчас не время для жаркой любви, каким бы заманчивым ни казалось само понятие.

Придвигаюсь к краю матраса, и в поле зрения сразу попадают туфли и сумка – и то, и другое валяется на полу посреди комнаты. Рядом лежит дневник – очевидно, забыла застегнуть молнию, и тетрадь выскользнула. В панике соскакиваю с кровати, запихиваю опасное свидетельство как можно глубже и торопливо дергаю замок.

Крис разговаривает по телефону: заказывает в номер завтрак. Хочется верить, что дневник он не заметил, да и вообще чужими секретами не интересуется. Откровения Ребекки волнуют только меня, и все же адреналин безудержно переполняет кровь. Чемодан стоит неподалеку. Закрываю его и везу в ванную.

Запираюсь и без сил прислоняюсь к двери. Что сказал бы Крис, если бы узнал, что я читаю дневник Ребекки Мэйсон? Смог бы меня понять? Поверил бы, что боюсь за Ребекку? Черт возьми, если я действительно тревожусь, то почему не сделала большего, чтобы ее найти? Настолько погрузилась в процесс жизни незнакомой, но до боли близкой подруги, что совсем забыла о ней самой! Молча даю себе клятву принять все доступные меры и выяснить, где сейчас Ребекка и что с ней, – независимо от последствий. А в том, что последствия неизбежны, уже не сомневаюсь.

Проходит половина дня. За это время я успела принять душ, надеть черные джинсы и вишневый топ с блестками – судя по всему, разного рода сияния симпатичны моему личному стилисту, да и мне тоже – и провести несколько незабываемых часов в гостиной с видом на величественные горы Маякамас. Мередит, чрезвычайно симпатичная особа лет тридцати с небольшим, рассказывала о мире вина интересно и доходчиво. А главное, я все‑ таки избавилась от ужасного похмелья и, когда Крис присоединился к нам за обедом, смогла насладиться самой вкусной едой в моей жизни.

Сейчас стрелки часов приближаются к пяти. Пора ехать домой. Крис открывает передо мной заднюю дверь своего «Порше‑ 911», а сам садится за руль. Путешествие подходит к концу. Грустно.

Безвольно расслабляюсь на сиденье и погружаюсь в легкую дремоту: сытный обед притупляет сознание. В спокойном, на редкость уютном молчании Крис колесит по местным дорогам, уверенно выезжает на шоссе.

– Во вторник утром мне надо лететь в Лос‑ Анджелес, – объявляет он минут через пятнадцать.

Хуже новости не придумаешь. Крис меня покидает! Знала, что это произойдет, но не предполагала, что так скоро. Чтобы хоть немного утешиться, напоминаю себе, что Лос‑ Анджелес – еще не Париж.

– В следующие выходные должен состояться благотворительный вечер в пользу детского госпиталя, а до этого предстоит несколько подготовительных мероприятий. Раньше понедельника не вернусь.

Пружина внутри меня слегка ослабевает. Он все‑ таки вернется!

– Поедем со мной, Сара.

Крис хочет, чтобы я отправилась вместе с ним? Приглашение приятно удивляет.

– Я бы с удовольствием, но ты ведь сам знаешь, что нельзя – работа.

– Думаю, что смогу убедить Марка…

– Нет. – Я выпрямляюсь. – Крис, мы уже это обсуждали. Что бы ни происходило между тобой и Марком, моей работы ваши отношения касаться не должны.

– Нажму на него по поводу аукционного дома.

– Нет! – повторяю более настойчиво. – Прошу тебя, Крис, не разговаривай с Марком. Я ведь уже объяснила: мне очень важно получить это назначение собственными силами.

Он поджимает губы, что означает верный признак внутренней борьбы.

– Хорошо, не буду ему звонить. – Бросает на меня быстрый взгляд. – Твоя машина стоит возле галереи, а я живу неподалеку. Если не хочешь лететь в Лос‑ Анджелес, останься у меня на ночь. По дороге можем заехать к тебе и взять необходимые вещи.

Я‑ то надеялась побыть в одиночестве и обдумать наши отношения, но перспектива долгой разлуки мгновенно рушит все планы. Как же ему удалось войти в мою жизнь так быстро, незаметно и прочно?

– Да, с удовольствием. – К себе заезжать не хочу, потому что не готова показать Крису свое убогое жилище. Нет, поправляю себя, не только поэтому. Моя квартира – это моя прежняя жизнь, из которой удалось выбраться на несколько дней и хотелось бы выбраться навсегда. Смотрю на красивый мужественный профиль и спрашиваю себя, смогу ли органично вписаться в жизнь столь сложного и талантливого человека. Но дело, конечно, не во мне. Ребекка! Нельзя забывать, с чего все началось. А для того чтобы понять, где она сейчас, необходимо проанализировать информацию, которую дали вещи, найденные в контейнере.

Значит, заехать ко мне все‑ таки придется.

 

Глава 27

 

На закате подъезжаем к моему дому, и Крис паркует свой «Порше‑ 911» среди куда более скромных машин. Думаю, это обстоятельство не укрылось от его внимания.

– Я быстро. – Выскакиваю из машины, но Крис уже обходит багажник. Удрать не удалось. – Тебе не обязательно идти со мной.

– Но я хочу, – возражает он не допускающим возражения тоном и берет за руку. – Веди.

Смиряюсь с поражением и покорно бреду к зданию из красного кирпича. Найти свою дверь много времени не занимает. Достаю из сумки ключи и медлю. Дневники так и лежат на кофейном столе. Спрятать их от неожиданного гостя не удастся – просто невозможно.

Крис обнимает меня сзади и берет ключи, отпирает дверь и распахивает настежь.

Бросаюсь в комнату и начинаю лихорадочно складывать тетради в стопку. Единственное, что хорошо в данной ситуации, – это возможность отвлечься от убогой обстановки: простого коричневого дивана и столового гарнитура за пятьсот долларов.

Дверь захлопывается. Внезапный стук действует на взвинченные нервы таким образом, что две тетради выскальзывают из рук и падают на пол. Как всегда, когда я что‑ то роняю, Крис оказывается рядом и немедленно их поднимает.

Сажусь на диван и кладу дневники на стол, а потом забираю из его рук оставшиеся два. Он сидит рядом, внимательно наблюдает за моей суетой и не обращает ни малейшего внимания на источник тревоги.

– Что случилось, детка? Почему мое появление здесь так тебя нервирует? Я испытываю нежные чувства не к твоей квартире, а к тебе!

Замираю от изумления. Крис испытывает ко мне нежные чувства! А ведь это означает, что все, что между нами происходит, не ограничивается одним лишь сексом.

– Причин несколько, но главная в том, что я действительно не хочу, чтобы ты видел мое тесное, более чем скромное жилище.

Крис продолжает смотреть с удручающим вниманием.

– А что еще? Только не говори, что больше ничего. Сама призналась, что причина не только в квартире.

Смотрю на дневники и испытываю неодолимое желание рассказать о них Крису.

– Не знаю, как ты прореагируешь. – Перевожу на него неуверенный взгляд. – Боюсь, что это моя страшная тайна, способная повергнуть тебя в бегство.

– Я не убегу, Сара. – Он хватает мои ноги, кладет к себе на колени и крепко держит. Берет в плен. Интересно, осознает ли он это? Думаю, что да. Крис умеет добиваться своего. – Говори немедленно.

– Тетради на столе – это дневники Ребекки Мэйсон. – Слова выплескиваются, и на душе сразу становится легче. – Ее личные записи, самые интимные признания и мысли.

– Дневники Ребекки Мэйсон, – спокойно повторяет Крис. Выражение его лица так же бесстрастно и непроницаемо, как интонация. – Ты принесла их из галереи?

– Нет. Соседка купила на аукционе контейнер с вещами – многие так поступают: приобретают не оплаченные хозяевами хранилища, а потом распродают содержимое и получают немалую прибыль. Подруга тоже хотела так поступить, но ее богатый жених – доктор, с которым она едва знакома, – умыкнул ветреное создание в Париж. В результате контейнер утратил актуальность и остался в моем распоряжении.

– Хочешь сказать, что обладаешь доступом к контейнеру с вещами Ребекки?

– Да. Избавиться от них не хватило духу. Захотелось разыскать хозяйку и все вернуть. Поэтому я начала читать дневники и обнаружила между нами так много общего, что желание найти девушку, которая все это написала, переросло в необходимость.

– И поэтому ты отправилась в галерею.

Тон Криса уже не равнодушный, а острый, как сталь; лицо приобрело непроницаемое выражение. Мой рассказ ему очень не нравится; незачем было откровенничать. Робко пытаюсь оправдаться:

– Я очень беспокоилась за ее безопасность. И сейчас беспокоюсь, но… случилось так, что добрые намерения вышли из‑ под контроля.

Крис опускает мои ноги, выпрямляется и сосредоточенно смотрит на дневники. Секунды текут, напряжение в комнате нарастает и, кажется, в любой момент прорвется.

Перестаю дышать: он берет одну из тетрадей и открывает наугад. Начинает читать и на глазах каменеет. В страхе замираю и я, лихорадочно пытаясь придумать, как предотвратить взрыв его гнева.

Наконец он поднимает глаза.

– И вот это ты читаешь?

– Не знаю, о каком именно эпизоде ты говоришь, но я прочитала почти все, потому что волновалась за Ребекку и искала какую‑ нибудь подсказку относительно ее дальнейшей судьбы.

Крис сует мне дневник.

– Читай вслух.

– Что?

– Читай вслух эту долбаную страницу, Сара. Хочу узнать, понимаешь ли ты, что здесь написано.

– Понимаю, – шепчу едва слышно и дрожащими руками беру дневник.

– Читай, – безжалостно повторяет Крис.

Открываю рот, чтобы возразить, но суровый взгляд заставляет смолчать. Не могу понять реакцию Криса и не знаю, почему он хочет, чтобы я читала дневник вслух, но подчиняюсь. Смотрю на летящий почерк и начинаю медленно читать:

– «Сегодня он меня наказал. Наказание было неизбежным. Я это знала. Вспоминаю ход событий и спрашиваю себя, не дразнила ли его намеренно, позволив себе флирт с другим мужчиной. Просто… не понимаю, как ему удается меня делить и в то же время в полной мере мной обладать. Стоя на коленях с привязанными к столбу руками и ожидая первого удара плети, отчетливо сознавала, что в эту минуту заключаю в себе весь его мир. Для него не существовало ничего иного, кроме комнаты и того, что он хотел со мной сделать. Того, что хотела от него я. Мечтала о надвигающейся боли, как сама того не ожидала. Боль. Боль приносит избавление. Удар плети убивает все остальные чувства. Боль прошлого отступает, а вместо нее приходит…»

Крис забирает у меня дневник и с ненавистью швыряет на стол. Привлекает к себе и сжимает ладонями шею, как делает всегда, когда хочет продемонстрировать силу.

– Так вот о чем твои фантазии, Сара?

– Нет, я…

– Только не ври.

– Это… не понимаю, что ты хочешь мне сказать.

– Ты не знаешь, во что впутываешься.

Но он‑ то отлично знает: интуиция подсказывает.

– Я не…

Крис властно накрывает губами мои губы и целует жестко, безжалостно, горячо, соблазнительно – пока не начинаю задыхаться. Когда же наконец отпускает на свободу, ладонь грубо ласкает грудь, бедра прижимаются к моим, дыхание вырывается жаркими судорожными порывами, а голос напоминает рычание:

– Если бы ты только знала, до чего заманчиво преподать тебе незабываемый урок!

«Да. Да, пожалуйста. Научи меня! » Каждая клеточка моего существа рвется узнать, чем он мне угрожает. Страха нет – только раскаленное добела вожделение и отчаяние.

– Сделай же это, – требую я с вызовом. – Сделай, Крис!

Он толкает меня на диван и накрывает собой.

– Сама не знаешь, во что ввязываешься, Сара.

– Так покажи! – выдыхаю я. – Объясни!

Крис закидывает мои руки за голову.

– Черт возьми, Сара, надо бы. Надо бы выбить из тебя дурь и вышвырнуть эти проклятые дневники. – Он утыкается лицом в шею, но вдруг исчезает и оставляет в кромешной пустоте.

Сажусь, изнемогая от тоски по тому неведомому наслаждению, в котором мне только что было отказано. Крис стоит спиной ко мне, запустив пальцы в длинные светлые волосы.

– Проклятие! – восклицает он в бессильной злобе. – Что ты со мной делаешь, женщина?

Крис балансирует на рубеже самообладания и бешенства, а мне не терпится узнать, что скрывается за его словами. Разве можно было представить, что тяга к неизвестному окажется столь непреодолимой? Быстро встаю, подхожу и не оставляю времени на ответный маневр. Падаю на колени и принимаюсь ласкать выпирающее сквозь джинсы мужское достоинство. Он хочет меня, хочет преподать тот самый урок, о котором говорил. И я тоже хочу.

– Что ты делаешь, Сара?

– Дарю тебе наслаждение, как ты дарил мне. – Задираю его рубашку, прижимаюсь губами к животу и в то же время расстегиваю пуговицу на джинсах.

– Сара, – шепчет Крис внезапно осипшим голосом. Оказывается, я действую на него так же, как и он на меня. Расстегиваю молнию на джинсах, запускаю руку в трусы, глажу твердую горячую плоть и одновременно освобождаю его от одежды.

Он смотрит сверху вниз почти плотоядным взглядом, и мне это нравится. О да, очень нравится! Он принадлежит мне – весь, до последней клеточки. Смотрю ему в глаза, высовываю язык и слизываю жемчужную каплю.

Ресницы трепещут, тело напрягается, но руки остаются без движения. Хозяин положения он, а не я. Провожу языком по члену, и с губ срывается легкий вздох. Вдохновленная успехом, осторожно беру плоть в рот и знаю, что продолжение неминуемо.

Язык делает свое дело, и не напрасно. На голову мне ложится ладонь.

– Перестань дразнить, – хрипло приказывает он. – Возьми глубже.

Люблю, когда этот мужчина повелевает. Страстно желаю принять инициативу на себя, но когда командует он, готова беспрекословно выполнить любой приказ. Стараюсь втянуть его целиком и жду, когда он окончательно скроется во влажных недрах моего рта.

– Хорошо, детка. Возьми все.

Выполняю распоряжение и начинаю ритмично скользить вверх и вниз. Мускулы на его ногах напрягаются, каменеют. Он выгибается мне навстречу и с силой вцепляется в волосы.

Мне уже приходилось заниматься оральным сексом: Майкл любил поставить на колени. Но еще ни разу в жизни это занятие не распаляло мою страсть. А сейчас я изнываю от вожделения; пот льет градом, грудь болит и тяжелеет нестерпимо, так что приходится ласкать ее самой, чтобы ощутить хотя бы небольшое облегчение.

– Сильнее, – командует Крис. – Глубже.

Надавливаю жестче и спустя мгновение ощущаю во рту солоноватую струю. Слышу хриплый рык, чувствую, как содрогается сильное тело. Звериное рычание удивительным образом пронзает насквозь и подводит вплотную к оргазму. Собственная власть воспламеняет. Ощущаю во рту вкус его освобождения и впервые в жизни глотаю охотно и с удовольствием. Хочу его… хочу до боли.

Крис на миг замирает, а потом сбрасывает напряжение и оживает. Прежде чем успеваю осознать, что происходит, поднимает меня, срывает рубашку и бюстгальтер. Толкает лицом на диван и спускает джинсы. Одной рукой прижимает к себе, а другой проникает в горячую влагу между ног.

– Тебе понравилось делать это со мной?

– Да. – Короткое слово вырывается со свистом.

– А тебе хотелось почувствовать меня внутри своего тела? – Пальцы творят невообразимое, и я уже совсем, совсем близко…

– Да, – отвечаю одними губами, не в силах произнести вслух даже самое короткое слово. Тело сжимается и конвульсивно содрогается. Колени слабеют, и Крису приходится меня держать. В глазах темнеет, и во тьме мелькают разноцветные искры. Затерявшись в сладострастных впечатлениях, не ощущая течения времени, распластываюсь на Крисе и постепенно начинаю мучительно сознавать, что джинсы и трусы неблагородно обитают где‑ то под коленками.

Крис нежно проводит ладонями по моим рукам и возвращает нижнюю часть одежды на место. На миг отходит, но тут же появляется с рубашкой в руках и надевает ее через голову.

Подводит к дивану, садится сам, сажает меня на колени и прижимается лбом к волосам. Не знаю, сколько мы так сидим, но вставать не хочу.

– Ты ведь понимаешь, что, судя по этой записи, Ребекку подвергли истязанию, правда?

Совсем как меня, думаю я, но вслух не произношу. Отстраняюсь и смотрю на него.

– Да. Именно это беспокоит больше всего. В дневниках описан не просто секс, а нечто большее; откровения Ребекки внушают необъяснимый, почти сверхъестественный страх. В галерее утверждают, что Ребекка в отпуске… и при этом вся ее жизнь собрана в одном контейнере. Не сходится. С ней что‑ то случилось, но никто не волнуется, никто не ищет ее.

– Ты по‑ настоящему встревожена. – Крис не спрашивает, а утверждает.

– Так и есть. Если бы что‑ то случилось со мной, хотелось бы знать, что кому‑ то моя судьба небезразлична.

Он обнимает еще крепче.

– Значит, мы обязательно выясним, что с ней произошло.

– Мы?

– Мы, детка. Найму частного сыщика.

Не верю своему счастью.

– Правда?

– Если ты действительно считаешь, что она в опасности, значит, надо докопаться до истины.

Целую его в губы.

– Спасибо.

– В знак благодарности можешь разрешить остаться у тебя на ночь. Закажем китайскую еду или что‑ нибудь еще – что захочешь – и посмотрим фильм.

– Ты же хотел отвезти меня к себе домой.

– А сейчас думаю, что тебе будет приятно остаться в своем мире. И мне тоже.

– Но моей квартире далеко до той роскоши, к которой ты привык.

– В твоей квартире есть ты, Сара, а больше ничего и не нужно.

 

Глава 28

 

В понедельник утром врываюсь в галерею за секунду до начала рабочего дня. С трудом прячу улыбку и строго говорю себе, что принимать утренний душ вместе с Крисом – непозволительная роскошь.

– Доброе утро, Сара, – приветствует Аманда и внимательно оглядывает с головы до ног. – Выглядишь потрясающе. Расстегни пиджак; хочу рассмотреть, что под ним.

Развожу в стороны полы дорогого кожаного жакета, подаренного Крисом в долине Напа, и демонстрирую облегающее бледно‑ розовое платье от Шанель. Простое и элегантное, оно явилось по мановению волшебника вместе с другими вещами. Стою перед Амандой и не очень‑ то спешу в свой кабинет.

– Очаровательный фасон и цвет красивый. Очень тебе идет.

– Спасибо, – благодарю со счастливой улыбкой. – Комплимент с утра вдохновляет.

– Выглядите прелестно, мисс Макмиллан.

Поднимаю глаза и вижу, что за спиной Аманды стоит Марк в темном, в узкую полоску, костюме – величественный и всемогущий, как обычно.

– Спасибо. – Интересно, почему сразу хочется занять оборонительную позицию? В последнее время это чувство возникает слишком часто.

В глазах Марка мелькает нечто похожее на усмешку – разумеется, в мой адрес.

– Ну вот, теперь у вас с утра сразу два комплимента, так что день обещает быть особенно успешным.

– Надеюсь, это означает, что продажи пойдут косяком, – робко пытаюсь пошутить.

Четко очерченные губы вздрагивают.

– Не сомневаюсь, что так оно и будет. Один из посетителей дегустации утверждает, что вы пообещали устроить ему частный просмотр коллекции Рикко Альвареса. Столь серьезные обещания надо выполнять, мисс Макмиллан, иначе мы с вами будем выглядеть недостойно.

Ах, проклятие!

– Просто решила, что поскольку вы с Рикко хорошо знакомы и он выставляет здесь свои картины, удастся уговорить его принять заинтересованного посетителя.

– Что же, желаю удачи. – Комптон смотрит на Аманду. – Дай мисс Макмиллан номер телефона Альвареса. Кстати, вы можете консультировать клиентов в торговом зале, однако это ни в малейшей степени не освобождает вас от теста, который вы найдете в своей электронной почте. – Он поворачивается, чтобы уйти, но останавливается. – Если сумеете достучаться до Рикко, произведете на меня неизгладимое впечатление.

Провожаю начальника взглядом.

– Надеешься договориться с самим Альваресом, Сара? – качает головой Аманда. – А ты с ним встречалась?

Чувствую, как бледнею.

– Нет.

– В таком случае тебе не позавидуешь. Самоуверенный, резкий, нетерпимый и… короче говоря, Марк по сравнению с ним – кроткий ягненок.

– Понятно. – Направляюсь в офис.

– Вот его визитка. – Аманда поворачивается вместе со стулом.

Беру карточку, а она шепотом продолжает:

– Альварес был неравнодушен к Ребекке. Мисс Мэйсон организовала благотворительный вечер, а со времени ее отпуска он не дал нам ни одной картины. Если найдешь к нему подход, Марк оценит подвиг по достоинству.

Ребекка. Ее имя снова звучит мрачным предостережением, и все‑ таки в этой сложной ситуации с Альваресом брезжит луч надежды.

– Спасибо, Аманда. Сделаю все, что смогу.

Она улыбается:

– Вперед, Сара. Дерзай!

Едва успеваю устроиться за столом, как в дверях появляется улыбающийся Ральф. Показывает мне листок с надписью «Вперед, Сара! » и тут же исчезает.

Смеюсь и решаю, что тянуть нельзя. Надо звонить Альваресу немедленно, пока не успела себя отговорить. Тянусь к трубке, но в этот момент сотовый сообщает, что пришло сообщение. Копаюсь в сумке, извлекаю телефон и вижу имя Криса: вечером он собственноручно оставил мне свой номер.

Кладу трубку на место и открываю эсэмэску.

«Горячий душ сегодня приобрел новое значение».

Смеюсь и отвечаю: «Так же, как и холодный».

«Верно. Очень верно. Как насчет ленча? »

Хочу ответить согласием, но вспоминаю, что уже договорилась с Авой.

«Ленч занят».

«Отмени».

Искушение велико, но взгляд падает на свечу с ароматом розы, и снова вспоминается Ребекка. Надеюсь, что Ава расскажет о ней что‑ нибудь новое.

«Не могу».

«К обеду буду умирать от голода».

Дыхание замирает.

«Обожаю, когда ты умираешь от голода».

«В таком случае постараюсь не разочаровать. Заеду за тобой в восемь».

Прячу сотовый в сумку, снимаю трубку, набираю номер Рикко и натыкаюсь на автоответчик. Все. Следующую попытку можно будет сделать только после продолжительной паузы.

Звенит сигнал внутренней связи. Нажимаю кнопку и слышу голос Марка:

– Первый клиент вас уже ждет, мисс Макмиллан. Постарайтесь оправдать ожидания.

Принимаю вызов.

– Непременно, мистер Комптон.

Мгновение проходит в молчании.

– Мечтаю убедиться, что не ошибся в вас.

Линия отключается, и я энергично встаю. День начинается удачно.

 

К перерыву на ленч успеваю продать одну картину и заручиться многообещающим интересом покупателя ко второй. По иронии судьбы Ава звонит и назначает встречу в «Диего Мария».

Вхожу в ресторан и вижу ее за тем самым столом, где мы с Крисом сидели на прошлой неделе.

– Сара! – Завидев меня, она вскакивает – стройная, красивая, в черном брючном костюме, с рассыпанными по плечам черными волосами. Попадаю в объятия и чувствую, что в склонности к пламенным приветствиям мы с ней сходимся. Несмотря на поверхностное знакомство, испытываю дружеские чувства.

Усаживаемся, и вскоре возле стола возникает Мария.

– Добро пожаловать, сеньора Сара. Рада, что мы не отпугнули вас своим острым перцем.

– Ничуть. Виноват был Крис, а не вы.

– Что ж, полагаю, заставили его заплатить за свои страдания?

Смеюсь от души.

– Не сомневайтесь, еще как заставила!

Мария хлопает в ладоши.

– Замечательно. В таком случае, милые леди, за счет заведения вам полагаются такос с соусом на краю тарелки.

Ава вскидывает брови.

– Предвкушаю хорошую историю.

Кратко излагаю события своего прошлого визита в это заведение, и непринужденный разговор завязывается сам собой. Ава рассказывает местные сплетни, а я внимательно слушаю и пытаюсь поймать удобный момент, чтобы вставить вопрос о Ребекке.

Ава понижает голос:

– А Диего собирается в Париж.

– Да. В прошлый раз он советовался с Крисом насчет поездки.

– Едет вслед за девушкой. Одна французская студентка училась здесь по обмену и часто заходила в ресторан. Но она с ним просто развлекалась. Уж я‑ то знаю точно, не раз с ней встречалась. А бедняга Диего хочет сделать предложение. Просто сердце разрывается. Париж делает людей глупыми и сентиментальными.

Думаю об Элле. Вечером несколько раз пыталась ей дозвониться, но безрезультатно.

– Ты должна сказать ему правду, Ава.

– Он выкинет меня из ресторана, а это мое любимое место.

Странно. Кажется, она говорит серьезно. Неужели готова из‑ за нескольких лепешек позволить человеку отправиться в дальний путь за разбитым сердцем? Надо будет поговорить с Крисом. Может быть, он повлияет на Диего?

– К тому же, – продолжает Ава, – кто я такая, чтобы судить? Думала, этот горячий богатый парень, с которым встречалась Ребекка, просто охотник: поиграет, как кошка с мышкой, и бросит. Даже пыталась ее предупредить, но она только разозлилась. А теперь вот живет в свое удовольствие, а ты за нее работаешь. Так что пытаться кого‑ то предупредить и разубедить – дело неблагодарное. Добиться результата часто невозможно.

Молчу как громом пораженная. Никогда не предполагала, что богатый парень действительно существовал. Герой дневника – Марк; разве не так?

– Ты видела того человека, с которым Ребекка отправилась в путешествие?

– Однажды. Но этой встречи хватило, чтобы почувствовать, что это за зверь. Да, охотник, и по праву. Всех бы поубивала за одну‑ единственную ночь в его объятиях. Не уверена, что найдется на планете женщина, которая этого не сделала бы.

– Этот человек – художник?

Ава качает головой:

– Финансовый аналитик из Нью‑ Йорка. Ребекка познакомилась с ним, когда выполняла какое‑ то поручение Марка. Они друзья, и этот факт сам по себе можно считать красным флагом. Марк холоден, словно лед, а этот парень горяч, как мой кофе. И все же их многое объединяет. Оба холостые, партнеры по игре. Наверное, вместе делают деньги… – Она не договаривает и смеется. – Не могу сказать наверняка. Ничего остроумного в голову не приходит. Одно знаю точно: оба помешаны на богатстве и в этом похожи как две капли воды.

Партнеры по игре? Что это, случайная оговорка? Намек на секс? Означает ли странная характеристика, что неизвестный мне человек и есть герой дневника – тот самый, кто делил Ребекку с Марком?

Приносят счет, и мы дополняем его щедрыми чаевыми. Разговор о Ребекке прерывается. Кляну себя за то, что не успела спросить имя рокового мужчины. Вместе возвращаемся в галерею и по дороге без умолку болтаем о всякой чепухе. Увы, это всего лишь милый вздор и ничего больше. Напоследок договариваемся встретиться за чашкой кофе, и я направляюсь в свой кабинет.

– Тебя ждет сюрприз, – с сияющей улыбкой объявляет Аманда.

– Что случилось?

– Сюрприз, – повторяет она. – Сама увидишь.

Подхожу к двери и каменею: на полу лежит букет алых роз. В комнате розы повсюду; чувствую себя сказочной героиней, внезапно нашедшей своего принца на белом коне. Воздух наполнен пьянящим сладким ароматом. К столу подхожу на непослушных ногах. Не могу заставить себя прочитать записку; сажусь в кресло и тупо смотрю на двенадцать еще не раскрывшихся, но готовых к цветению бутонов. Внезапно ощущаю острую потребность немедленно узнать, от кого они. Трясущимися руками хватаю конверт и вытаскиваю кусочек глянцевого картона.

 

«В саду, среди роз, я вел себя как подлец. Но мне повезло, что ты оказалась рядом.

Крис».

 

Не могу дышать. И сама карточка, и слова на ней впечатляют. Поднимаю глаза и вижу перед собой картину: розы. Возникает мучительная аналогия. Хватаюсь за сотовый, чтобы отправить Крису сообщение, но в памяти всплывает запись из дневника: «Порой он суров, требователен, но рядом с ним ощущаю себя под надежной защитой. А еще он дарит сознание собственной исключительности. Кажется, я уже готова отбросить страх перед его желаниями и фантазиями и сделать следующий шаг».

Теперь уже пугают не только розы. Пугает сходство чувств Ребекки к своему герою и моих чувств к Крису. Но ведь мы с ней разные. И Крис никак не может оказаться человеком из дневника. Ничто на него не указывает. Кисточка в шкатулке. Нет, нет! Это не Крис! Ава сказала, что встречалась с этим человеком. Она знает, кто это.

Мучительное смятение прерывает звонок внутренней связи. Вздрагиваю от неожиданности.

– Твой утренний клиент вернулся за покупкой, – объявляет Аманда.

Торопливо прячу сотовый телефон в ящик стола и вскакиваю, радуясь возможности отвлечься от безысходных раздумий и бесплодных чувств.

Едва успеваю попрощаться с ценителем искусства, как Аманда сообщает, что Марк хочет видеть меня в своем кабинете. Вооруженная двумя удачными консультациями, чувствую себя более уверенно.

– Закройте дверь, мисс Макмиллан, и присядьте, – командует властелин из‑ за огромного стола.

Что ж, чувствовать себя в своей тарелке рядом с Марком непросто. Соображаю, что уже исчерпала запасы мятежного духа, когда отказалась сесть в прошлый раз, а потом ляпнула что‑ то насчет петушиных боев, поэтому послушно опускаюсь на краешек стула прямо перед боссом. Ах да, и еще тогда, когда мой любовник – или как там можно назвать Криса – выбил для меня чек на пятьдесят тысяч долларов. Наверное, сегодня лучше не проявлять характер и выполнять все распоряжения.

Ледяные глаза сверлят насквозь. Я уже готова ухватиться за привычный спасательный круг – неумолчную болтовню, – но в этот момент Марк медленно произносит:

– Видел, что сегодня вы получили цветы.

Уффф. К чему бы это, черт побери?

– Да. – Приказываю себе ограничиться одним коротким словом, но не могу. – Прекрасное начало недели, тем более что розы гармонируют с великолепной картиной, которую вы повесили в моем кабинете.

«Заткнись же! – в отчаянии кричит внутренний голос. – Не ступай на эту территорию! »

– Могу предположить, что вы продолжаете отношения с Крисом.

Возмущение заставляет забыть об обещании вести себя хорошо.

– Не понимаю, при чем здесь моя работа.

– Не понимаете?

– Не понимаю.

– Человек выторговал вам огромные комиссионные, а вы не понимаете, при чем здесь работа?

Все. Увернуться от пули не удалось.

– Если вопрос касается денег…

– Все в этом мире касается денег, мисс Макмиллан. А поскольку я собираюсь высоко оплачивать ваш труд, то хотел бы, чтобы на моей территории вы принадлежали исключительно мне.

– Что? – Пульс молотом стучит в ушах. – Объясните, что это значит!

Он поворачивает экран компьютера и нажимает клавишу «пуск». Сердце едва не выскакивает: передо мной кадры видеозаписи. Мы с Крисом в коридоре возле туалета. Он жадно меня обнимает и с вожделением целует.

– Достаточно! – Я едва не вскакиваю.

Комптон выключает компьютер.

– Действительно достаточно.

– Это было непристойно и больше никогда не повторится, – клянусь поспешно.

– И снова вы правы: не повторится. Хочу пояснить раз и навсегда, Сара: это моя галерея, и когда вы находитесь здесь или выполняете мое поручение в другом месте, вами обладаю я, а не Крис Мерит.

– Обладаете мной? – переспрашиваю тупо.

– Обладаю вами. Вы сделали ставку на галерею и на меня, а не на Мерита. А если считаете, что он не знал о камерах наблюдения, что не хотел меня переиграть, то подумайте снова.

Крис знал, что галерея оборудована системой безопасности? От страшной подоплеки этого открытия сердце разбивается на мелкие кусочки. Да, конечно. Не мог не знать, ведь это его мир, его жизнь. И я должна была знать. И знала.

– Мне очень жаль. – Хочется объяснить, что все случилось из‑ за вина, но страшно: вдруг босс подумает, что это еще одна моя проблема? – Больше никогда вас не подведу.

Целую вечность Комптон изучает меня своими пронзительными расчетливыми глазами.

– Мисс Макмиллан, успокойтесь. Я на вашей стороне. Вы не уволены.

Не уволена? Хорошо. Это как раз то, что нужно. Киваю, но все равно остаюсь в состоянии каменного столба.

– Расслабьтесь, Сара. – Это уже приказ.

Хочу сделать так, как он велит. Хочу показать, что умею слушаться и готова хорошо работать, но адреналин живет собственной жизнью. Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, чтобы вместе с воздухом выгнать из себя напряжение. Удается. Теперь можно даже откинуться на спинку стула.

– У нас все в порядке, – заверяет Марк, и в голосе звучит нежность, которой прежде слышать не доводилось. – Перед нами светлое будущее.

– Правда?

– Да. Я верю в вас, иначе вы бы здесь не работали. Но в то же время должен защищать и вас, и галерею. Вам же следует понимать, что художники способны ловко манипулировать людьми. Например, могут повернуть против вас перспективу закрытого просмотра, которого вы намерены добиться от Альвареса. Хочу объяснить, что для успешной работы в этой галерее достаточно быть профессионалом, каким вы в полной мере являетесь. Мы никого ни о чем не умоляем, а вы не позволяете собой манипулировать. Точка. Конец. Художники знают, что я не терплю всей этой грязи, а пока верят, что вы принадлежите мне, будут думать, что и вы не потерпите. Поэтому когда я говорю, что обладаю вами, я имею в виду, что вами обладаю.

Он мной обладает. Выбор слов не очень‑ то радует, но собственная способность судить здраво вызывает сомнения. Смотрю на фреску за спиной Марка. Ее, несомненно, создал Крис. Я верила Крису. Неужели он мной манипулировал? Неужели использовал против Марка? Беда в том, что отвратительная мысль приходит в голову не впервые.

– Понятно, Сара? – уточняет Комптон.

Возвращаюсь к реальности, к холодным серым глазам. Они обещают поддержку, защиту, хорошую работу, надежное будущее.

– Да. Понятно.

Продолжения разговора не помню. Возвращаюсь к себе, вытаскиваю из ящика стола телефон и посылаю Крису эсэмэску: «Вынуждена отменить обед».

Выключаю телефон.

 

Глава 29

 

Остаток дня тянется медленно. Думаю о Крисе с мучительной болью, обидой и недоумением. Ближе к вечеру сижу в кабинете и тщетно пытаюсь сосредоточиться на работе. Но хуже всего то, что продолжаю ждать звонка – надеюсь, что Крис разыщет меня через коммутатор. А он упорно молчит. Ясно, что отмена совместного обеда вовсе не повергла знаменитого художника в уныние. Скорее всего опытный интриган предполагал, что меня ждет унижение: Марк ни за что не упустил бы повода выступить против соперника.

Но как же Крис мог намеренно меня подставить? Однако случилось то, что случилось. Он слишком умен, чтобы не понимать последствий своих поступков, к тому же неприязнь между ним и Марком очевидна. Я оказалась пешкой в их игре, и от этого унижение ранит еще сильнее. Обидно, что мое небольшое приключение обернулось сердечной болью.

Стрелки часов добираются до восьми. Мучения становятся еще отчаяннее, но я мужественно остаюсь за столом. Что, если Крис ждет на улице? А что, если не ждет? В сознании возникает и набирает силу предательский голос: он все настойчивее советует включить телефон, поговорить с предателем по душам и поставить точку в наших отношениях. Все правильно. Простой и легкий конец. Но я трушу, боюсь разговора, потому что знаю: соглашусь на любую просьбу. Слишком глубоко погрузилась в свою безрассудную страсть. Да, теперь я точно знаю, как назвать то, что со мной происходит, – «безрассудная страсть». После немыслимого унижения видеозаписью отказываюсь считать свое чувство чем‑ то иным.

В четверть девятого в дверях появляется Марк без пиджака, с расстегнутым на две пуговицы воротничком рубашки. Но даже сейчас красавцу удается выглядеть корпоративным королем, властителем женских сердец и объектом мужской зависти. Впрочем, мое сердце ему не принадлежит.

Он небрежно прислоняется плечом к дверному косяку.

– Не пора ли домой, мисс Макмиллан?

– По причинам, которые не хотелось бы обсуждать, испытываю необыкновенный прилив вдохновения.

Намек на неприятный дневной разговор внимания босса не заслуживает.

– Не хочу оставлять вас здесь одну.

– У вас есть камеры.

Комптон смеется – редчайшее событие – и, что тоже странно, если принять во внимание мое поведение, выглядит настроенным вполне дружелюбно.

– Хороший ответ, – признает он и выпрямляется. – В остроумии вам никак не откажешь, мисс Макмиллан, и со стороны заметно, что клиенты вас ценят. Можете продолжать работу, вот только посоветовал бы поставить машину на улице, чтобы в темноте не идти на парковку.

Такси для подчиненных после дегустации, забота о моей безопасности, предупреждение о возможной манипуляции. Марк, разумеется, непомерно требователен, порой неоправданно строг, и все же начинаю видеть в нем хорошего начальника, готового помочь новичку освоиться в этом мире.

– Я уже переставила машину час назад, перед уходом Аманды. – А сделала это, потому что знала: Крис будет искать ее.

– Отлично. В таком случае, думаю, ничто не мешает мне отправиться домой. Только помните, что замки безопасности в галерее срабатывают автоматически: если выйдете, вернуться уже не сможете.

– Да, спасибо. Постараюсь собраться вдумчиво и ничего не забыть.

– Хорошо. В таком случае все предусмотрено. Кстати, винный тест вы сдали превосходно. Только высшие баллы. Я под впечатлением.

– В выходные упорно занималась. – А еще умудрилась без памяти втрескаться в художника, который цинично выставил меня на посмешище.

– Заметно. – Марк показывает на цветы и усмехается, что тоже для него абсолютно не типично. – Во всяком случае, ваш учитель обладает отличным вкусом и разбирается в цветах. – Ответить Комптон не позволяет. – Приятного вечера, мисс Макмиллан.

– Приятного вечера, мистер Комптон.

Сижу неподвижно, слушаю, как удаляются его шаги, и смотрю на розы: тонкий аромат волнует и напоминает о Крисе. Тянусь к карточке, но тут же отдергиваю руку. Романтические строчки на белом картоне не отменяют подлого поступка. Романтический уик‑ энд и цветы выглядят маской, скрывающей истинные мотивы поведения Криса. Голос логики и голос сердца вступают в битву, достойную гладиаторов. Крис Мерит впустил меня в свой мир, поведал то, чего никогда не доверял другим. Стискиваю зубы и напоминаю себе, что его откровенность спровоцировала упоминание о Майкле, невольно разбередив душевную рану. А я просто оказалась рядом в подходящее – или, с точки зрения Криса, в неподходящее время. Но ведь он познакомил меня со своими крестными родителями!

Не знаю, сколько еще сижу и сражаюсь сама с собой, но в результате бесплодной борьбы чувствую себя разбитой, огорченной и растерянной. Собираюсь с силами и решаю сделать хоть что‑ нибудь полезное. В десятый раз набираю номер Рикко Альвареса. Может быть, знающий себе цену гений включит телефон хотя бы вечером? Нет, снова автоответчик. Интересно, установлен ли у него определитель номера? Вытаскиваю из сумки сотовый телефон и тупо смотрю на погасший экран. Сгораю от желания включить и посмотреть, ответил ли Крис на мое сообщение. Почему это меня так волнует? Просто потому, что он играет с моей жизнью и с моей карьерой? Логика поднимает безобразную, но умную голову и напоминает, что по этой тропинке я уже ходила. Больше на нее ступать нельзя.

Признаю справедливость предупреждения, бросаю телефон обратно в сумку и открываю ящик стола. Достаю несколько листков с заметками о Ребекке, которые набросала и спрятала днем. На одном записан номер управляющего того дома, где она снимала квартиру, пока не… исчезла? Не отправилась в путешествие?

Может быть, позвонить сейчас? Нет, урок с камерой ты уже усвоила. Не забывай, что Марк – герой дневника. Не забывай, что Ребекка пропала, и не идеализируй босса только потому, что Крис тебя обидел. Проводи свое расследование на нейтральной территории. Дом находится недалеко, и ничто не помешает сходить туда завтра во время ленча.

Поехать к себе и остаться наедине с мучительными сомнениями не хватает сил. Просматриваю стопку документов с информацией о покупателях, которые приобрели картины в прошлом году. За полчаса успеваю разложить их в приоритетном порядке и сделать на каждом листе необходимые пометки.

В девять понимаю, что дойти до машины и вернуться в пустую квартиру, где еще утром была так счастлива с Крисом, все‑ таки придется. Надеваю подаренный им кожаный пиджак, вешаю на одно плечо сумку, на другое – портфель с ноутбуком и иду к выходу. Возле двери останавливаюсь и зажмуриваюсь. Не понимаю, чего боюсь больше: того, что Крис стоит на улице, или того, что его там нет. Может быть, в его действиях не было злого умысла? Может быть, все мои выводы поспешны, а страхи напрасны? Ненавижу себя за слабость!

Решительно выпрямляюсь, выхожу в вечернюю прохладу и не забываю убедиться, что дверь галереи за моей спиной тихо щелкнула. Нервно оглядываюсь в поисках Криса. Вижу машины возле парковочных счетчиков, редких случайных прохожих, но только не его. Разочарованно и горько смеюсь над своими глупыми надеждами: да, все это время в глубине души я верила, что он будет ждать, бороться за меня, доказывать, что мои подозрения беспочвенны. Сворачиваю влево и поднимаюсь на холм, к тому уютному местечку, где пристроила свой «форд‑ фокус», а по пути не перестаю себя отчитывать. С ума сошла, Сара! Мечтаешь о нем даже после того, как он превратил тебя едва ли не в порнозвезду.

Прохожу два квартала и сворачиваю за угол оживленной днем, а сейчас странно тихой улицы. Ускоряю шаг и на ходу достаю ключи. Еще полквартала, вот уже видна моя машина… останавливаюсь как вкопанная и пытаюсь унять бешено скачущее сердце. Рядом скромно поблескивает «Порше‑ 911». Сказать, что я в замешательстве, – значит ничего не сказать. Трепет в груди превращается в гром и безжалостно отдается в ушах.

Собираюсь с силами; заставляю ноги двигаться и приказываю себе держаться твердо и независимо. Слабость подобна смерти. Крис обходит багажник и направляется ко мне своей фирменной походкой хищника. Выглядит он, как всегда, диковато и в то же время великолепно. Джинсы и байкерские сапоги подчеркивают мужественную грацию, гармонируют с длинными светлыми волосами. Хочу его до боли, до ненависти!

Взбешенная неподобающим желанием, не позволяю ему начать разговор и набрасываюсь первой:

– Ты же знал, что в галерее стоят камеры, и все‑ таки прижал к этой чертовой стене и начал целовать! Комптон заставил меня смотреть запись системы безопасности. Как ты мог?

Крис что‑ то невнятно бормочет и скребет небритую щеку.

– Проклятие! Он прокрутил тебе запись?

Отрицания, на которое я так надеялась, не слышно, и оттого гнев разгорается еще ярче.

– Да, еще как прокрутил. Я права? Ты действительно знал о камерах?

Крис запускает пятерню в волосы; при свете уличного фонаря видно, что красивое лицо искажено страданием. Страданием слишком откровенным. Он знал. По глазам вижу.

– Когда целовал, не думал ни о каких камерах, если ты клонишь в эту сторону, Сара.

Оправдание недостаточное.

– Но ведь знал! – Это уже не вопрос. Это факт.

– Подумал потом, когда было уже поздно.

– И ничего мне не сказал?

– Ты и без того чересчур беспокоилась о своей работе.

– Это не ответ. Скажи, что сделал это не специально! Скажи, Крис, мне необходимо услышать эти слова!

– Я сделал это не специально, Сара. – Ответ звучит твердо, убежденно – как раз так, как я надеялась и мечтала услышать. – В тот момент, – продолжает Крис, – не мог думать ни о чем ином, кроме тебя и своей страсти. Вот что ты со мной сделала. – Он хмурится. – Но не собираюсь врать, утверждая, что потом пожалел о том, что сделал. Больше того, даже хотел, чтобы Марк увидел запись.

С тем же успехом он мог бы воткнуть мне в грудь нож.

– Потому что я каким‑ то образом участвую в вашем соперничестве? – выдавливаю я с трудом. – В этом дело, Крис? Или ты хотел, чтобы меня уволили?

– Если так, то зачем было возить тебя в долину Напа и помогать в выполнении его нелепых требований?

– Чтобы потратить деньги? Или ради все той же игры с Марком? – Я слишком расстроена, чтобы думать о тактичности своих обвинений.

– Чего я не заслуживаю, так это подозрений в двуличии, – обиженно произносит Крис.

В глубине души я хочу, чтобы гнев Криса доказывал его невиновность, хочу ему поверить, но не могу верить даже себе. Не могу положиться на собственное суждение.

– Ну, если ты хотел добиться моего увольнения, то ничего не вышло. Марк поклялся защищать меня и пообещал научить настоящему бизнесу.

– Защищать тебя? – Слова хлещут резко и жестко, а сам он внезапно напрягается. – Готова принять защиту от Марка, в то время как мне говоришь, что в защите не нуждаешься?

– Всего‑ навсего хочу хорошо выполнять свою работу.

– В данном случае речь идет не о работе.

– Тебе не дано это знать.

– Но ты же читала дневники, Сара. С кем, по‑ твоему, Ребекка играла в садомазохизм? Уж точно не с Ральфом!

– С тем человеком, с которым сейчас путешествует.

– Ах, теперь она, оказывается, путешествует! А не далее как вчера вечером ты боялась за ее жизнь.

– Этого я не говорила.

– Но подразумевала. – Крис судорожно вздыхает. – Знаешь что? Пора устроить тебе проверку в реальных условиях, детка. – Он хватает меня за локоть и ведет к своей машине. – Поедем со мной.

Упираюсь изо всех сил. Крис отпирает двери.

– Немедленно садись, Сара, иначе возьму на руки и увезу силой. Сейчас увидишь, что на самом деле представляет собой Марк, и больше не будешь притворяться, что ничего не знаешь.

– А раз ты признался, что сам еще хуже Марка, то заодно узнаю и твои страшные тайны?

Его лицо каменеет.

– Да.

Буря в душе вскипает с новой энергией. Гнев улетучивается, а его место занимает ужас. Меня ждет страшное откровение – то самое, от которого, по мнению Криса, я обязательно убегу.

Подхожу к «порше» и сажусь.

 

Глава 30

 

Проходит пять минут, но ни один из нас не произносит ни слова. Молчание начинает нестерпимо угнетать. Меня съедает мучительное чувство вины за несправедливые обвинения. Крис честно признался, что не пожалел, когда понял, что Марк увидит запись, а значит, его утверждению, что он не специально целовал меня перед камерой, тоже можно верить.

Смотрю в окно, но ничего не вижу, зато остро ощущаю присутствие Криса – далекого и в то же время настолько близкого, что можно протянуть руку и прикоснуться к нему. Кожа горит от воспоминаний, губы жаждут поцелуя, грудь мечтает о ласке, а женственная плоть изнемогает от желания.

Пауза растягивается бесконечно; скоро мне становится ясно, что едем мы в сторону моста «Золотые Ворота», в элитный район, где трамваи и плоские крыши старого города уступают место деревьям, цветам и особнякам немыслимой красоты и безумной цены.

Наконец оказываемся в Коу‑ Холлоу – престижном квартале, о котором немало слышала, но где еще ни разу не была. Крис останавливает машину у ворот богатого особняка и набирает код. Неужели этот дом тоже принадлежит ему? Открываю рот, чтобы спросить, но замкнутое выражение лица и напряженная поза останавливают. Ворота раздвигаются; по обширным владениям едем к дворцу.

– Что это такое? – спрашиваю, сгорая от любопытства.

– Частный клуб, – не глядя на меня, отвечает Крис.

Мы едем по круговой аллее и останавливаемся возле подъезда.

Мою дверь открывает человек в черном костюме и с гарнитурой на ухе. Крис обходит машину и бросает ему ключи.

– Приятно вас видеть, мистер Мерит, – приветствует служащий. – Давненько не заглядывали.

Судя по всему, в эту минуту Крис не очень‑ то расположен к дружескому общению.

– Поставьте машину в первом ряду. Визит будет коротким.

Подходит ко мне и снимает с плеча сумку.

– Не бери с собой, пусть подождет здесь. – Отдает сумку охраннику, а на мою слабую попытку возразить отвечает неодобрительным взглядом и усмехается так, будто знает что‑ то, чего не знаю я.

Очень неприятно!

– И жакет тоже, – добавляет он и сам стаскивает с меня кожаный пиджак. Молчу и безропотно позволяю отдать его все тому же чужому человеку.

Лишив меня всего, что можно снять без ущерба для самолюбия, Крис берет за руку и ведет внутрь. Чувствую его внутренний накал и понимаю, что он осознает мои переживания, однако не удостаивает даже беглого взгляда. Ну а я тем временем дрожу от нетерпеливого предвкушения встречи с неведомым.

Поднимаемся по ступенькам к красной двустворчатой двери. На середине лестницы Крис предупреждает:

– Ты не член клуба, а потому ни с кем не разговаривай и не отходи от меня ни на шаг. – Сурово смотрит в упор – впервые с момента приезда – и подчеркивает: – Запомни, Сара, ни с кем.

– Хо… хорошо. – О Господи, что же это за клуб такой?

Поднимаемся на верхнюю ступеньку, и дверь сразу открывается. Появляется еще один человек, тоже в черном костюме и с гарнитурой, однако приветствовать его Крис не спешит.

– Отдельный кабинет.

– «Логово Льва» открыто.

«Логово Льва»? Что за странное, пугающее название?

Крис молча кивает. Входим в холл. С чувством облегчения смотрю на высокий потолок, дорогие картины на стенах и винтовую лестницу, устланную восточным ковром. Убранство элегантное, особняк роскошный, как и весь район. Ничего страшного. Сворачиваем направо и идем по длинному коридору. Шаги тонут в мягком дорогом покрытии, но в душе вновь нарастает тревога: череда дверей с обеих сторон как‑ то подозрительно напоминает отель.

Крис доходит до конца коридора, останавливается и набирает на панели код. Он знает это странное место, а странное место знает его. Дурное предчувствие возвращается.

Он открывает дверь и жестом приглашает войти, но прежде чем успеваю переступить порог, властно хватает за руку и предупреждает:

– Тебе необходимо знать две вещи. Первое: уйдем, как только захочешь. И второе: это заведение принадлежит Марку.

Так вот где кроется источник их непримиримой вражды. Скованно киваю. В горле комок.

– Понятно.

– То, что ты сейчас увидишь, тебе не понравится.

Эти слова доводилось слышать от него и раньше, так что сейчас воспринимаю предупреждение как начало посвящения в таинство. Меня ожидает страшный секрет Криса, и сознание близкой разгадки вселяет мужество. Скоро все станет ясно.

Крис смотрит тяжелым неподвижным взглядом, крепко держа меня за локоть.

– Если мне предстоит войти в эту комнату, то лучше отпусти.

Он медленно разжимает пальцы, и я храбро переступаю порог.

Оказываюсь в пространстве, наполненном свежим прохладным воздухом и мягким янтарным светом. Оглядываюсь, и от мгновенного наплыва острых впечатлений снова перехватывает горло.

Справа вижу возвышение с огромной деревянной кроватью, к изголовью которой приторочены серебряные наручники. Рядом на стене красуются плетки, цепи и еще какие‑ то разнообразные предметы, которых прежде видеть не доводилось. Слева – еще один подиум, а на нем арка и снова наручники.

Крис подходит сзади, согревает дыханием шею, но не прикасается. Показывает на диван перед огромным экраном.

– Сегодня мы наблюдаем. Почему бы тебе не присесть?

С опаской приближаюсь к спинке дивана, но обойти его кругом не осмеливаюсь. Чтобы не упасть, вцепляюсь в мягкую кожу.

– Пожалуй, лучше постою.

Крис подходит и останавливается рядом.

– Как скажешь. Сейчас увидишь комнату для групповых игр – это в другом крыле здания. Прямая трансляция. – Он поднимает пульт, который где‑ то незаметно взял, и экран оживает.

Смотрю, застыв от изумления, приправленного изрядной долей ужаса и отвращения. В середине зала к подиуму привязана обнаженная женщина в маске, а вокруг сидят зрители – тоже в масках.

Вокруг нее ходит мужчина в кожаных штанах; в руке у него что‑ то похожее на хлыст для верховой езды. Кажется, что‑ то подобное Ребекка описывала в своем дневнике. Или мне кажется? Он дразнит свою жертву, кожаным концом хлыста тревожит соски, а она стонет от неудовлетворенной страсти. Наслаждение. Да, она испытывает наслаждение, а я, к своему отчаянию, чувствую, как и мое тело самовольно отвечает на зрелище.

Хлыст спускается ниже, и я замечаю на нем подобие кожаных ремней. Кожаный наконечник ласкает живот женщины. Мужчина подходит ближе, несколько раз проводит хлыстом между ног пленницы, сжимает сосок. Внезапно я покрываюсь потом, смущаюсь и съеживаюсь. Женщина стонет громче; мужчина недовольно останавливается, а потом и отдаляется, отказывая в прикосновениях.

Обходит вокруг, медлит за спиной и вдруг с силой ударяет женщину хлыстом. Я вздрагиваю и судорожно вздыхаю. Мужчина продолжает хлестать – быстро и, кажется, очень сильно.

В ужасе поворачиваюсь к Крису.

– Ей же невыносимо больно!

– Она этого хочет, а он обучен понимать границы ее терпения. Если нужно, она произнесет нужное слово, и он сразу прекратит.

От столь полной осведомленности по спине ползут мурашки.

– Смотри, Сара, – приказывает Крис сухо, лаконично и безжалостно. – Вот для чего ты нужна Марку.

Но дело вовсе не в Марке! К экрану заставляет повернуться Крис с его всеобъемлющим знанием предмета.

На сцене появляется еще один мужчина; он держит похожую на трость палку. Тоже бьет женщину, и она корчится от боли.

– Хватит! – кричу я, оборачиваюсь и чувствую на себе сильные руки. – Все, достаточно. Не могу больше смотреть! – Впечатление оказалось куда более сильным, чем от чтения дневников. Хочу уйти на улицу, на воздух. Немедленно!

Крис не сводит с меня взгляда, но страшную трансляцию не выключает. Лицо его неподвижно и жестко, а таких холодных глаз не приходилось видеть еще ни разу.

– Теперь понимаешь, почему я старался показать Марку, что ты вне зоны досягаемости? Почему сказал, что защищаю тебя?

Внимательно изучаю каждую черточку, каждую линию красивого лица. Пытаюсь обнаружить хотя бы слабый след того очаровательного веселого парня, которого знаю, но не нахожу даже намека.

– Клуб принадлежит Комптону, а ты здесь – постоянный клиент.

– Верно.

– И тоже… избиваешь женщин?

– Это не избиение, Сара, а способ наслаждения. Он позволяет получить удовлетворение.

Сердце падает в бездну.

– И ты умеешь это делать?

– Да.

– И любишь это делать?

– Понимаю потребность.

– Какую потребность? Как можно нуждаться в боли?

– Это как наркотик – способ не чувствовать ничего иного.

– Хочешь сказать, что тебе нравится испытывать боль?

– Речь идет не о том, нравится или не нравится, а о потребности, причем сейчас уже не столь острой, как в прошлом.

– Что это значит?

– Это значит, что было время, когда я нуждался в этом, чтобы дожить до следующего дня.

– А сейчас?

– Не так часто.

– Позволяешь женщине привязывать себя и бить на глазах у зрителей?

– Нет. Пользуюсь отдельными кабинетами.

Самообладание тает окончательно. Изо всех сил толкаю Криса в грудь.

– Отпусти. Мне надо уйти.

Он крепко держит.

– То есть убежать?

– Черт возьми, Крис, ты же обещал, что позволишь уйти, как только захочу!

Он кладет ладонь на затылок и склоняется, почти касаясь губами губ.

– А ведь обещала не убегать.

– Просто мне… нужно выйти отсюда. Сию минуту, немедленно.

Он внезапно отступает с видом страдания настолько глубокого, что хочется обнять, пожалеть, сказать, что, может быть, я и могла бы его любить. Вот только я не в состоянии понять, как этот заботливый человек, которого знаю, может оказаться своим в этом страшном клубе.

– Пожалуйста, отвези меня к моей машине.

Крис стоит с непроницаемым выражением лица и смотрит ледяным взглядом. Чувствую, как он закрывается, отдаляется. Или это я ухожу? Совсем запуталась, дрожу с головы до ног. Крис выключает видео, отворачивается от экрана и бросает пульт на пол. Быстро идет к двери. Не берет меня за руку, не прикасается, и коридор кажется бесконечным. Стараюсь не смотреть на мужчин в черных костюмах, потому что не желаю натыкаться на неизбежную насмешку. Вскоре вновь оказываемся в темноте «порше», и опять молчание повисает плотным занавесом. Сижу, словно в тумане. В сознании не возникает ни единой связной мысли. Крис останавливает «порше» за моей машиной.

– Поедем ко мне, – просит неожиданно. – Дай мне шанс объясниться, Сара.

Никогда еще мне не было так плохо.

– Но я не в состоянии стать тем, что тебе нужно.

Он поворачивается, как будто хочет прикоснуться, но не решается и опускает руку.

– Ты и есть такая, как мне нужно. Рядом с тобой я оживаю.

Крис повторяет мои слова, и от этого горло сжимается, а к глазам подступают слезы. Пристально смотрю в любимое лицо.

– Можешь дать слово, что больше никогда не захочешь боли?

– Это новое для меня состояние, Сара, а прежний стиль жизни был добровольно выбранным наркотиком. Способом ничего не чувствовать. А сейчас чувствую. Испытываю чувства и рядом с тобой, и к тебе. Прежние методы уже не могут дать того, что давали раньше.

Слышу все, что хотела услышать, и все же не могу успокоиться.

– Но ведь ты не можешь пообещать, что больше никогда не вернешься… туда.

– Ты способна дать все, в чем я нуждаюсь.

Качаю головой:

– Нет. Нет, не способна. – Хочу открыть дверь, но он хватает за руку. Становится нестерпимо холодно, хочется прикоснуться, ощутить его живое тепло. Тону в смятении.

– Прошу, Сара, не убегай.

Неподвижно смотрим друг на друга, пока не щелкает неведомый выключатель. Не знаю, кто сделал первое движение, но уже в следующее мгновение сливаемся в пламенном поцелуе. Крис запускает пальцы в мои волосы, но мне мало даже этого проявления страсти.

Тяжело дыша, он упирается лбом в мой лоб.

– Поедем ко мне.

Согласиться проще всего, но я растеряна и подавлена.

– Рядом с тобой невозможно думать, Крис. А мне очень нужно все осмыслить.

– Утром я уезжаю.

– Знаю. – Не хочу, чтобы он уезжал: верное доказательство путаницы в голове. Хочу побыть одна, но и его рядом тоже хочу. – Наверное, твое отсутствие позволит что‑ то осознать. Нужно… не спешить.

Он отстраняется, чтобы сквозь темноту пристально посмотреть мне в лицо.

– Хорошо. – Руки исчезают, сразу становится холодно и одиноко.

Так. Он меня отпускает. Знаю, что сама напросилась, и все же не могу подавить обиду. Ищу сумку и портфель – и то, и другое оказывается на полу, в ногах. Крис помогает разобраться с ремнями.

Тянется за пиджаком, но я не хочу его надевать. Надо как можно быстрее выскочить из машины – пока не передумала. На непослушных ногах выбираюсь на воздух и закрываю Криса внутри. Бросаюсь к своей машине, по пути отпираю замок и торопливо захлопываю дверцу.

Не давая себе времени опомниться, включаю мотор и выезжаю с парковки. Выруливаю на улицу. Слезы льются градом; приходится то и дело вытирать глаза, чтобы хоть немного видеть дорогу.

В квартиру попадаю в полуобморочном состоянии. Запираю за собой дверь, без сил падаю на пол и забываюсь в рыданиях. Телефон предупреждает, что пришло сообщение, но сейчас мне не до него. Кое‑ как встаю и залезаю под горячий душ.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем достаю телефон и сворачиваюсь калачиком в постели. Смотрю на экран, заранее зная, что эсэмэска пришла от Криса.

«Пожалуйста, дай знать, что все нормально и ты дома».

Через десять минут телефон снова звякает.

«Сара, мне необходимо убедиться, что ты в порядке».

Сообщения продолжают приходить. Последнее выглядит совсем серьезно: «Если немедленно не ответишь, приеду сам».

Отвечаю: «Чувствую себя прекрасно».

Бросаю телефон на кровать. Чувствую себя отвратительно!

Во вторник утром с трудом выбираюсь из постели. Смотрю на часы и понимаю, что Крис уже в самолете – летит в другой город. Впереди целая неделя, чтобы думать, скучать и снова думать. Может быть, удастся привести голову в порядок. Варю кофе, сажусь за стол и начинаю вспоминать его слова. «Дай мне шанс объясниться». Боль помогает ему не думать об остальном. О чем остальном? В глубине сознания зреет понимание: прошлое Криса остается для меня загадкой. Что ему пришлось вынести? Разве я имею право судить его, когда даже не представляю, какие ужасы и испытания он пережил?

Подхожу к стулу, где висит одежда на сегодня: черная юбка и бежевая блузка. Смотрю и понимаю, что не хочу надевать ни то ни другое. Чтобы быть ближе к Крису, открываю подаренный чемодан и достаю последнее из купленных им платьев: кремовое, с оборкой на юбке.

Выхожу из квартиры и застываю от неожиданности: на коврике лежит большой желтый конверт. Почерком Криса написано мое имя. Трясущимися пальцами вскрываю, достаю листок и вижу карандашный рисунок: обнаженная, я стою, прислонившись к огромному окну его квартиры, а за мной сияет огнями город. Под рисунком слова: «Ты – это все, что мне нужно в жизни».

Прижимаю листок к губам, пытаясь сдержать слезы.

– О Крис! – зову шепотом. Я люблю его! Разум кричит, что еще слишком рано испытывать глубокое чувство, но сердце не желает слушать предупреждений. Знаю, что Крис не просто его разобьет, а вырвет из груди, и все‑ таки не могу противостоять неизбежности.

 

Приезжаю на работу и впервые со вчерашнего вечера вспоминаю о Марке, но Аманда сообщает, что начальника не будет на месте почти весь день. Трудно придумать новость лучше: значит, найдется и время, и место, чтобы прийти в себя.

Чтобы отвлечься от мучительных размышлений, с головой ныряю в работу. Первым делом звоню со своего мобильного Рикко Альваресу. Он сразу отвечает.

– Доброе утро. Это Сара Макмиллан из галереи «Аллюр».

Рикко что‑ то бормочет по‑ испански; почти уверена, что слышу вовсе не пожелание доброго здоровья и процветания.

– Мне некогда разговаривать, мисс Макмиллан.

– Простите. Дело в том, что один мой клиент мечтает увидеть вашу коллекцию. Он обожает ваше творчество, как и многие из нас.

Молчание.

– Вам нравятся мои работы?

– Безмерно. Я присутствовала на благотворительном показе и надеялась с вами встретиться. Личное знакомство стало бы для меня огромной честью. Не теряю надежды.

Снова молчание.

– Что ж, приезжайте в мою галерею завтра вечером, часам к семи. Если увижу в вас компетентного специалиста, то приглашу вашего клиента на следующую встречу.

– Прекрасно. Непременно приеду. Огромное спасибо.

– Только не привозите с собой Марка, мисс Макмиллан. – Он вешает трубку.

Марк. Не мистер Комптон. По спине ползет холодок: что, если они знакомы по этому закрытому клубу?

Не успеваю положить телефон, как приходит сообщение. Открываю и читаю: «Не хочу скучать по тебе, но уже скучаю. Не убегай, Сара».

Глубоко вздыхаю, чтобы справиться с наплывом чувств, но знаю, что ничего не могу обещать. Набираю ответ: «Тоже скучаю». Видит Бог, это истинная правда.

«Тогда приезжай и будь со мной».

«Ты же знаешь, что не могу».

Ждать ответа приходится довольно долго. Наконец приходит лаконичное подтверждение: «Знаю».

Знаю? Что он имеет в виду? Очень важно показать ему, что я здесь, рядом, и пытаюсь его понять.

Облизываю губы и печатаю: «Но очень хочу».

Крис не отвечает; теряюсь в неизвестности.

Как только наступает время ленча, мчусь в тот дом, где снимала квартиру Ребекка, но мне отвечают, что никакой информации о жильцах не дают, а мисс Мэйсон здесь больше не живет. Неудача не обескураживает. Ничего, найдем другой способ ее разыскать. Посещение клуба лишь обострило тревогу: стало ясно, что Ребекка могла увязнуть слишком глубоко и в результате серьезно пострадать. Решимость спасти ее наполняется новым смыслом – безоглядной жаждой мести.

Захожу в кофейню, чтобы, не мудрствуя лукаво, спросить у Авы имя богатого друга Ребекки, но бармен отвечает, что хозяйки снова нет в городе. Остаток перерыва провожу, наугад набирая номера, обнаруженные в записной книжке Ребекки, но так никуда и не попадаю. В итоге решаю вечером поехать в хранилище и хорошенько покопаться в вещах – благо сегодня ничто не мешает закончить работу пораньше.

К концу дня начинаю сходить с ума: Крис молчит. Понятия не имею, что Марк уже вернулся в галерею, но неожиданно он появляется в дверях и сообщает:

– Мэри в туалете: ее тошнит. А мне надо срочно ехать на следующую встречу, так что придется вам задержаться допоздна.

– Хорошо, задержусь.

– Договорились. – Босс исчезает так же внезапно, как появился.

Уточняю время работы хранилища и вижу, что если уеду с работы ровно в восемь, то смогу провести там целый час.

 

Приезжаю в пятнадцать минут девятого. От Криса до сих пор ни звука, ни буквы. Упорное молчание сводит с ума. Крис сводит с ума. Не терпится броситься на поиски ответов – может быть, эта деятельность позволит почувствовать себя полезной?

Смотрю на бетонное здание с огромной оранжевой дверью и вспоминаю, как ненавижу это место, но тут же напоминаю себе, что речь идет вовсе не обо мне. Я здесь вообще ни при чем. Ребекка пропала! Ни за что не поверю, что она действительно отправилась в путешествие, бросила квартиру, а все вещи оставила на произвол судьбы. Бессмыслица. Зачем тогда было сдавать их на хранение? С другой стороны, разве контейнер не свидетельствует о твердом намерении уехать? Почему я не принимаю во внимание этот аргумент?

Вспоминаю, как в прошлый раз еле дотащила дневники и шкатулку до машины, и решаю оставить сумку, чтобы не нести лишний груз. Беру только ключи, выхожу и запираю двери. Оглядываюсь: вокруг ни души. В тусклом свете иду по пустому двору и думаю, что не хватает только таинственной, потусторонней музыки. Нервы уже на пределе.

Захожу в хранилище и направляюсь к контейнеру Ребекки. Отпираю замок и протягиваю руку, чтобы включить свет. С суеверным страхом смотрю на аккуратно упакованные вещи. Все выглядит точно так же, как и в прошлый раз.

Хочу закрыть дверь, но живо представляю себя запертой внутри и отказываюсь от опасной идеи. Медлить некогда: быстро иду к одному из ящиков, использую его в качестве стула и жалею, что не надела джинсы.

Перебираю бумаги и неожиданно слышу похожий на хлопок звук. Замираю и прислушиваюсь. В комнате становится холодно. Окончательно пугаюсь и встаю.

Раздается еще один хлопок, и свет гаснет. В кромешной тьме открываю рот, чтобы закричать, но инстинкт самосохранения заставляет молчать.

Снова хлопок.

Тихие шаги.

Я здесь не одна.

 



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.