|
|||
Глава шестая
Это был не сон, потому что я не спала. Засыпала, но еще не уснула. В этот короткий промежуток между дремой и фазой быстрого сна в мой мозг со скоростью товарного поезда врывается видение — и вот уже я сижу на кровати, яростно моргаю, чтобы быстрее привыкнуть к кромешной темноте, тяжело дышу и обливаюсь потом, несмотря на то, что обогреватель стоит на минимуме, как будет стоять каждую ночь, пока я живу здесь. Воспоминание никуда не уходит, оно ведет себя в точности как отвратительная кровавая фотография в учебнике анатомии, которую мне предстоит увидеть через несколько месяцев, чтобы уже никогда не забыть. Мне хочется выбежать в коридор и забраться в постель к маме. Но я заставляю себя успокоиться. Делаю не меньше пяти глубоких вдохов, чтобы выровнять дыхание. Может быть, даже больше. Один за другим осматриваю все предметы в комнате и поочередно признаю их неопасными. Наконец снова заворачиваюсь в еще теплый кокон между двумя огромными подушками, образующими перевернутую букву «V» в изголовье моей кровати. Немного успокоившись, я пытаюсь заставить себя подумать о чем-нибудь другом. Например, о неприятном враче, с которым встречалась сегодня утром, или о том, что Джейми флиртует с Энтони. Белые кроссовки, красные сапожки, дурацкие тапочки, черные ботинки, коричневые кеды... Бац! Я снова широко распахиваю глаза. Я пытаюсь потрясти головой. Пытаюсь снова подумать о ботинках. Я даже пытаюсь подумать о других неприятностях, вроде грядущей, скажем так, ситуации, в которую вот-вот попадет Джейми. Ничего не помогает. Громко выдохнув, я решаю отпустить мысли на свободу. Приходится признать, что я делаю только хуже, пытаясь запретить себе думать об этом. В следующий миг я оказываюсь на кладбище. Теперь я уже дрожу всем телом. Я на похоронах. По крайней мере, мне так кажется. Я не могу разглядеть ничего, кроме смутных черных фигур — очевидно, это люди — и серых камней, обступающих их со всех сторон. Запах: его ни с чем не спутаешь. Пахнет свежесрезанной травой. Время? Может быть, половина девятого утра или 3: 14 дня. Пасмурно, поэтому я не могу сказать точно: Я не понимаю, что происходит, но все равно чувствую гнетущую тоску. И одиночество. И еще страх. Может быть, включить свет и приписать пару строк к сегодняшней записке — прямо под размышлениями о «чокнутом», про которого говорила Джейми, и фантазиями о том, зачем он мог дать мне эту чудесную, мягкую, пропахшую мужским ароматом толстовку, все еще лежащую у меня в шкафу? Но я не трогаюсь с места. Принимая во внимание короткое замыкание у меня в мозгах, не требуется большого ума, чтобы предположить очевидное — это воспоминание вызвано сегодняшней сценой на кладбище. Но знание причины нисколько не смягчает тяжести удара, нанесенного грубой, неоспоримой реальностью. Я помню будущее. Я помню будущее и забываю прошлое. Мои воспоминания — хорошие, плохие и просто скучные — еще не стали событиями. Поэтому нравится мне это или нет — а мне это совершенно не нравится, — но я буду помнить, как стою на свежесрезанной траве, в толпе одетых в черное людей и в окружении бесконечных рядов надгробий, ровно до тех пор, пока это не случится в реальности. Я буду помнить похороны до тех пор, пока они не состоятся. Я буду помнить похороны до тех пор, пока кто-то не умрет.
Глава седьмая
Я тороплюсь поскорее спрятаться в аудитории для самостоятельной работы. Быстро переодеваюсь в раздевалке спортзала, чтобы уклониться от простой просьбы Пейдж Томас, что, разумеется, глупо, поскольку я прекрасно знаю, когда именно она обратится ко мне. И это будет не сегодня. Но я все равно спешу переодеться. Пропускаю необязательный поход к своему шкафчику возле математических классов и — вуаля! — вот я и на месте. Раньше всех! Очевидно, для меня это совсем не характерно, поскольку миссис Мэйсон смотрит на меня как на какую-то пакость, которую ей нужно проглотить. Я улыбаюсь ей, и она отворачивается в сторону. Потихоньку начинают подтягиваться остальные ученики. Я достаю из сумки учебник по началам анализа, тетрадь на пружинке и красный механический карандаш. Как приятно, что никто не подсаживается за мой стол и я могу расположиться как следует. Начинаю решать домашнее задание, которое, согласно утренней записке, я почему-то не сделала вчера вечером. Остальные ученики продолжают болтать, торопясь дожевать последние крохи сплетен до того, как прозвенит звонок. — Вот мы и встретились снова, — произносит невесть откуда взявшийся глубокий мужской голос. Я уверена, что реплика обращена к кому-то за соседним столом, но зачем-то поднимаю голову. И со свистом втягиваю в себя воздух. Потому что парень, который стоит перед моим столом с таким видом, будто собирается сесть рядом, выглядит просто сногсшибательно. — П-привет? — говорю я таким тоном, чтобы это было больше похоже на вопрос, чем на приветствие. — Я не знал, что у тебя самостоятельная работа в это время, — продолжает он, небрежно бросая свой рюкзак на ближайший стул и выдвигая из-под стола соседний. Потом садится, по-прежнему не сводя с меня глаз. Я его знаю? — Ну да, — несколько отрывисто отвечаю я, делая вид, будто страшно занята работой. Может быть, я перепутала аудиторию? Я обвожу взглядом лица своих одноклассников. Энди Бернстайн. Правильно. Ханна Райт. Все верно. Завтра среда, сегодня вторник. Точно. Вторая смена? Нет, у меня только что была физкультура. Парень заговаривает снова: — Потому что после той пожарной тревоги мне пришлось знакомиться со школой, и это съело все время. Но я точно знаю, что вчера тебя тут не было. Где же ты была? Я постукиваю карандашом по тетрадке. Меня нервирует этот разговор. Прежде чем ответить, я лихорадочно вспоминаю свои записки. — У врача, — говорю я, не вдаваясь в подробности. — Ой, извини, — говорит парень, на миг опуская глаза на стол. — Я не хотел лезть в твою жизнь. Он выглядит смущенным. И это ему страшно идет. — Ничего, — отмахиваюсь я, не переставая барабанить карандашом по тетради. — Просто у меня часто бывают мигрени. Я много хожу по врачам. Я стучу карандашом все быстрее и быстрее. Он по-прежнему смотрит на меня. Только на меня. Нет, правда, я его знаю? — Это паршиво, — говорит парень. Звенит звонок, но мы все еще смотрим друг на друга — при этом он выглядит очень довольным, а у меня, наверное, такой вид, будто я вот-вот лопну. По крайней мере, именно так я себя чувствую. — Ты в порядке? — спрашивает он, еле заметно кивая на мой лихорадочно приплясывающий карандаш. Когда я понимаю, что он заметил мою нервозность, у меня от страха немеют руки, пальцы разжимаются, и карандаш, взлетев в воздух, падает на пол. Чувствуя себя последней идиоткой, я отодвигаю стул и наклоняюсь за карандашом. Схватив его, я уже собираюсь разогнуться, как вдруг замечаю кое-что любопытное. Темно-шоколадные кеды «Конверс». Сердце радостно подпрыгивает у меня в груди, когда я вспоминаю пометку в утренней записке, но мне все же удается кое-как выпрямиться и сесть за стол, не выставив себя на посмешище. Теперь я до ушей улыбаюсь парню и вспоминаю, как утром у меня сладко екнуло в животе, когда я обнюхивала его толстовку. Это парень и есть тот самый чокнутый! Он улыбается мне в ответ, и от этого рот у меня разъезжается до ушей. Разве я могла подумать, что мой Чокнутый окажется таким красавцем? — К сожалению, в пятницу нам не удалось закончить разговор, — начинает Чокнутый, но его прерывает миссис Мэйсон, носящая индейское имя Злобный Глаз. — Ш-шшш, — громко шикает она со своего насеста. Сейчас она напоминает мне птицу. Очень злую птицу. — Но, как я уже сказал, мне нужно было идти, — пытается шепотом закончить Чокнутый, но миссис Мэйсон резко хлопает ладонью по столу. — Мистер Генри! — орет она. Чокнутый захлопывает рот и нехотя переводит на нее взгляд. А я страшно рада, что теперь знаю хотя бы часть его имени. — Прошу прощения, — говорит он. — Надеюсь, что вы делаете это искренне. Поскольку вы новичок, то на этот раз я оставлю данный эпизод без последствий. Но запомните на будущее: в моем классе не разговаривают. Здесь занимаются. Молча. Бесшумно. Здесь вам не коридор! Несколько девчонок тихонько хихикают, но миссис Мэйсон одним взглядом кладет конец их веселью. — Простите, — повторяет Чокнутый, а потом молча вытаскивает из своей сумки блокнот для рисования и несколько угольных карандашей. Я наслаждаюсь полученной информацией. Его фамилия Генри. Он новенький в нашей школе. И еще он художник. Прежде чем приступить к работе, он снова улыбается мне. Пока я млею от счастья, он открывает блокнот и пролистывает несколько набросков в поисках чистой странички. За это время я отмечаю еще две вещи: во-первых, он талантлив, а во-вторых, он выбрал весьма... любопытный предмет для изображения. Уши. Уши? Словно подслушав мои мысли, мистер Чокнутый Генри смахивает упавшую на глаза прядь волос и в последний раз косится на меня. Потом пожимает плечами и хитро улыбается, словно хочет сказать: «Ну и что? А если мне нравятся уши? » Не знаю, что он там думает на самом деле, но, положившись на собственные догадки, я пожимаю плечами и улыбаюсь. Надеюсь, Чокнутый поймет, что этим я хочу сказать ему примерно следующее: «У всех свои тараканы». Прежде чем я успеваю додумать эту мысль до конца, он возвращается к своим рисункам, и мне приходится доделывать домашнюю работу в полном молчании.
Сейчас полночь, и я включила свой ноутбук. Мне просто необходимо записать все это, а печатаю я быстрее, чем пишу. Записка на моей тумбочке уже превратилась в целое послание, испещренное сердечками на полях и цветистыми фразами о мальчике, с которым я познакомилась сегодня и которого не помню в будущем. Сейчас я не хочу думать о том, чем это объясняется. Но вот это — это непременно нужно напечатать, быстро и просто, как дозу анестезии, не позволяя себе задумываться над словами и собственными чувствами. Сейчас слишком поздно, чтобы задумываться. Мне пора спать.
10/21 (Втор. ) Сегодня вечером, когда я уже засыпала, на меня обрушилось ужасное воспоминание. Самое страшное из всего, что я помню. Честно. Смогла разглядеть немного, но помню, что стою в толпе людей, одетых в черное. У всех скорбные лица. Слышу пение птиц и рыдания. Рыдания ужасны, поэтому стараюсь слушать птиц. Пахнет весной... и срезанной травой. Мне кажется, что это утро, но небо серое, поэтому точно не могу сказать. Запросто может оказаться вечер. Ужасная мысль: а вдруг это похороны мамы? Нет, не может быть, она плачет громче всех. Она здесь. Живая. Наводящая ужас статуя какой-то святой женщины (может быть, это ангел? ) на участке через один слева... Статуя вырезана из зеленого камня, и вид у нее такой, словно она наблюдает за нами.
Заканчиваю печатать и сохраняю файл на рабочем столе, озаглавив его соответствующе: «Страшное воспоминание». Распечатываю страничку и кладу ее под рукописную напоминалку: легкомысленные цветочки и сердечки на черно-белом отчете о мрачном будущем. Я снова забираюсь в постель, второй раз за ночь выключаю свет и думаю о мальчике, имени которого не знаю, но тут же упрекаю себя за то, что могу думать о нем, когда впереди такие ужасные события. В разгар этой борьбы с собой и угрызениями совести подкравшийся сон берет меня за руку и утягивает на глубину. И тогда все, что не было записано или запомнено, исчезает.
Глава восьмая
Вообще-то меня с самого начала должны были насторожить четыре девочки, явно чем-то взбудораженные с утра пораньше. Стоило мне войти в школу, как это четырехголовое чудище уставилось на меня во все свои восемь глаз, зашикало и зашепталось, а когда я прошла мимо, выстрелило целой очередью смешков мне в спину. Проходя через вестибюль, я замечаю множество ярко-зеленых листовок, расклеенных по всем стенам. Но я настолько погружена в тревожные мысли о незнакомых мальчиках, похоронах и скандальных интрижках, что мне даже в голову не приходит разглядеть листовки получше. Но когда я выхожу в главный коридор и пытаюсь обогнуть стоящую под руку парочку, мне в глаза бросается фотография на листовке. И я прирастаю к месту. Потому что на зеленом листочке красуется самая ужасная, самая унизительная и самая постыдная фотография моей персоны. Из утренних записок мне известно, как я оказалась в таком виде. Я знаю, почему я так одета, но понятия не имею о том, каким образом этот неприятный эпизод положил начало общешкольной кампании. Впрочем, кого я пытаюсь обмануть? Я без всяких записок знаю, что за этим стоят чирлидерши. Вернее, чирлидерша. Но почему сейчас? Судя по моим записям, пожарная тревога была в пятницу. Может быть, у чирлидерш ушло пять дней на то, чтобы разобраться, как работает копировальный аппарат? Некоторое время я прилежно исполняю роль валуна, торчащего посреди бурной реки, а потом вдруг вспоминаю о Чокнутом. Сегодня я его еще не видела и не думаю, что увижу. Какой бы хорошенькой я ни была, как бы чудесно ни выглядели сегодня мои волосы, все это не имеет никакого значения — никто не захочет встречаться с парией. Но я не хочу быть парией! Я заставляю себя сойти с места и идти дальше, но это очень трудно, потому что все проходящие мимо с любопытством разглядывают меня. Листовки повсюду, они пестрят на строгих школьных стенах, кричат, кричат, кричат. Сначала я стараюсь не смотреть. Но не могу удержаться. Через некоторое время я замечаю новые подробности. Оказывается, листовки выполнены в виде полицейского плаката «Разыскивается» с нарисованной фломастером решеткой, из-за которой на зрителей смотрю я — с безумным взглядом, вздыбленными волосами, полуголая, в футболке с кошачьей мордочкой и блевотным слоганом. «Пусть день будет мурррным». Но и этого оказалось недостаточно. Подпись под фотографией заботливо предупреждает учеников школы держаться подальше от «Сумасшедшей кошатницы», поскольку она недавно сбежала из клиники для душевнобольных. У нее бешенство. И она вооружена. Пробираясь к своему шкафчику, я стараюсь принять все это за шутку. Я улыбаюсь и смеюсь, когда знакомые гогочут мне в лицо и показывают на меня пальцами. Но потом мне становится невмоготу. А потом совсем невмоготу. Я быстро захлопываю дверцу своего шкафчика и почти бегом бросаюсь в библиотеку. По дороге я смотрю только на обувь: по крайней мере, ботинки не станут надо мной смеяться. Но я все равно слышу хохот. В меня, как камни, летят смешки, ехидные замечания и откровенное улюлюканье. Все слишком ужасно, чтобы это можно было обратить в шутку. Если бы только Джейми была со мной! Будь она рядом, она бы тараторила без умолку, отвлекая меня от публичного унижения. Но ее здесь нет, и мне остается только высоко держать подбородок и стараться, чтобы мое лицо не превратилось в пробитый мешок щебенки, каким оно станет за секунду до того, как я окончательно и бесповоротно его потеряю. Я не могу разреветься. Только не сейчас. Я не могу разреветься до тех пор, пока не окажусь в безопасном убежище библиотеки, где можно будет забиться между двумя стеллажами книг и дать себе волю. Я не могу позволить им победить. Спустя вечность длиной в пять минут я оказываюсь перед дверьми библиотеки, и стоит мне войти внутрь, как комок в моем горле волшебным образом рассасывается. Нет, я все еще убита, но по крайней мере уже не готова немедленно разрыдаться в голос. Иду мимо столов в заднюю часть библиотеки: сегодня у нас день самостоятельной работы, и никогда еще я не была так рада отсутствию физкультуры. Сажусь за стол, достаю из сумки книгу и притворяюсь, что читаю, пока хихикающие, фыркающие и глазеющие зрители занимают свои места. Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда в зал входит Ханна Райт с подругой. Поймав мой взгляд, она сочувственно улыбается, и комок в горле тут же возвращается на место. Впервые за все это кошмарное утро нашелся человек, который меня пожалел — и кто же это? Девочка, которая завтра станет суперзвездой для всей страны! Рассказать кому — не поверят. Я снова утыкаюсь в книгу, поэтому не слышу, как он подходит. Но внезапно он оказывается прямо передо мной и, наклонившись над столом, пристально заглядывает мне в лицо. — Ты в порядке? Я опускаю книгу — и у меня отваливается челюсть. Я думала, что готова, но оказалось, что нет. По крайней мере, к этому. А потом я вспоминаю зеленые листочки. — У меня все замечательно, — выдавливаю я, умирая от стыда за то, что чирлидерши избрали своей жертвой именно меня. — Правда? — спрашивает он, не сводя с меня глаз. Потом протягивает мне обе руки и кивает. Я осторожно кладу свои руки поверх его ладоней, и он крепко сжимает мои пальцы. — Это отвратительная шутка. — Еще бы, — шепчу я. Мои глаза наливаются слезами, но мгновенно высыхают, когда он вдруг убирает руки. Схватив свой рюкзак, он ставит его на стол, расстегивает и показывает мне то, что лежит внутри. Груда смятых зеленых листовок занимает все пространство, отведенное для книг и тетрадей. Звенит звонок, а мы с моим Рыцарем Чокнутого Образа смотрим друг на друга и улыбаемся. Когда пронзительная трель смолкает, он тихо шепчет: — Я, конечно, не смог снять все, но мне кажется, серьезно потрепал их ряды. И подмигивает мне. — Спасибо, — от всего сердца говорю я. — На здоровье, — отвечает он проникновенным шепотом, который тут же заглушается воплем миссис Мэйсон. — Лукас Генри и Лондон Лэйн, это последнее предупреждение. Не разговаривать! Тепло разливается по моему телу, когда я слышу полное имя, и, пока он роется в своем доверху забитом рюкзаке в поисках домашних заданий, я шепчу его имя — так тихо, что сама едва слышу свой голос: — Люк. Своим поступком он наложил повязку на мою рану, но я знаю, что при первом движении она снова откроется. Мне срочно нужна эмоциональная пузырьковая пленка, типа тех, в которые заворачивают хрупкую технику. Десятки вопросов роятся у меня в голове, в то время как я пялюсь на открытый передо мной учебник. Почему я его не помню? Кто должен умереть? Почему чирлидерши цепляются именно ко мне? Закончили они или еще нет? И самое главное: почему я не предупредила себя об этих листовках? Может быть, это воспоминание было заблокировано? Или я намеренно умолчала об этом эпизоде, чтобы не терзать себя переживаниями о том, чего все равно не смогу избежать? Вопросы скачут до тех пор, пока я неожиданно не нахожу ответ. Убедительно-простой ответ, который позволит мне одним махом все исправить. Спасительное решение исцеляет каждую клеточку моего тела, и вот уже я с облегчением расслабляю сведенные судорогой плечи. Лукас отрывается от своего учебника и улыбается мне, — наверное, он тоже почувствовал, как изменилось атмосферное давление, когда меня отпустило напряжение. Я широко улыбаюсь ему, зная, что выиграла. Что родители всего мира говорят своим детям, когда те становятся жертвами шутников, хулиганов и подонков? Что говорят нам наши лучшие подруги, когда мы рыдаем у них на плече в ванной? Забудь. Забудь их — вот что они советуют нам! И сегодня ночью я начисто забуду обо всем этом.
|
|||
|