Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Глава 7 Генерал Кар пойман. «Персональный оскорбитель». Песенка о сарафане. Екатерина вела заседание нервно



1

Секунд-майор Наумов зашел проведать капитаншу Крылову, сообщить ей свежие вести о несчастье с полковником Чернышевым, да кстати и позавтракать: капитанша была изрядная мастерица стряпать. Но оказалось, что Крылова о судьбе Чернышева уже знала и встретила Наумова с заплаканными глазами. Четырехлетний карапуз Ваня, с измазанной вареньем пухлой мордочкой, сшибал клюкой расставленные по полу бабки.

— Ну что, от благоверного никаких вестей? — приласкав мальчика, спросил Наумов капитаншу.

— А откуда же могут быть вести, батюшка? Разве что сорока на хвосте… Вот все ждали, все надеялись получить весточку с полковником Чернышевым, да, видишь, какая беда стряслась… Пропасти-то на него нет, на этого Пугача треклятого!

— Дядя Наум, — ввязался Ваня, — а он царь взаправду или нарочно, Пугач-то?

— Царь, царь… Только с другого боку.

— Х-х, с другого… А с какого? Вот с этого али вот с этого? — подбочениваясь то правой, то левой рукой, спросил озадаченный Ваня.

— Он вор, — сказал Наумов.

— А кого он украдывал? — оживился мальчонка и пристукнул клюкой по бабкам.

Нянька, вырвав у Вани клюку, увела его.

Вошел с вязанкой дров старый хромой слуга Крыловых, сбросил дрова к печке.

— Ну, каково живешь, Семеныч? — приветливо улыбаясь старику, спросил Наумов. — Не слыхал ли чего новенького?

— Новое хуже старого, ваше благородие, — виновато откликнулся старик, припадая на хромую ногу. — День ото дня гаже! Известно, простой народ не в довольстве находится, вот и шумит.

— Чего ради он шумит-то? — полюбопытствовал Наумов и принялся раскуривать трубку.

— Харч дорог, ваше благородие. День ото дня дороже. Эвот до осады самая лучшая крупчатка была тридцать копеек пуд, а таперя к шести рублям пудик подходит. Во как! А в злодейском лагере дороже четвертака за пуд крупчатку продавать не повелено… Сам Пугач быдто запретил.

— А ты, Семеныч, всерьез скажи, чего народ-то гуторит, особливо солдаты да казаки?

— Всяко, ваше благородие, брякают. Иным часом и прикрикнешь на другого пьяного обормота: ах, ты, мол, такой-сякой — видно, присягу позабыл? Ну, он язык-то и прикусит. Эвот недавно купчик Полуехтов в разгул ударился и всех вином потчевать стал в кабаке. Ну, солдатня и дорвалась до дармовщинки-то! Кричат пьяные: надо-де в царев лагерь идти, там вольготней, там вином хоть залейся и харч добрый, кажинный божий день убоинку едят, а у нас-де что?

— Ах, мерзавцы! — нахмурился Наумов и, не докурив, стал выколачивать трубку.

Старик постоял, помялся, пробурчал: «Эхе-хе, жизня! » и покултыхал вон.

— Да и то правду молвить, уж больно распустили солдатишек-то, — проговорила капитанша, накладывая в глубокую тарелку моченых слив с яблоками.

— Нимало не распустили, — возразил Наумов, и у него при виде вкусностей стала набегать слюна. — Да и не в одних солдатах дело. Промеж штрафных офицеров надо сыскивать смутьянов-то, вот где. Штрафных-то много сюда насылают из столицы. Взять, к примеру, того же Андрея Горбатова, прапорщика, — ой-ой цаца какая!.. Его из капитанов разжаловали да турнули сюда. Генерал Валленштерн досматривать за ним приказал мне.

— А вот эти самые, как их… полячки пленные…

— Конфедераты? Я бы их всех в мешок — да в воду. Я бы их… И напрасно господин губернатор компанию с ними водит.

Отведав моченых слив и настоянной на рябине водки, секунд-майор Наумов, ради служебного соглядатайства, направился к прапорщику Горбатову.

Андрей Ильич Горбатов со своим знакомцем конфедератом Плохоцким снимал две небольшие горницы в доме столяра-краснодеревца, выплачивая хозяину по семьдесят пять копеек в месяц. Восемь месяцев тому назад, по приговору дисциплинарного военного суда, он был выслан из Петербурга на службу в Оренбург. Держал он себя здесь независимо, обособленно, с офицерством не водился, перед начальством не заискивал. С солдатами всегда был хорош, у начальников же на плохом счету. «Спесив, надменен, к тому же леностен», — говорили про него.

На приветствие вошедшего Наумова ответил Горбатов сухим кивком и не предложил сесть.

— Что вам угодно? — спросил он незваного гостя.

— Напрямки вас спрошу, по-военному, как офицер офицера, — неприязненным тоном произнес Наумов, хмуря густые брови, — пришел я проведать, чем вы занимаетесь, и вообще…

— А какое вам дело, чем я занимаюсь? — И кто вам дал право задавать мне подобные вопросы?

— Я сие вершу по праву вашего начальника, вы мой подчиненный.

— В первый раз слышу. Считал себя в подчинении у обер-коменданта Валленштерна.

— Вот бумага, приказ. — И Наумов бросил официальное предписание на стол, поверх которого лежала географическая карта. — Извольте прочесть и твердо помнить, что вы уже месяц тому назад прикомандированы к моему отряду.

— От подобной чести буду отказываться до тех пор, пока не получу о сем ордер из канцелярии, — и Горбатов, прочтя бумажку, небрежно положил её вновь на стол.

— Извольте в канцелярию пожаловать за ордером сами.

— И не подумаю.

— Прошу пререкания со мной в сторону отложить — они опасны.

— Прошу принять в мысль, что грубый ваш тон по отношению ко мне тоже для вас может стать опасным! — Темные, в упор устремленные на секунд-майора глаза Горбатова засверкали.

Наумов смутился и, сдерживая голос, спросил, прихлопнув рукой географическую карту:

— Это что за карта и откуда взялась она?

— Вам до этого нет дела! Впрочем, это карта Польши… Речи Посполитой.

— Ах, Польши? Очень хорошо! Эта карта ваша?

— Она принадлежит Плохоцкому…

— Ах, Плохоцкому? Чудесно!

— Смею спросить, вы ко мне явились как офицер или как полицейский чин?

Наумов, не вдруг поборов невольное внутреннее беспокойство, ответил:

— И то, и другое…

— Ах, так! Приятно слышать, — воскликнул Горбатов и, усмехнувшись, подал гостю стул. — В таком разе прошу присесть.

«Давно бы так, сукин ты сын», — не поняв злой насмешки столичного офицера, подумал простяга Наумов и сказал:

— Не утруждайте себя! Я скоро откланяюсь. — Ему очень хотелось как-нибудь уколоть этого задиру, загнать его в тупик, и он официальным тоном спросил его:

— Скажите, господин прапорщик, чего ради вы отсутствовали при вылазках из крепости третьего числа, девятого числа и сегодня утром?

— По причине уважительной, — подумав, ответил Горбатов. — Я страдаю желтой гипохондрией, это болезнь души, а телесный недуг мой — это подагрическая немочь.

— Имейте в виду, ваши дальнейшие уклонения в делах против самозванца будут истолкованы высшим командованием вам во вред.

— Имейте в виду и вы, господин секунд-майор, что больной воин — помеха делу, а не помощь. — Горбатов схватился за виски, застонал и стал вышагивать по комнате.

— Что с вами? — жестко спросил Наумов.

— Начинается гипохондрия…

— Да что это за гипохондрия такая? Не доводилось слышать.

— Это сильный душевный припадок. В состоянии гипохондрии я готов схватить пистолет и застрелить кого угодно… И в ответе не буду.

Наумов вытаращил глаза. У него на языке вертелся последний, но главный вопрос: «А правда ли, что, по имеющимся у нас сведениям, вы сеете противозаконную смуту промеж солдат? » Однако, поймав глазом лежащие на ломберном столике два заряженных пистолета и в точности не представляя себе, что есть гипохондрия, Наумов от приготовленного вопроса воздержался и через минуту ушел, сказав примиряюще:

— Ну, не взыщите. Уж как умел. Может быть, что и не так… Уж не взыщите.

Как только за ним затворилась дверь, к Горбатову вышел из своей горницы пан Плохоцкий — лысеющий, с жирным усатым лицом, подбородок бритый, круглый, с ямочкой, глаза большие, водянистые.

— Хе-хе-хе… Гипохондрии испугался?

— Гипохондрии, — сказал, смеясь, Горбатов. — А человек, видать, хороший и отличный боевой офицер, каких здесь не то что мало, а вовсе нет…

— О-о! А я что вам, пане добродию, молвил? Все офицеры русской армии — дрянь!

— Ах, оставьте, пане Плохоцкий! — с раздражением бросил Горбатов. — Младший и средний командный состав офицерства, особливо же солдатство, у нас золото.

— Может быть, и золото, только фальшивое.

— А кто вашего брата бил под Баром, кто бил Фридриха, кто бил турок?

А вы забыли, как Стефан Баторий, ваш наймит круль Батур, на Пскове зубы обломал при Иване Грозном? Забыли?

— Цо, то, цо таке? — подбоченясь и наступая на Горбатова, повысил голос пан Плохоцкий. — Наш польский народ… О-о, велика мосць!

— Да вы, пане, знаете ли свой народ?

— Я не знаю свой народ, я? Да я за польский народ саблюкой бился! — с наигранным пафосом ударил Плохоцкий себя в грудь ладонью. — Я ранен, я кровь за него пролил!

— Вы не за народ, а за шляхту бились. А свой народ вы зовете «быдло» и презираете его. Кто за народ стоит? Правду в народе ищет? Ну-ка, скажите.

— Может быть, вы Емельяна Пугачёва сюда причислите, а? — осклабился Плохоцкий.

— И причислю! — подхватил, волнуясь, Горбатов. — Хоть он и Пугач, а воистину за народ и с народом! А до него Степан Разин был, Болотников был, Некрас и другие прочие. Вот доподлинные вожди народа, а не ваши разные Пулавские.

— От-то чертяка! Бардзо мувит… — Плохоцкий, смущенно улыбаясь, подошел к этажерке, стал вытаскивать и машинально перелистывать книги офицера Горбатова. Вдруг круто повернулся к нему, снова ударил себя в грудь и, раздувая густые усы, крикнул:

— Пан Плохоцкий всегда за народ! Бежим к Пугачёву! Цо?

Горбатов с изумлением отступил на шаг, смерил насмешливым взглядом петушившегося Плохоцкого и, не сдержавшись, рассмеялся:

— Что? К Пугачёву? Ха-ха! Не знаю, как вы, пане Плохоцкий, а вот я действительно, кажется, сбегу… — серьезно ответил он. — Я признаю в Емельяне Пугачёве зело одаренного человека. Возьмите его легкие войска, его каждодневные шермиции. А как они нашего Валленштерна оттузили, а как Кара расколошматили или сегодня поутру зеваку Чернышева? У него, у Чернышева, войско немалое было да пятнадцать пушек. Ведь я, нарядившись в хозяйский архалук да шапчонку, с утра на валу толокся. А недавний приступ самого Пугачёва с конницей?.. Ведь едва-едва крепость-то не взяли. А его артиллерия? Палят хлестко, дай бог всякому! Весь город под обстрелом… помните? Нет, что-что, а голова у Пугачёва — золото!..

— Жебы его вшистци дьябли взели!.. Цо? — возразил по-польски пан Плохоцкий.

Их оживленную, с пикировкой, беседу прервал гул пушечных выстрелов.

Прибежавший с улицы столяр, хозяин, приотворил дверь и крикнул:

— Эй, постояльцы! Бригадир Корф вступил в город.

 

Бригадир Корф на соединение с Чернышевым не пошел, а, оставя Верхнеозерскую крепость, переправился за реку Яик и принял путь к Оренбургу противоположным берегом. Вскоре он соединился с казаками, высланными Рейнсдорпом. Невдалеке от крепости примчался к Яику сильный отряд Пугачёвцев. Но было уже поздно: их отделяла от Корфа река, да и крепость с дальнобойными пушками была под носом.

Корф привел с собою полторы тысячи солдат, тысячу казаков и двадцать два орудия. Но этот большой отряд мало что мог дать оренбуржцам: солдаты Корфа были худоконны и к боевым действиям почти что не пригодны. Словом, две с половиной тысячи малополезных едоков не были находкой для полуголодного, впавшего в беду Оренбурга. Но все же в честь их была произведена пальба с верхов крепости.

2

Пугачёв сидел в золоченом кресле. В некотором отдалении от него — четыре угрожающие виселицы с четырьмя угрюмыми палачами. Страховидный Иван Бурнов ладил из арканов петли, деловито перекатывал чурбаны, на которые, с петлей на шее, будут ступать осужденные.

Все тридцать два офицера стояли вблизи Пугачёва нескладной кучей, как почуявшая волка отара овец без пастуха. Выстроиться в шеренгу они наотрез отказались. Хмурые, озлобленные, с окаменелыми лицами, они стояли в небрежных позах, с руками, засунутыми в карманы, как бы стараясь этим подчеркнуть полное презрение к сидевшему в золоченом кресле бородачу.

Пугачёв, едва сдерживаясь, хранил суровое молчание, затем он перевел свой взор на пленных солдат, чинно стоявших поодаль в строевом порядке, и подумал: «Эти бесхитростные».

— Как вы осмелились, — вдруг разразился он резким окриком на офицеров, — как вы осмелились вооружаться супротив меня?! Как в вас совести-то хватило?! Нешто вы не знали, что я ваш государь? На солдат моего гнева нет, они люди простые. Да и то вон ружья-то побросали первые.

А ведь вас силою взяли, сколько народу моего поизранили вы. А еще офицеры!

Как же вы регулы военные не знаете?.. — Он помолчал. — Какой-то средь вас обормот кричал там, требовал царя показать. Вот я — царь ваш!..

Кто-то в кучке офицеров всхохотал, кто-то голосисто выкрикнул:

— Не тебе бы, вору, рацеи нам читать!

Пугачёв эти дерзкие слова слышал, но сделал вид, что пропустил мимо ушей.

— Вам бы в ноги мне, государю своему, валиться да прощенья просить, а вы и в ус не дуете, кой-как, избоченясь, стоите пред императором и ручки в кармашки… — смягчив голос, проговорил Пугачёв, стремясь внушить им надежду на свою милость. Но офицеры нисколько не меняли своих вызывающих поз.

Пугачёв, потеряв терпение, вскочил, сжал кулаки, его глаза дико вспыхнули, он с силой крикнул:

— Смирно! Руки по швам, злодеи!

Офицеры, как бы пронизанные огненным током, вздрогнули и, не отдавая себе в том отчета, враз опустили по швам руки. Пугачёв, едва переводя дыхание, сел. Он ждал, с явным нетерпением ждал, что офицеры всенародно раскаются, как сделали это Шванвич, Волжинский, прапорщик Николаев, и что он, Пугачёв, кой-кому из них окажет милость: ведь добрые офицеры из служилой бедноты до крайности ему нужны. «Ну пусть бы хоть для виду признали меня, а уж что у них на душе было бы, леший с ними», — думал Емельян Иваныч.

Однако тридцать два офицера стояли, как окаменелые. Их бледные лица как бы говорили: «Умрем, а присяге не изменим! »

Тогда Пугачёв, выждав время, обратился к Чернышеву:

— И ты еще смеешь называть себя полковником! Какой же ты есть, к чертовой бабушке, полковник, когда свой отряд бросил да мужиком вырядился?

Ежели б ты шел в порядке, так, может статься, и в Оренбург попал бы… Вот вы все стоите передо мной, перед государем, — продолжал он более сдержанно. — И волен я вас смертию казнить, волен и помиловать…

Осужденные безмолвствовали. Лицо Пугачёва внезапно исказилось, меж глаз врубилась складка, он взмахнул платком и закричал:

— Вздернуть! — Он задохнулся и хриплым голосом закончил:

— Всех до одного!

Осужденные стали прощаться друг с другом, некоторые обнимались. В рядах солдатства послышались соболезнующие вздохи, кряхтенье. По знаку Давилина с казнимых начали срывать одежду, стаскивать сапоги и каждого по очереди подводить к виселице.

Еще утром мечтавший о славе полковник Чернышев, ощутив на шее петлю, со смертной тоской подумал: «Вот как припало умереть».

Пугачёв велел позвать попа, чтобы учинить солдатам присягу. Поп Иван был сильно выпивши. Его, облаченного в ризу, вел под руку Ермилка, внушал ему:

— Держись за меня крепче… Шагай чередом лаптями-то! Правой, левой, правой, левой!

Вдруг, и совершенно неожиданно, когда Ермилка уже раздул кадило, а поп Иван, торопясь освежиться, натирал лицо снегом, из солдатского отряда выдвинулись тринадцать стариков и, дрожа, громогласно заявили:

— Старую присягу всемилостивой государыне мы рушить не в согласьи.

Хошь вешайте, хошь жгите нас!

На минуту стало так тихо, что было слышно, как, врываясь из степи, присвистывает у виселиц тугой ветер. Но вот, пораженная небывалым случаем, толпа, окружавшая площадь, загалдела что-то непонятное.

У Пугачёва сжалось сердце. Привстав с кресла, он в крайней запальчивости крикнул:

— В петлю! Всех! Офицеров и солдат… — затем, взглянув в сторону раскоряки-попа, добавил:

— А как поп присягу кончит, вздернуть и попа, чтобы безо время не пил.

Поп Иван, услышав звонкий голос государя, со страху сел в снег, потом, под сдержанное улюлюканье толпы, пополз на карачках к золотому креслу.

Утомленный Пугачёв сидел, низко нагнувшись. Он упер левый локоть в подогнутую ногу, подшибил ладонью щеку, будто у него зуб болел, и глядел себе под ноги, как бы рассматривая узор персидского ковра, на котором стояло кресло. По ковру бежал, поводя усами, рыжий таракан. Пугачёв приподнял ногу, раздавил его.

Ударил барабан, царь вскинул голову и выпрямил корпус. Мимо него вели на казнь тринадцать старых солдат. Связанные по рукам, с седыми из-под шляп косичками, согбенные, они шли расхлябанной старческой походкой, тяжело отдирая от земли согнутые в коленях ноги. В глазах у них сознание своей правоты и примирение со смертью. Один из стариков, проходя мимо Пугачёва, зорко взглянул в лицо его и, шагая к виселице, низко опустил голову. Вдруг Пугачёв прищурился, схватился за поручни кресла, подался вперед.

— Давилин, беги, узнай, как зовут старика… вон-вон этого, что обертывается, с красным носом.

Через минуту Давилин доложил:

— Оный солдат, ваше величество, Носов… Павел Носов.

Борода Пугачёва дрогнула; как бы пробудившись от сна, он провел, сверху вниз, по лицу ладонью и приказал Давилину:

— Немедля развязать его, отвести в канцелярию. Пускай там ждет.

Затем он рывком поднялся с кресла, махнул платком, барабан смолк, солдаты-смертники остановились у самых виселиц. Громко, чтобы слышали не только солдаты, но и все скопище народа, Пугачёв проговорил:

— Всем приговоренным старикам-непослушникам дарую жизни царским своим именем. Их, сирых, в обман ввели офицеры. Они люди старые и на многих сражениях в чужестранных землях не единожды бились… За мать-Россию кровь лили, за дедовщину нашу. Будьте же вы, старики, вольны!

Народ, бросая вверх шапки, закричал царю «ура». Не ожидая, когда покончат с офицерами, царь ушел к себе. Трупы казненных были брошены в овраг, и потом долго по ночам, подвывая, бродили вокруг волки.

3

Старый солдат Павел Носов в полном душевном изнеможении сидел в углу избы, безучастно глядя перед собой и ни о чем не думая. В избу входили военные люди, о чем-то говорили между собой. За двумя, топорной работы, столами писались бумаги, пришлепывались к ним сургучные печати. Горела под шапкой копоти вставленная в бутылку сальная свеча. В углах — потрепанные разноцветные знамена с белыми крестами по полотнищам. Под лавками и на лавках — бумаги, писцовые книги, сапоги — старые и новые, со шпорами и без шпор, офицерские шпаги и шляпы, седла, уздечки, всякая рухлядишка. На полу — плевки, клочья рваной бумаги, пепел, растоптанные угли.

В окно постучал с улицы какой-то бородач и крикнул:

— К ужине, к ужине! Снедать! Эй, канцелярия!

Трое писарей и четверо сидевших на лавках пожилых казаков быстро встали. Молодой писарек дунул на свечку, сказал Носову:

— Ты, дедушка, сиди до особого приказу государева. Я тебя запру здеся-ка. Вот тебе хлебца, пожуй. Зубы-то есть, еще не все на службе выбили? Да вот два яичка тебе, а тут соль.

Носов ничего не сказал, даже не поблагодарил, он как будто и не слышал слов молодого, в суконном кафтане, человека.

Прошел час, а может — два. Стало темно. Загремел замок. В избу, широко распахнув дверь и заперев её изнутри на крюк, вошел с большим зажженным фонарем широкоплечий Пугачёв. Он был в простом темно-синем казацком чекмене, через плечо у него — широкая голубая лента с генеральской звездой, при бедре богатая сабля. Он во все стороны поводил фонарем, отыскал сидевшего в самом темном углу старика, подошел ближе и, направив свет фонаря в его лицо, просто, задушевно спросил:

— Павел Носов, узнал ли ты меня?

Лицо Пугачёва было в тени, а старые глаза солдата видели плохо.

— А чего мне узнавать, — недружелюбно ответил он, ошаривая сердитым взглядом голубую ленту со звездой. — Все толкуют, что ты царь, а я этому глупству веры не даю. И ни в жизнь не дам… Государь Петр Федорыч преставился давным-давно. А ты кто? Ты набеглый царь, самозванец!

— Неужто невмочь тебе узнать меня? — еще мягче промолвил Емельян Иваныч, колупая ногтем наплывшее на фонаре сало. — Я Пугачёв, казак Емельян Пугачёв. Припомни-ка!

— Ась? — Носов вздрогнул, наставив к уху согнутую козырьком ладонь.

Имя «Емельян Пугачёв» хотя и прозвучало в его сердце чем-то близким, но незнакомый голос и чуждый вид стоявшего перед ним матерого человека не вызвали в памяти старика вполне отчетливых представлений. — Ась, ась? А подь-ка сюда! — Закряхтев, он взял из руки Пугачёва фонарь и направил свет в его лицо. — Нут-ка, нут-ка…

— Да ведь мы с тобой, дядя Павел, вместях Фридриха били! Как прощались с тобою, ты говорил: «А доведется ли, мол, встретиться нам, Омелька? »

Павел Носов часто задышал, голова его тряслась. Пугачёв сказал, густо улыбаясь:

— Ну так как, дядя Павел? Подлого мы с тобой званья? Не люди мы?

Помнишь слова свои тогдашние?

Носов вспомнил наконец. Вот оно что! Пред ним тот самый казак Омелька, с которым много лет назад он коротал время при Гросс-Эггерсдорфской битве.

— Аа-а, вот ты кто! — выдохнул он сурово и, сунув фонарь на лавку, стал приподыматься, расправляя уставшую спину.

Пугачёв было бросился к нему, чтобы поддержать, но растерялся, попятился: встряхивая головой, с сжатыми кулаками, старик наседал на него.

— Злодей, злодей!.. — кричал он удушливо, брызгая слюною. — Клятвопреступник! Душегуб! Пошто ты людей-то в обман вводишь, разбойник?!

Пошто кровь-то льешь неповинную?.. Эвот господ офицеров на виселице вздернул! А за что? За то, что присяги не нарушили, тебе, неумытой харе, не присягнули… Да как это, сукин ты сын, царем-то умыслил нарекчи себя?.. Ну, вот что: не поклонюсь я тебе, Ирод! Ты вот дверь-то запер, так я в окошко выпрыгну да и загайкую на весь народ: «Хватай Омельку, я давно знаю его, подлеца! » Так на ж тебе, царская твоя морда самозваная!.. — Павел Носов плюнул в горсть и замахнулся на Пугачёва.

— Стой, старый петух, прочухайся, — и Пугачёв схватил его за руку.

Павел Носов был свиреп и непокладист, как все старые, повидавшие горя солдаты того времени. Вырвавшись из рук Пугачёва, он был вне себя. Он чувствовал близость конца своего и безбоязненно ждал его, как избавления от всех долголетних мук своих.

И вдруг зазвучал тихий, убеждающий голос Емельяна Иваныча:

— Эх, дедка, дедка! Поверь, не ради себя, ради всех вас, обиженных, иду, за правду постоять иду. Я ведь только супротивников народных изничтожаю, а того и народ хощет, того и народ ищет. Ты только покрепче подумай, старик, взмысли хорошенько: ведь мне-то, Емельяну-то, ничего не надобно! Нешто легко мне? Эх, не гораздо легко мне, дедушка Павел. Чую я, долго ли, коротко ли, сказнят голову мою… Ну, да ведь я не страшусь. Я, дед, за сирый народ жизнь кладу. За тебя и за твоих внуков такожде, чтоб все вы вольными человеками стали. Сам же, старый, там у костра, на прусском-то походе, молвил мне: «Подлого-де званья мы с тобою, Омелька, не люди мы». Помнишь ли слова свои, Носов?

— Помню, ой помню! — откликнулся старик, приметно оседая духом.

— Вот я и взмыслил, Носов, чтобы в нашем царстве-государстве подлого званья и в помине не было.

Пугачёв длинные речи не умел высказывать, стоя на одном месте. Он заложил руки за спину, стал шагать по скрипучим половицам. Неровный, желтоватый свет фонаря скупо освещал жилище, пламя моталось во все стороны, и чудилось, что знамена в углах колебались, пошевеливалась беленая печь, подпрыгивали вверх и валились книзу оконца, покачивались прокопченные бревенчатые стены, словно бурые выцветшие шали под слабым ветром.

Подергивая плечами, сидел в углу екатерининский солдат с седыми, распущенными по плечам, как у монаха, волосами. Он овладел собою и уже внимательно вслушивался в слова Пугачёва, которые становились все сердечней, выразительней:

— Эй, дядя Павел, дядя Павел!.. Много ль заслужил ты солдатством своим? Ноженьки твои едва несут тебя, стар ты стал, всю силу свою порешил на царской службе. А кто приют тебе даст на старость-то бездомную? Под забором где нито смерть примешь, как пес. А ведь всю жизнь ты отечество защищал, Россию защищал, в бомбардирах ходил. Вот и теперь, Павел Носов, и теперь супротив меня как супротив разбойника шел, за царицу на виселице возжелал самолично умереть, за бар да за начальство стоять хотел. Нут-ка ответь по чистой по совести, супротив кого на дыбки поднялся? — Пугачёв, круто повернувшись, остановился вблизи солдата. — Супротив народа шел ты, Павел. А народ проснулся, проснулся-таки на один глазок, народ воли захотел да земли барской, да с великим тиранством помещичьим расчесться порешил народ… С тем и в цари над собой меня поставил… меня, в цари!..

Чтоб я землю учинил от бар всю пусту! А что я, простой казак, в цари залез, так ведь и от черной коровы молоко-то белое… Правду ли говорю, Носов, ась?

Старый солдат взмотнул головой, лицо его задергалось, губы задрожали, казалось, он вот-вот всхлипнет, расплачется. Некий внутренний свет озарил всю жизнь его, и стало ему жалко себя. Да не только себя. «Господи, прости ему измену его противу присяги… Господи, пособи ему, окаянному, авось что и выйдет путное», — думал он, вслушиваясь в речь Пугачёва. Опираясь руками о лавку, он с трудом поднялся и, заскулив, припал головою к плечу своего былого любимца.

— Эх, Омельянушка, Омельянушка!.. Растревожил сердце ты мне.

И они оба умолкли.

— Вот что, старик, — начал снова Пугачёв, отстраняясь от Носова. — Пусть для тебя Емельяном буду, а для прочих всех — царь я. Понял?

— Тебя ли мне не понять!..

— Хочешь, служи у меня, не хочешь — иди на все четыре. Отныне не подлого званья человек ты есть, а вольный казак государев. А чтобы было тебе чем старость свою отогреть да время до смертного часа скоротать, на вот, тебе, дедушка, прими от меня, — и Пугачёв подал солдату холщовую увязку с золотыми червонцами.

— Что ты, что ты, батюшка!.. — всхлипывая и шамкая, забормотал Носов.

— Дозволь уж мне, древнему, верой-правдой вместях с тобой послужить.

— Служи, Павел Носов, — сказал Пугачёв, взял фонарь и быстро вышел.

4

Губернатор Рейнсдорп предпринял новую против Пугачёвцев вылазку.

Сильный отряд в две с половиной тысячи человек при двадцати шести пушках, под командованием Валленштерна, выступил около полудня чрез Бердские ворота и беспрепятственно добрался до занятой Пугачёвцами высоты, что в пяти верстах от Оренбурга.

Вскоре и Пугачёв двинулся против Валленштерна со всеми своими силами.

В его действующей армии было сейчас до десяти тысяч человек при сорока орудиях. Чернышевские солдаты, а также тысячи невооруженных крестьян были выгнаны из Берды и расставлены по Сыртам, чтобы многолюдством своим внушить неприятелю страх.

Отдельными отрядами командовали Шигаев, Падуров, Творогов и возвратившиеся из походов Овчинников с Зарубиным-Чикой. Чумаков, как всегда, распоряжался артиллерией. Общее же командование принадлежало Пугачёву.

Выходил со своими, посаженными на коней гренадерами и есаул Шванвич.

Гренадеры в деле слились с оренбургскими казаками Падурова.

Переодетая казаком Фатьма впервые увидела Шванвича, перемолвилась с ним несколькими словами и осталась весьма довольна этой встречей.

Наоборот, Падуров был немало встревожен тем, что атаман Овчинников назначил в его роту есаула Шванвича.

После пушечных гулов передовые конные отряды той и другой стороны вошли в соприкосновение и ружейную перестрелку. Конники, сшибаясь, начали пощупывать друг друга пиками, башкирцы, хватившие вина, с азартом пускали стрелы, работали копьями, ножами, волкобоями. Обе стороны бились храбро.

Пугачёв вел сражение, а Чумаков, передвигая с места на место пушки, имел расчет подальше заманить Валленштерна, отрезать его от крепости и раздавить. Крепость оставалась позади верст на пять, Берда же, куда, заманивая противника, помаленьку отступали Пугачёвцы, стояла от них всего верстах в двух-трех. А уже был в исходе пятый час, скоро лягут сумерки.

Валленштерн устрашился многочисленного, на прекрасных лошадях, врага, которому он никак не мог противопоставить свои легкие полевые части, сидевшие на заморенных клячах. По ходу боя он ясно видел грозившую ему опасность попасться в лапы врага и приказал своему отряду строиться в боевое каре для обратной ретирады в крепость.

Он злился, он негодовал на Пугачёвцев — уж который раз ему приходится с позором отступать — но и на сей день для него иного исхода не было.

Отступление Валленштерна походило на бегство. Пугачёвцы с таким проворством со всех сторон наскакивали на врага и, сделав свое дело, снова уносились в степь, что отряду Валленштерна было бы несдобровать, если б на выручку не подошел со своими казаками Мартемьян Бородин.

Сильно потрепанный отряд Валленштерна, пробиваясь сквозь назойливую конницу неприятеля, вскоре ушел под защиту крепостных пушек, и Пугачёвцы свое преследование прекратили. Валленштерн без всякой пользы для дела потерял тридцать два человека убитыми, девяносто три ранеными и четыре пушки.

Эта новая, уже третья за короткое время, блестящая победа радовала Пугачёва.

Он передал взмыленного коня Ермилке, забрался на бугор и сел на большую удобную корягу. У него побаливала голова, он с утра почти ничего не ел, возбужденные продолжительным боем силы его просили отдыха. Он расстегнул нагольный полушубок, нахлобучил на глаза лохматую шапчонку, достал из кармана кусок баранины да круто посоленный ломоть хлеба и принялся с аппетитом есть.

Мороз был слабый. Спустились сумерки. Через серую муть видно было, как вдали, на крепостном валу, один за другим зажигались костры. А по снежному полю, то здесь, то там, темнели небольшие разъезды Пугачёвцев.

Они подъезжали к какому-нибудь трупу, раздевали его догола, ехали к другому мертвецу. Иные трупы они подвязывали к хвостам лошадей и волокли в Берду. Пугачёв видел, как во многих местах, пособляя лошадям, люди перли на себе через увалы пушки.

Вот всадник скачет от орудия к орудию, что-то кричит, размахивая руками. Это, должно быть, Чумаков. Вот впереди кирпичных сараев другой всадник, на белом коне, а по бокам его — двое. Это Овчинников со своими ординарцами.

И третий, необычный… Зоркий Пугачёв подметил его еще издали, почти от самой крепости. Он скакал во весь опор, нашпаривая рослого коня нагайкой. Время от времени он на минуту приостанавливался возле Пугачёвцев, о чем-то спрашивал их и снова мчался вмах. Вот он ближе, ближе и — прямо к Пугачёву.

— Эй, казак! — хриплым, взволнованным голосом бросил он сидевшему на коряге оборванцу. — Где государь?

— Я государь, — прожевывая баранину, равнодушно ответил Пугачёв.

— Подь к черту! — буркнул всадник. — Его всурьез спрашивают, а он…

— и обиженный всадник понесся прочь от Пугачёва.

Готовясь проглотить разжеванный кусок, Емельян Иваныч уставился вслед складному детине. А тот, подскакав к ближайшим из Пугачёвцев, крикнул:

— Где государь?

— А эвот-эвот, на пригорке-то сидит, на коряжине-то.

— Который? Вот тот?

— Ну да… Он самый и есть государь-ампиратор.

Изумленный всадник растерялся, опять подъехал к Пугачёву и снова, уже с колебанием и некоторой робостью, спросил его:

— Вы… государь?

— Экой ты дурень, братец! — ответил Пугачёв. — Я ж тебе сказывал давеча, что я и есть — кого ищешь. Что надо?

Всадник соскочил со взмыленного коня и, ведя его за собою в поводу, твердым шагом подступил к Пугачёву.

— Ваше величество, — сказал он, сдерживая взволнованный голос. — Я офицер Андрей Горбатов… из Оренбургской крепости…

— Ага… от Рейнсдорпа, что ли? — спокойно откликнулся Пугачёв, кладя на всякий случай руку на рукоятку сабли. — Сдаваться, что ли, надумали там? Ась? Бумага имеется?

— Ваше величество! Могу ответ держать за себя лишь. Так что решил я послужить вам верой и правдой.

— Аа-а… Ништо, ништо господин офицер! — ничем не выдав своего смущения по поводу иного оборота дела, вымолвил Пугачёв. — Ежели без коварства слово держишь, изволь — служи.

— Можете испытать меня, ваше величество.

— Ништо, ништо, — повторил Пугачёв, цепко приглядываясь к рослому, белокурому, с темными глазами молодому человеку. «Вот это офицер!.. Не то что мошенники чернышевские», — подумал он и спросил:

— А чего ж на тебе не офицерский мундир, а чекмень казацкий?

— Казацкую экипировку приобрел в Оренбурге я, на базаре, государь…

Чтоб сподручней было бежать.

— И то верно. Какой чин на тебе?

— В Петербурге имел чин капитана, но по суду разжалован в прапорщики и выслан в Оренбург на службу.

— О! — повеселел Пугачёв. — Видно, одна у нас с тобой судьба: и меня, братец, двенадцать годков тому назад в Питере-то такожде разжаловали… из царей. Да вот, как видишь, господь опять призвал меня сесть на вышнее место, а добрые люди помогли тому. За что же тебя пообидели, друг?

— Накрыл я, ваше величество, с поличным нашего казнокрада-полковника.

А у того большие связи, я же человек мелкого калибра. Виноватый оправдался, а мне от нашего правосудия довелось пострадать, государь.

— Ах, негодяи! — произнес, улыбаясь, Пугачёв. — А во всем повинна насильственно восшедшая на престол супруга моя. Зело много она развела всяких корыстолюбцев да мздоимцев… А ты, видать, человек бесхитростный, честный. Таких уважаю… Ну, ладно, Горбатов, ладно, брат! — Пугачёв поднялся, дал выстрел из пистолета. К нему подскакали ближайшие казаки.

— Проводите-ка, детушки, господина капитана в штаб — на слове «капитан» он сделал ударение — да велите моим именем Почиталину, чтоб немедля квартиру сыскал ему.

Горбатов с казаками уехал в Берду.

Ермилка подвел Пугачёву коня. Застоявшийся жеребец покосился умными глазами на широкоплечего грузного хозяина, легко и грациозно подбросил себя вверх, сделав «свечу», принялся по-озорному ходить на дыбах. Ермилка, внатуг державший его в поводу, проелозил по снегу сажени три на подошвах, слегка ударил жеребца нагайкой, весело заорал:

— Ты! Балуй, тварь!

Жеребец поджал уши, всхрапнул и, словно вкопанный, замер. Пугачёв вскочил в седло.

В слободе уже светились огоньки. У ворот своей квартиры стояла, в темной шубке с белым воротником и в пуховой шали, Стеша Творогова. Узнав проезжавшего государя, она низко поклонилась ему.

— Будь здорова, Стеша, — крикнул он. — Чего в гости не захаживаешь?

— Спасибо, сокол ясный… Зайду, улучу часок…

По случаю победы слобода всю ночь предавалась бражному веселью.

Гуляка поп Иван, за пьянство приговоренный Пугачёвым к виселице, с радости, что получил помилование, пил без просыпу еще несколько дней.

 

Последняя военная удача так взбодрила Пугачёва, что он решил послать генерал-поручику Рейнсдорпу указ, в котором требовал покорности и сдачи города. После довольно велеречивого вступления в указе говорилось:

«…Только вы, ослепясь неведением или помрачившись злобою, не приходите в чувство, власти нашея безмерно чините с большим кровопролитием и тщитеся пред светящееся имя наше, как и прежде, паки угасить, и наших верноподданных рабов, аки младенцов, осиротить. Однако мы, по природному нашему к верноподданному отечеству великодушию, буде хотя и ныне, возникнув от мрака неведения и пришед в чувство власти нашей усердно покоритесь, всемилостивейше прощаем и сверх того всякого вольностью отечески вас жалую». Далее, за ослушание государевой воле указ угрожал «праведным нашим гневом».

Губернатор Рейнсдорп, читая указ в обществе начальствующих лиц, то впадал в бессильное негодование, то разражался скрипучим желчным смехом.

Глаза его с крайним подозрением виляли от лица к лицу. Он чувствовал, что все его поступки предаются резкой критике, что чиновники, от мала до велика, считают его плохим военачальником и чуть ли не в глаза тычут ему, что есть он простофиля. О мой бог! Какие настали времена, как изменились люди!..

— Да, господа, — сказал он, — к великому несчастью, наш гарнизон, как это усматривается чрез многочисленный неудачный опыт, ничего с этот плут Пугашов поделать не может. И мы, господа, стоим в очшень затруднительном положеньи, чтоб не сказать более…

— Мне сдается, — насмешливо поглядывая на губернатора, начал тучный, задышливый директор таможни Обухов, — мне сдается, что о гробе с музыкой, который вы собирались устроить самозванцу, нам надлежит забыть и усердно молить бога, как бы Пугачёв не устроил оного гроба нам, но без музыки…

— О нет, нет! Ви очшень ошибайтесь, господин Обухов. Мы этому негодяй еще устроим гроб и музыку. Два гроба с двумя музыкам! — выкрикнул губернатор, во все стороны повертываясь на кресле и грозя пальцем.

Присутствующие невольно улыбнулись, а Обухов, таясь, выругался в шляпу. — Только не тотчас, не тотчас. Вот подоспеет сильный подкреплений извне, тогда разбойничкам — капут!

— Но ведь вы сами же изволили еще в начале октября писать генералу Деколонгу, предлагавшему помощь, чтобы он стоял на месте, ибо вы в его помощи нимало не нуждаетесь, — не унимался дерзкий на язык Обухов.

— То был один время, теперь настал другой время, — обиженно проворчал губернатор. — Ви еще очшень неопытна в военном деле, господа. Ви еще не знайт, что такое наш общий враг… этот… этот… Вильгельмьян Пугашов.

О, сей каторжный душа весьма опытный воячка! Да он, шорт возьми, настоящий Вобан, самый лючший французский инженер и стратег. Вот кто Пугашов! Этот самая маршал Вобан своя тактика очшень легко брал крепости. Сто лет тому назад, сто лет! Впрочем, ви и понятий о нем не имейт, чтоб не сказать более…

Плотный пучеглазый Валленштерн, качнув головой, стал с жаром Рейнсдорпу возражать.

— Ставить на одну доску Пугачёва и Вобана несколько удивительно, особливо для такого опытного полководца, каким вы себя считаете. Кроме сего, к вашему сведению, генерал, ежели этого не знаете: ваш Вобан не только мастер был брать крепости, но умел и замечательно строить их. А наша Оренбургская крепость, невзирая на большие ассигнования, до сих пор руина. Куда деваются деньги, аллах ведает.

Рейнсдорп нервно понюхал табаку, нестрашно посверкал глазами и, чтоб замять неприятный разговор, вскинул вверх руку с зажатым в ней платком.

— Господа! У меня созрел в голова очшень лючший прожект. — Он оживился, и все зашевелились, незаметно подталкивая друг друга локтями и готовясь услыхать от губернатора очередную забавную несуразность. — Генерал-майор Валленштерн и вы все, господа, помогайт мне. С завтрашняя ночь сгоняйте наряды сольдат, каторжников, разные воришки, а в равной мере — обыватель, штоб… штоб рыли за стенами крепости по полю много волчья яма. Чем больше, тем лючше.

— Земля промерзла, будет затруднительно…

— Отогревайт пожогом, взрывайт порохом… А сверху надо прикрывать сучочками…

— Хворостом?

— Да, да, хворост, хворост! А еще сверху подсыпать снежок…

Неприятельский самый пьяный касак поедет, ату-ату и — в яма… Еще ставить по всему степь волчий капкан. Да, да, волчий капкан! Прошу спрятать ваши улыбка. Приказать кузнецам делать много-много капкан…

— Хорошо, — иронически пожав плечами, дал вынужденное согласье обер-комендант Валленштерн. — Но, опасаюсь, как бы и наши казаки не поломали себе шеи в этих ямах да капканах.

Глюпости! — вскричал губернатор и, обратясь к верткому, похожему на обезьяну делопроизводителю:

— Вот что, голюбчик, заготовьте-ка мне бумагу генерал-майору Кару такого содержания… (Губернатор и не подозревал, что злосчастный Кар, бросив свою боевую часть, подъезжал в это время к городу Казани). Первое… Место расположения Кара, сколько у него войска, пусть как можно скорей поспешил наступлений. Когда намерен он прибыть к крепости, чтоб я мог высылайт ему встречу отряд. Ви составьте, а я наведу окончательная штиль. Ну-с… Да, господа… наше дело швах! Продовольствия у нас на одна месяц, фуража для лошадей того менее… Швах, швах, господа!..

Глава 7 Генерал Кар пойман. «Персональный оскорбитель». Песенка о сарафане. Екатерина вела заседание нервно



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.