Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





«Совершенно секретно» 1 страница



Джемма

«Не нажимай».

— Хуже не будет, — дрожа, произношу я.

Видео загружается, лицо Рена заполняет экран.

«Хуже не будет».

Знаю, о чем вы думаете: не говори гоп, пока не перепрыгнешь.

Вы верно мыслите.

Первое, что я замечаю, когда ролик начинается, — это растрепанные волосы. Потом я вижу щетину пшеничного оттенка на подбородке и щеках, прикрытые глаза и опущенные уголки губ. Вид у Рена изящный, словно четыре дня назад он собирался помыться и побриться, но решил не заморачиваться и с тех пор отдыхает в пляжном баре в Малибу. Судя по ракурсу и качеству съемки, он снимал сам себя на телефон.

— Джемма, — начинает он неразборчивым голосом; он явно пил, кто знает, может, еще что принимал. — Малышка, знаю, я тебя обидел. Знаю, я не заслуживаю твоего прощения, но ты должна знать, что я сильно по тебе скучаю.

Изображение скачет, когда Рен куда-то садится. Видно гору грязных вещей и полупустую бутылку скотча на деревянном столике. Я узнаю кухонную стойку из темно-серого гранита, уголок классного арт-объекта, который мы нашли в Эхо-Парке, мягкие зеленые листья виноградной лозы, которую я купила в прошлом месяце. Я перевожу глаза на Рена и резко втягиваю воздух.

Боже мой.

Он сидит в моем массажном кресле.

Дайте минутку подумать, пожалуйста.

Он сидит в моем массажном кресле. Мой бывший парень, который в буквальном смысле поимел меня на глазах у всего мира, сидит в моем кресле с подогревом сиденья, двумя подстаканниками и восьмью режимами.

— Его наглость не укладывается в голове, — бурчу я, потом замечаю футболку и вытаращиваю глаза. — Еще и футболка!

— И не говори, — кивает Лэндон.

— О чем он только думал?

Я перечитываю надпись несколько раз, чтобы наверняка сложить буквы в слова правильно; травматической дислексии не наблюдается.

На простой белой футболке жирными черными буквами написано: «ПРОСТИ МЕНЯ, ДЖЕММА».

Картинка сдвигается — Рен пытается установить телефон на кофейном столике и дважды его роняет. Движения настолько резкие, что он того и гляди упадет.

После того как он все-таки устанавливает телефон, он запрокидывает голову и воет:

— Я совершил ошибку. Тупую ошибку! — Он зажмуривается и обхватывает затылок руками. — Эта официантка ничего для меня не значит, она пустое место. Пожалуйста, не разрушай то, что между нами было, из-за одной ошибки. — Он открывает зеленые глаза, в которых стоят слезы. Настоящие слезы. — Без тебя я себе места не нахожу.

Со вздохом он поднимает с пола гитару.

Серьезно? Гитара? Такое ощущение, что я схожу с ума.

— Нет, нет, нет, — шиплю я.

Он берет первые аккорды.

Рен. Гитара. И Бруно Марс.

Я ошарашенно слушаю, как он поет о том, что взялся за ум, о том, что его выгнали из рая.

Осмотрите машину. На полу не лежат мозги? У меня сто процентов лопнула голова.

Глаза у Рена прикрыты. Голова запрокинута. Следует сознаться, что он прекрасен, когда поет, на фоне нежного звука гитары высокий тенор кристально чист.

Он допевает песню, смотрит в камеру и говорит:

— Я люблю тебя, Джемма Сэйерс. Когда ты ушла из моей жизни, солнце словно потухло.

Экран темнеет.

Наступает ошеломляющая тишина.

— Все хорошо? — спрашивает Лэндон тихим голосом.

«Все хорошо? »

Я начинаю хохотать, причем не нежным женственным смехом, а грубым гоготом клинически больной женщины или ведьмы из сказок.

Лэндон откашливается. Выглядит он несчастным.

— Джемма?

От смеха из глаз бегут слезы, а из носа текут сопли. Может, всему виной адреналин, а может, я тронулась умом. Прикладываю руку к груди, хватаю ртом воздух.

— Из… извини! — воплю я. — Не знаю, почему я смеюсь, но остановиться не получается!

Он ждет, показывает на телефон.

— Ты в шоке. Это…

— Невероятно! — смеюсь я сквозь слезы. — Сначала он мне изменил и послал куда подальше. А теперь его арестовывают из-за кетчупа, и он постит для меня музыкальный подарок. Что, по-твоему, он пытается доказать?

Лэндон на меня не смотрит. Он поджимает губы.

— Думаю, он хочет тебя вернуть. Он сделает для этого все возможное.

— Ничего не выйдет, — с трудом произношу я.

— Уверена? Вас многое связывает.

— Поверь мне. — Я вытираю нос тыльной стороной ладони. — Сегодня странный день, но я уверена, что ни при каких обстоятельствах не вернусь к парню, который занимался сексом с другой, пока я сидела и ждала шоколадный мусс. — Икая, я вздыхаю и продолжаю: — Вообще-то я планирую бежать в Мексику.

— Почему в Мексику? — морщит Лэндон лоб.

— Потому что Мексика близко. И вряд ли «Вой» популярен на другом берегу Рио-Гранде, так что Рена там не знают. Буду подавать тако и текилу в кантине, где мне будут платить за дружескую беседу и козье мясо.

— Джемма… — Он наклоняет голову.

— Ты, наверное, думаешь… — я хлюпаю носом, мысли путаются, — черт, не представляю даже, что ты думаешь. Если станет легче, я не чокнутая. Просто у меня острый приступ сумасшествия.

— Ты не чокнутая.

Я хлопаю глазами и кошусь на него с подозрением.

— Ты не чокнутая, — настаивает он, взгляд темных глаз смягчается.

— А кажется, что чокнутая, — шепчу я.

Он проводит костяшками по моему подбородку, стирая слезы, которые текли по лицу.

— Иногда здравомыслие похоже на безумие.

Я снова смеюсь, но на этот раз кротко, а не истерично.

— Кроме переезда в Мексику, какие планы на сегодня?

— Планы? — Я поджимаю губы и моргаю.

— Да, есть планы? — Он тычет меня локтем в бок.

Кривлю губы и делаю вид, будто раздумываю.

— Занята, что ли?

— После преследований папарацци и нервного срыва, думаю, я свободна.

Он улыбается шире.

— Хорошо. У меня есть идея.

— Какая? Психиатрическое обследование?

— Нет.

— Это не свидание? — Паршивая шутка, знаю.

Лэндон на меня не смотрит. Он включает первую передачу, выкручивает руль вправо и жмет на педаль газа.

— Тебе придется мне довериться.


Глава 18

Лэндон

— Это вафельная.

— Ты не любишь вафли? — с выгнутыми бровями поворачиваюсь я к Джемме.

Она бросает на меня испепеляющий взгляд.

— Я что, коммунистка? Конечно, я люблю вафли. Я обожаю вафли.

— Тогда в чем проблема? — смеюсь я.

— Да нет никаких проблем. — Она пожимает плечами и откидывает волосы на спину. — Я удивилась, потому что время завтрака прошло.

— Какая разница? Ты что, полиция завтраков? — Я поднимаю руку, чтобы привлечь внимание администратора. Подаюсь ближе настолько, что чувствую жар ее тела, и говорю: — Вафли замечательны тем, что их можно есть когда угодно: на десерт, на обед, во время перекуса или, если ты совсем обезумела, даже на ужин.

— Верно.

— Вдобавок вафли не походят на то, что едят на свиданиях, в отличие, скажем, от мороженого. Про твои условия я помню.

— Туше, — с улыбкой опускает она глаза.

— Годится?

— Годится.

После того как мы садимся в кабинку и заказываем вафли с ягодами и взбитыми сливками, я откашливаюсь и задаю очевидный вопрос:

— Хочешь о нем поговорить?

— Нет, — сразу же отвечает она.

«Супер», — думаю я, в голове гудит от облегчения. Вряд ли я вынесу разговор о Рене Паркхерсте. Поверить не могу, что он выложил в интернет такой ролик. Как будто у Джеммы без того мало тревог.

— Хочешь поговорить про фотографа и про то, что он сказал?

— Нет. — Кажется, она в недоумении, и винить ее нельзя. — Я даже думать не могу.

— Ладно, — пожимаю я плечами. — Тогда не мучь себя.

— В смысле «не мучь себя»? — щурится она.

— Не мучь себя мыслями, — говорю я, повысив голос.

— Легче сказать, чем сделать. — Она роняет голову на грудь. — Я почему-то думала, что уйду без проблем. Я думала, что если я уеду из Эл-Эй и начну все сначала, то с тем этапом жизни будет покончено. Но от Рена опять одни сложности, опять будут печатать статьи, задавать вопросы и строить догадки. Потом всякие эксперты начнут высказывать мнение. — Она с разочарованным стоном закрывает глаза.

— И что?

— И что?

— Джемма… — указательным пальцем я рисую круги на столе, — я кое-что усвоил из соревнований по серфингу: нельзя помешать хейтерам тебя ненавидеть.

Она прикусывает нижнюю губу и отводит глаза.

— Умом я понимаю, но все равно с души воротит от того, что люди обо мне болтают. Я как будто трескаюсь по швам и не могу это остановить.

— Понимаю. Не выходи в интернет. Никого не слушай. Не дай себя втянуть во всякую хрень. А это полная хрень.

— Вряд ли получится, — нервно смеется она.

— Волну не остановить. Но если не стоять на воде, на дно тебя не утащит.

— Типа если в лесу упало дерево, а поблизости никого нет, то кто докажет, что оно действительно упало?

— Если дурак сплетничает о тебе, — улыбаюсь я, — а ты не в курсе…

— Может, ты и прав. — Она вновь прикусывает губу и смотрит на руки, сложенные на столе. — Ты не поймешь, как это унизительно и дико, когда о тебе говорят незнакомцы.

Но я понимаю. Она даже не представляет насколько.

Официантка останавливается у столика, чтобы налить еще кофе. У нее темные волосы с седыми корнями. На бейджике сказано, что зовут ее Дебра.

— Скоро подам ваш заказ.

— Отлично, — говорю я.

Перед тем как уйти, Дебра упирается руками в стол и наклоняется так, будто собирается поведать тайну.

— У меня вопрос. Парень, который стоит у гриля, занимается серфингом. Ему интересно: вы правда Лэндон Янг? Я обещала узнать.

От тревоги перехватывает горло. Я цепенею всем телом. Джемма растерянно хмурится. «Черт! »

— Ну так что? — спрашивает Дебра с легкой улыбкой на губах.

Сердце сжимается, кровь приливает к голове. Я через силу киваю.

— Он будет в восторге! — шире улыбается Дебра. — Он говорил, что он ваш огромный фанат. — Она дважды стучит костяшками по столу и уходит.

Как только мы остаемся наедине, Джемма пригвождает меня суровым взглядом.

— Что это значит?

Надо было давно рассказать, но я молчал. Я перестраховывался и избегал правды. А теперь в самый неудачный момент меня выдернули из укрытия.

— Лэндон?

Я смотрю на Джемму. Естественно, я много раз думал об этом моменте. Думал о том, что она сделает и скажет, но когда я составлял сценарий, я и представить не мог, что все сложится вот так.

Я сглатываю и говорю:

— Хочу кое-что тебе показать, но не хочу, чтобы ты злилась.

Она щурится, с губ слетает смешок.

— Ты скажешь, что втайне любишь «Никельбэк»?

— Возможно.

— Серьезно? — вскидывает она брови.

— Не совсем.

С нервным смешком я вынимаю телефон из кармана. Черт, как волнительно. Координация нарушена. Нахожу то, что ищу, и протягиваю телефон через стол.

Джемма опускает глаза, потом смотрит на меня. Она больше не улыбается. Во взгляде неуверенность.

— Что это?

«Ну погнали».

— Поиск в «Гугле».

— Боже. — Она наконец-то все понимает. Она глядит то в экран, то на меня, словно пытается убедиться, что это не галлюцинации. Минуту спустя она присвистывает. — Здесь же сотни ссылок.

— Знаю, — сиплю я.

Джемма кривит губы. Взглядом со мной она не пересекается.

— Ну и что это значит? Ты… кто?

Прерывисто вздыхаю и рассказываю правду, внимательно глядя, как ее лицо становится все бледнее. Я рассказываю, что раньше был профессиональным серфером, что обо мне пишут на фан-страницах и в прессе, рассказываю обо всем том, что она ненавидит в бывшем.

— Знаю, момент неудачный. Клянусь, я не хотел, чтобы ты узнала вот так.

— Вот спасибо, — шепчет она.

Джемма моргает, в глазах предательски блестят слезы, которые грозятся пролиться. Мне словно воткнули в сердце нож.

— Знаю, как это выглядит, — опускаю я голову.

— Знаешь? По-моему, это похоже на обман.

Меня окатывает волна паники.

— Это не обман, — шепчу я.

— А смахивает на обман, — издает Джемма короткий стон.

Она права. В силу трусости я не был честен с самого начала, и теперь она уйдет.

Мозг кипит. Я перебираю отговорки и жалкие объяснения, отчаянно ищу то, за что можно ухватиться.

— Я… я говорил, что участвовал в соревнованиях по серфингу.

Объяснение ее озадачивает. Она округляет глаза и чуть ли не хохочет.

— Это ты так оправдываешься?

— Я не оправдываюсь. Это правда.

Роняю голову на грудь. Черт, я все делаю не так.

— Правда? Ну да, про соревнования ты говорил, но ты многое скрыл! — Она показывает мое фото, где я улыбаюсь и держу над головой огромный кубок. Снимок сделан три года назад во время соревнований на Беллс-Бич. — Ты говорил, тебе было четырнадцать. Я представляла тощих подростков на пляже, мегафон и награды в виде бутылочных крышек. А не вот это.

Под «вот это» она имеет в виду пятьсот тысяч результатов поиска в «Гугле», несколько минут назад высветившихся на экране.

— Извини. — Нарастает ощущение опасности.

Мне правда жаль. Жаль, что Джемма узнала вот так. Жаль, что я не тот, кем меня хочет видеть мир. Жаль, что я неудачник. Жаль, что ее бывший снял тот ролик. Жаль, что Эбби опять торгует наркотиками. Жаль, что ситуация настолько запуталась.

— Извини, — повторяю я.

Джемма заглядывает мне в глаза. Она стискивает зубы.

В знак капитуляции я поднимаю руки.

— Надо было рассказать.

— Да уж. — На щеках проступают красные пятна. — А Клаудия со Смитом… почему они молчали? Господи, почему никто не сказал? Я давно с вами работаю, и никто не сказал ни слова.

— Я попросил забыть про этот этап моей жизни. Практически все уважают эту просьбу.

— Почему? — бросает она вопрос, как упрек.

— Потому что… — я пытаюсь подобрать верные слова, — я не хотел, чтобы ты знала Лэндона Янга.

Краска на щеках становится гуще. Джемма качает головой.

— То есть тебя?

— Нет. — Я провожу руками по волосам. — Я не хотел, чтобы ты знала его, — указываю я на телефон, — потому что ты разочаруешься.

Джемма

Люди, описывая автомобильную аварию, всегда говорят, что не осознавали происходящего, пока не становилось слишком поздно.

Наверное, неправильно сравнивать сегодняшний день с аварией, но аналогии лучше не найти.

Скрежет металла. Визг шин. Хруст бьющегося стекла.

Фотограф. Видео. Лэндон сидит и пытается объяснить, зачем он меня обманул.

«Он меня обманул».

Я пропускаю все через себя. Голова кружится, кружится, кружится. По телу прокатываются волны боли и возмущения. Сердце колотится, как умирающее животное. Взволнованная кровь кипит в венах.

— Я не хотел тебя разочаровать.

Напряжение в его голосе проникает под кожу, пронзает пелену злости, заволакивающую голову. Эта фраза меня останавливает.

Я в вафельной.

Сквозь поток разговоров и звук бьющегося сердца слышно, как шипит масло в сковороде. Передо мной стоит чашка любимого кофе со сливками и сахаром. Над кассой качается туда-сюда, отсчитывая время, хвост часов в виде кошки.

Напротив меня сидит и ждет Лэндон. Руки подняты. Глаза сощурены. Он похож на заключенного, который вот-вот услышит приговор.

— Господи, с чего вдруг я должна разочароваться? — скриплю я из-за больного горла.

Лэндон трясущейся рукой забирает телефон. Он хмурит брови и что-то ищет. Ужасающий миг спустя он протягивает телефон мне.

Я не спеша читаю статью и, переваривая слова, начинаю понимать. Во всяком случае, мне так кажется.

Наркотики. Нападение. Реабилитация.

Кусочки пазла встают на свои места. «Сломленный». Такое ощущение, что я вижу Лэндона впервые.

— Ты красивая блистательная девушка. В кои-то веки показалось, что у меня появился человек, за которого стоит держаться. — Он смотрит на руки. — Знаю, я ошибся, но я не хотел, чтобы ты знала о моем прошлом. Я подумал, что, если ты узнаешь правду, ты никогда не дашь мне шанс.

Я даже кивнуть не могу. Вспоминаю вечер, когда он рассказывал о матери. «Ты слишком хорошая и не поймешь», — сказал он. Он был прав?

— Я дрался, Джемма. Часто. Я принимал наркотики. Разные, — серьезно говорит он. — Во время своих последних соревнований я набросился на фаната: он предъявил мне за то, что я закидывался прямо на волне. Он назвал меня посмешищем, а я вмазал ему с такой силой, что он плевался кровью и зубами, а потом до кучи пнул его по ребрам.

Я тихо охаю.

— Меньше чем через неделю я отключился в машине друга, пока он пытался вломиться в дом бывшей девушки. В тот день я обдолбался в хлам и подрался с копом. И в один миг… — он хлопает по столу, — карьера закончилась. Пресса сошла с ума. Спонсоры от меня отказались. По решению суда я оказался в реабилитационном центре.

Я делаю судорожный вдох и медленно выдыхаю.

— Ясно.

Он бросает на меня встревоженный взгляд из-под густых ресниц.

— Ясно?

— Ну не совсем. Я еще думаю.

— Лучше думать, чем презирать меня, — качает Лэндон головой с облегчением на лице.

— Я тебя не презираю.

— Но ты злишься?

— Не знаю, — честно отвечаю я, опустившись на спинку сиденья. — Информации многовато. Пока я отхожу, ты больше ничего не хочешь рассказать? Например, про членство в террористической организации?

— Есть такое, — улыбается он.

Он рассказывает то, что тяжело слушать. Он рассказывает, как измельчал обезболивающее и нюхал. Он рассказывает, как терял сознание и очухивался, не зная, где он и какой был день. Он рассказывает, как тусил на вечеринках и вырубался в машине.

— Сколько лет тебе было?

— Шестнадцать, — отвечает Лэндон.

— Шестнадцать? — Я даже не пытаюсь скрыть потрясение.

Он кивает.

— До этого я баловался, но в шестнадцать подсел серьезно. Я тяжело переживал смерть дяди, а в доме были наркотики.

В шестнадцать лет я смотрела повторы «Друзей» и училась играть на укулеле для школьной пьесы. Ситуация выше моего понимания.

— Твоя мама была дилером? — с трудом произношу я вопрос.

Он кивает.

— Эбби — алкоголичка, наркодилерша, преступница, картежница. Проблем целый букет.

— Эбби?

— Ей не нравилось, что мы называем ее мамой. Она считала, что ее бойфрендам ни к чему это слышать.

Я в шоке. Вспоминаю, как он рассказывал о мужиках, которые его обижали, и представляю Лэндона маленьким мальчиком. Я беру его за дрожащую руку.

— Боже мой.

Лэндон опускает глаза и моргает. Очень медленно он переворачивает руку ладонью вверх, порывисто вздыхает и расслабляет плечи.

— Лэндон?

Он смотрит на меня слезящимися глазами.

— То, что они делали, уже не имеет значения.

— Черта с два.

Он едва заметно кивает.

— Я долго злился на весь мир, много куда впутывался, а после того как я победил в турнире для профессионалов, стало только хуже. — В голосе слышатся стыд и боль. — Через четыре дня после того, как мне исполнилось восемнадцать, я одержал первую крупную победу и из человека, живущего по талонам, превратился в миллионера. Как можно догадаться, я сдуру пустил все деньги на ветер. Ничего не осталось.

— Тебе тяжело работать в баре?

Лэндон переводит взгляд на меня. Он выгибает бровь.

— Я не алкоголик. Ты хоть раз видела меня со стаканом?

Качаю головой. Он прав, я ни разу не видела, чтобы он пил что-то крепче кофе.

— Мне помогла Клаудия. — Он сглатывает и продолжает напряженным голосом: — Хотя «помогла» не то слово. Она меня спасла. Она плакала, кричала, умоляла меня взять себя в руки. Я понял, что если не сделаю этого для сестры, то ничего хорошего у меня в жизни не будет. Поэтому я смыл наркотики в унитаз, вычеркнул из жизни всех употреблявших друзей. Как оказалось, других у меня и не было.

— Ты лег в клинику?

Он кивает, большим пальцем водит по тыльной стороне моей ладони.

— Да, а потом долго ходил на групповые собрания. «Привет, меня зовут Лэндон, я подсел на опиаты», и всякое такое.

Сердце екает. Как я могла этого не замечать? Как я могла быть так близко и в то же время так далеко?

— Я не был с тобой честен, — продолжает он. — Ты не обязана мне верить, но знай: я чист почти два года.

— Верю.

На миг он сжимает мою руку, а потом отпускает.

— Больше я не употребляю. Я не пью. До встречи с тобой меня два года интересовали только волны. У меня не было того, кого я мог бы… потерять.

Пытаюсь сглотнуть ком в горле, но ничего не получается.

— Ты правда считаешь, что потеряешь меня?

Он мрачнеет лицом.

— Не знаю. Разве ты моя?

Я вздыхаю.

— Два года я соблюдал строгую диету: спал, учился и работал, — продолжает он. Ему сложно, но от этой темы он больше не увиливает. — Я чист, но ты должна знать, что оно все еще со мной.

— Что?

Он пожимает плечами и мотает головой. Пряди медных волос падают на глаза.

— Желание сбежать.

— Жажда забвения? — с любопытством спрашиваю я.

— Да, в точку.

— Так вот почему тебе нравится серфить.

Лэндон окидывает меня долгим взглядом, будто что-то выискивает.

— А может, поэтому мне нравишься ты.

От этих слов сбивается дыхание. Лицо наверняка розовеет, глаза наполняются слезами.

— Лэндон…

— Я не горжусь тем, кто я и что я делал.

После недолгого молчания я обхватываю чашку и дую на темную жидкость. Не поднимая глаз, я говорю:

— А должен гордиться.

— Почему?

— Ты многое пережил. Ты борец.

Когда я заглядываю ему в лицо, у него в глазах тоже стоят слезы.

Лэндон

— Ты больше не злишься? — спрашиваю я после того, как приносят наш заказ.

Последние пять минут были самыми напряженными в моей жизни, но после того как мы поговорили, опасения, засевшие в душе, начинают исчезать.

С минуту Джемма размышляет.

— Я обалдела, конечно, но, подумав, я не злюсь. В каком-то смысле я тебя понимаю. Но лучше бы ты рассказал раньше.

— Знаю и очень сожалею. Я с радостью искуплю свою вину.

— Искупишь вину? — спрашивает она, а затем откусывает от вафли.

Я киваю.

— Унижусь, сдамся в рабство — что угодно.

Она задумчиво жует.

— Ну тут все просто. С этого момента я хочу честности.

— Она твоя, — без раздумий отвечаю я.

— И ты должен рассказать самый постыдный случай. Это справедливо.

— Наверное, мое первое свидание в День святого Валентина.

Она вытирает каплю сиропа с подбородка.

— Настолько плохое?

— Настоящий кошмар.

— Что случилось? Тебя вырвало на нее? Вы сцепились брекетами? — Она сглатывает и машет вилкой. — Выкладывай, мистер.

— Мне было тринадцать лет, — смиренно вздыхаю я. — Ее звали Эмили Мур, по меркам восьмого класса она была мне не по зубам.

— Не верю.

— Поверь. — Я делаю глоток из чашки. — Эмили была крутой. Ну знаешь, за такими девчонками по школе таскаются хвостом миниатюрные блондинки.

— То есть она смахивала на ходячую рекламу жвачки?

— Точно, — смеюсь я, представляя Эмили Мур. Она была словно из рекламы жвачки. — В общем, я часто ездил на соревнования, а за неделю до Дня святого Валентина Эмили подошла ко мне в коридоре, уперла руку в бок и спросила, нравится ли она мне.

— Смело, — вскидывает Джемма брови.

— И не говори. — Я опускаюсь на спинку сиденья. Давненько я про это не вспоминал. — Я понятия не имел, как себя вести, и нес какую-то ахинею. В итоге она закатила глаза и сказала, что я могу пригласить ее на свидание, но только если куплю цветы и отведу ее в какое-нибудь классное место.

— Ее смекалка, конечно, восхищает, но она начинает пугать.

— Она очень пугала.

— Так ты пригласил ее на свидание?

— Я учился в восьмом классе. Конечно, пригласил. Готовился всю неделю. Мне хватило ума попросить Клаудию, которая, между прочим, не выносила Эмили Мур и День святого Валентина, помочь составить план восхитительного свидания.

— Она помогла?

— Еще как, — отвечаю я тоном, подсказывающим, что история примет печальный оборот. — Клаудия осталась верна себе и предложила спектакль.

— Очень клево и необычно.

— Сказала актриса.

— Бывшая актриса, — напоминает она, кусая вафлю.

— Ну да, — хмыкаю я. — В тринадцать лет машины у меня, разумеется, не было.

— Разумеется.

— В День святого Валентина отец Эмили довез нас до театра в Ла-Холье и…

— Ты нарядился? — перебивает она.

— Я навел марафет, — киваю я, — а точнее, надел штаны вместо пляжных шорт и причесался.

— Миленько.

— Короче, — трясу я головой, — я понял, что что-то не так, когда мы с Эмили шли к кассе за билетами.

— Как?

— Я заметил, что поблизости нет парней.

— Вообще?

— Вообще. А когда получил билеты, я понял почему.

Это возбуждает ее любопытство. Она упирается локтями в стол по обе стороны от тарелки.

— Почему?

— Потому что сестра отправила нас смотреть спектакль «Монологи вагины», посвященный Дню святого Валентина.

— «Монологи вагины»?

— Да, это спектакль, который состоит из монологов про расширение прав женщин и…

— Я знаю. — Она округляет глаза. — Клаудия не могла так с тобой поступить.

— Могла, — киваю я. — Она решила, что это смешно и познавательно.

Джемма хохочет, а я продолжаю:

— Знаешь, как неловко парню в тринадцать лет раз двести услышать слово «вагина»? Да еще и на свидании?

Она смеется громче.

— Эмили Мур больше со мной не общалась, а я целый год не ходил на свидания.

Это вызывает новый приступ смеха.

Я смотрю на Джемму. Она прижимает салфетку к груди, лицо розовеет от хохота.

«Чувствуешь? »

Когда приносят счет, Джемма все еще покатывается со смеху.


Глава 19

Лэндон

Я веду Джемму к мосту возле пирса. Мы свешиваем ноги за край, и в оранжевом свете дня я рассказываю, как в детстве сидел здесь и ел машины.

— В смысле «ел машины»? — ухмыляется она, убирая волосы с лица.

Я объясняю, что, если открыть рот и наклонить голову, будет похоже на то, будто глотаешь приближающиеся машины.

Джип «Вранглер».

Красный кабриолет.

Развозной фургон.

Пока нет машин, она спрашивает:

— Ты же знаешь, что я хотела быть актрисой?

Белый БМВ.

— Угу.

— Я говорила, почему перехотела?

Я качаю головой.

— После окончания школы я получила стипендию в университете Карнеги — Меллона и все спланировала. В голове была схема с тем, как сложатся следующие пять лет. Но в середине первого курса и схема, и универ мне надоели. Джули хотела, чтобы я осталась, но прислушиваться я не стала. Однажды утром я упаковала вещи и вернулась на запад. Достало ждать, когда же мечта сбудется. Хотелось всего и сразу. — Она замолкает. — Весь путь до Калифорнии я чувствовала себя девушкой из финала фильма. Меня будто выпустили на волю, но потом…

— Это прошло? — вставляю я, радуясь, что она говорит со мной, рассказывает о прошлом.

— В Эл-Эй меня потрясла реальность, — кивает она. — Я стояла в огромных очередях среди девушек, которые были ничуть не хуже, а то и лучше меня, все это на меня давило, и я сдалась. Перестала верить, вообще ничего не хотела. Я перестала… бороться.

— Как родители отнеслись к тому, что ты бросила учебу? — спрашиваю я, проглотив серебристый минивэн.

— Из-за того, что я хотела заняться актерским мастерством, они во мне разочаровались. Они считали, что для хобби это годится, но они были бы гораздо счастливее, если бы я устроилась в Корпус мира. — Она жует темно-синий «крайслер». Я смеюсь. — Родители познакомились в колледже, они учились по специальности «агроэкология».

Агроэкология?

— Как-то неправдоподобно звучит.

— И не говори. Но это не выдумка, это реальная специальность. Когда я была маленькой, они занимались проектом по развитию Сакраменто, а сейчас они в Танзании учат сельских жителей выращивать урожай.

Черный внедорожник. Синий седан.

— Круто.

— Круто. — Что-то в голосе наводит на мысль, что ничего крутого она здесь не видит. Прекращаю играть и устремляю глаза на Джемму. — До Танзании они на полгода ездили в Мозамбик, а до этого в Анголу. Они сотрудничают с организацией, которая по всей Африке высаживает продовольственные культуры и учит за ними ухаживать. — Джемма жует белую двухдверную тачку с тонированными стеклами. — Они хотят изменить мир.

— Вы часто общаетесь? У них должны быть спутниковые телефоны.

— Телефоны есть, но общаемся мы редко. Раньше мы были близки, но сейчас все по-другому.

Джемма скользит взглядом по крышам машин. Хочется схватить ее за подбородок, чтобы увидеть, что творится у нее в глазах.

Еще до того, как я задаю вопрос, я знаю, что ответ будет скверным.

— Почему по-другому?

— Из-за брата.

Брата она вроде бы упоминала, но не говорила, младший он или старший.

— Да?

— Не люблю об этом говорить… Он умер, — тараторит она, словно резво ныряет в такую холодную воду, что аж пальцы ног скрючиваются. — Сложно говорить. Каждый раз кажется, что все повторяется. — Джемма обхватывает себя руками, кусает внутреннюю сторону щеки. — У Эндрю был рак.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.