Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Хемингуэй Эрнест 15 страница



- А нельзя ли нам кататься на тобоггане? - спросил я.

- Конечно, можно и на тобоггане, - сказал первый чиновник. - Вполне можно кататься на тобоггане. В Монтре продаются отличные канадские тобогганы.

--------------------------------------

(1) Небольшие швейцарские санки (франц. ).

Братья Окс торгуют тобогганами. Они сами импортируют тобогганы.

Второй чиновник отвернулся.

- Для катания на тобоггане, - сказал он, - требуется специальная piste (1). Нельзя кататься на тобоггане по улицам Монтре. Где вы остановились?

- Мы еще сами не знаем, - сказал я. - Мы только что приехали из Бриссаго. Экипаж ждет на улице.

- Вы не пожалеете о том, что едете в Монтре, - сказал первый чиновник. - Вы найдете там прекрасный мягкий климат. Вам не нужно будет далеко ходить, если вы захотите заниматься зимним спортом.

- Если вас действительно интересует зимний спорт, - сказал второй чиновник, - поезжайте в Энгадин или Мюррен. Я вынужден протестовать против данного вам совета ехать в Монтре для зимнего спорта.

- В Лез-Аван над Монтре превосходные условия для любого зимнего спорта. - Патриот Монтре яростно взглянул на своего коллегу.

- Господа, - сказал я. - К сожалению, мы должны ехать. Моя кузина очень устала. Мы рискнем отправиться в Монтре.

- Приветствую ваше решение. - Первый чиновник пожал мне руку.

- Полагаю, что вы будете сожалеть об отъезде из Локарно, - сказал второй чиновник. - Во всяком случае, в Монтре вам придется явиться в полицию.

- Никаких недоразумений с полицией у вас не будет, - уверил меня первый чиновник. - Со стороны населения вы встретите исключительное радушие и дружелюбие.

- Большое спасибо вам обоим, - сказал я. - Ваши советы для нас очень ценны.

- До свидания, - сказала Кэтрин.

- Большое спасибо вам обоим.

Они проводили нас поклонами до дверей, патриот Локарно с некоторой холодностью. Мы спустились по лестнице и сели в экипаж.

- О, господи, милый! - сказала Кэтрин. - Неужели нельзя было выбраться оттуда раньше?

--------------------------------------

(1) Дорожка (франц. ).

Я дал кучеру адрес отеля, рекомендованного нам одним из чиновников. Кучер подобрал вожжи.

- Ты забыл про армию, - сказала Кэтрин. Солдат стоял у экипажа. Я дал ему десять лир.

- У меня еще нет швейцарских денег, - сказал я. Он поблагодарил, взял под козырек и ушел. Экипаж тронулся, и мы поехали в отель.

- Что это тебе вздумалось сказать про Монтре? - спросил я Кэтрин. - Ты действительно хочешь туда ехать?

- Это было первое, что мне пришло в голову, - сказала она. - Там неплохо. Мы можем поселиться где-нибудь наверху, в горах.

- Тебе хочется спать?

- Я уже засыпаю.

- Мы хорошо выспимся. Бедная ты моя Кэт! Досталось тебе этой ночью.

- Мне было очень весело, - сказала Кэтрин. - Особенно когда ты сидел с зонтиком.

- Ты понимаешь, что мы в Швейцарии?

- Нет, мне все кажется: вот я проснусь, и это все неправда.

- И мне тоже.

- Но ведь это правда, милый? Это ведь не на Миланский вокзал я еду провожать тебя?

- Надеюсь, что нет.

- Не говори так. Я боюсь. Вдруг это в самом деле так.

- Я точно пьяный и ничего не соображаю, - сказал я.

- Покажи свои руки.

Я протянул ей обе руки. Они были стерты до живого мяса.

- Только в боку раны нет, - сказал я.

- Не богохульствуй.

Я очень устал, и у меня кружилась голова. Все мое оживление пропало. Экипаж катился по улице.

- Бедные руки! - сказала Кэтрин.

- Не тронь их, - сказал я. - Что за черт, я не пойму, где мы. Куда мы едем, кучер?

Кучер остановил лошадь.

- В отель " Метрополь". Разве вы не туда хотели?

- Да, да, - сказал я. - Все в порядке, Кэт.

- Все в порядке, милый. Не волнуйся. Мы хорошо выспимся, и завтра ты уже не будешь точно пьяный.

- Я совсем пьяный, - сказал я. - Весь этот день похож на оперетту. Может быть, я голоден.

- Ты просто устал, милый. Это все пройдет.

Экипаж остановился у отеля. Мальчик вышел взять наши чемоданы.

- Уже проходит, - сказал я. Мы были на мостовой и шли к отелю.

- Я знала, что пройдет. Ты просто устал. Тебе нужно выспаться.

- Во всяком случае, мы в Швейцарии.

- Да, мы действительно в Швейцарии.

Вслед за мальчиком с чемоданами мы вошли в отель.

* КНИГА ПЯТАЯ *

Глава тридцать восьмая

В ту осень снег выпал очень поздно. Мы жили в деревянном домике среди сосен на склоне горы, и по ночам бывали заморозки, так что вода в двух кувшинах на умывальнике покрывалась к утру тонкой корочкой льда. Madame Гуттинген рано утром входила в комнату, чтобы закрыть окна, и разводила огонь в высокой изразцовой печке. Сосновые дрова трещали и разгорались, и огонь в печке начинал гудеть, и madame Гуттинген во второй раз входила в комнату, неся толстые поленья для печки и кувшин с горячей водой. Когда комната нагревалась, она приносила завтрак. Завтракая в постели, мы видели озеро и горы по ту сторону озера, на французском берегу. На вершинах гор лежал снег, и озеро было серое со стальной синевой.

Снаружи, перед самым домом, проходила дорога. От мороза колеи и борозды были твердые, как камень, и дорога упорно лезла вверх через рощу и потом, опоясав гору, выбиралась туда, где были луга, и сараи, и хижины в лугах на опушке леса, над самой долиной. Долина была глубокая, и на дне ее протекала речка, впадавшая в озеро, и когда ветер дул из долины, слышно было, как речка шумит по камням.

Иногда мы сворачивали с дороги и шли тропинкой через сосновую рощу. В роще земля под ногами была мягкая: она не отвердела от мороза, как на дороге. Но нам не мешало то, что земля на дороге твердая, потому что подошвы и каблуки у нас были подбиты гвоздями, и гвозди вонзались в мерзлую землю, и в подбитых гвоздями башмаках идти по дороге было приятно и как-то бодрило. Но идти рощей было тоже очень хорошо.

От дома, в котором мы жили, начинался крутой спуск к небольшой равнине у озера, и в солнечные дни мы сидели на веранде, и нам было видно, как вьется дорога по горному склону, и виден был склон другой горы и расположенные террасами виноградники, где все лозы уже высохли по-зимнему, и поля, разделенные каменными оградами, и пониже виноградников городские дома на узкой равнине у берега озера. На озере был островок с двумя деревьями, и деревья были похожи на двойной парус рыбачьей лодки. Горы по ту сторону озера были крутые и остроконечные, и у южного края озера длинной впадиной между двумя горными кряжами лежала долина Роны, а в дальнем конце, там, где долину срезали горы, был Дан-дю-Миди. Это была высокая снежная гора, и она господствовала над долиной, но она была так далеко, что не отбрасывала тени.

Когда было солнечно, мы завтракали на веранде, но остальное время мы ели наверху, в маленькой комнатке с дощатыми стенами и большой печкой в углу. Мы накупили в городе журналов и книг и выучились многим карточным играм для двоих. Маленькая комната с печкой была нашей гостиной и столовой. Там было два удобных кресла и столик для журналов и книг, а в карты мы играли на обеденном столе, после того как уберут посуду. Monsieur и madame Гуттинген жили внизу, и вечерами мы иногда слышали, как они разговаривают, и они тоже были очень счастливы вдвоем. Он когда-то был обер-кельнером, а она работала горничной в том же отеле, и они скопили деньги на покупку этого дома. У них был сын, который готовился стать обер-кельнером. Он служил в отеле в Цюрихе. Внизу было помещение, где торговали вином и пивом, и по вечерам мы иногда слышали, как на дороге останавливались повозки и мужчины поднимались по ступенькам в дом пропустить стаканчик.

В коридоре перед нашей комнатой стоял ящик с дровами, и оттуда я брал поленья, чтоб подбрасывать в печку. Но мы не засиживались поздно. Мы ложились спать в нашей большой спальне, не зажигая огня, и, раздевшись, я открывал окна, и смотрел в ночь, и на холодные звезды, и на сосны под окнами, и потом как можно быстрее ложился в постель. Хорошо в постели, когда воздух такой холодный и чистый, а за окном ночь. Мы спали крепко, и если ночью я просыпался, то знал отчего, и тогда я отодвигал пуховик, очень осторожно, чтобы не разбудить Кэтрин, и опять засыпал, с новым чувством легкости от тонкого одеяла. Война казалась далекой, как футбольный матч в чужом колледже. Но из газет я знал, что бои в горах все еще идут, потому что до сих пор не выпал снег.

Иногда мы спускались по склону горы в Монтре. От самого дома вела вниз тропинка, но она была очень крутая, и обычно мы предпочитали спускаться по дороге и шли широкой, отверделой от мороза дорогой между полями, а потом между каменными оградами виноградников и еще ниже между домиками лежащих у дороги деревень. Деревень было три: Шернэ, Фонтаниван и еще одна, забыл какая. Потом все той же дорогой мы проходили мимо старого, крепко сбитого каменного chateau на выступе горы, среди расположенных террасами виноградников, где каждая лоза была подвязана к тычку, и все лозы были сухие и бурые, и земля ожидала снега, а внизу, в глубине, лежало озеро, гладкое и серое, как сталь. От chateau дорога шла вниз довольно отлого, а потом сворачивала вправо, и дальше был вымощенный булыжником очень крутой спуск прямо к Монтре.

У нас не было никого знакомых в Монтре. Мы шли по берегу озера и видели лебедей, и бесчисленных чаек, и буревестников, которые взлетали, как только подойдешь поближе, и жалобно кричали, глядя вниз, на воду. Поодаль от берега плыли стаи гагар, маленьких и темных, оставляя за собой след на воде. Придя в город, мы пошли по главной улице и рассматривали витрины магазинов. Там было много больших отелей, теперь закрытых, но магазины почти все были открыты, и нам везде были очень рады. Была очень хорошая парикмахерская, и Кэтрин зашла туда причесаться. Хозяйка парикмахерской встретила ее очень приветливо, это была наша единственная знакомая в Монтре. Пока Кэтрин причесывалась, я сидел в пивном погребке и пил темное мюнхенское пиво и читал газеты. Я читал " Корьере делла сера" и английские и американские газеты из Парижа. Все объявления были замазаны типографской краской, вероятно, чтобы нельзя было использовать их для сношений с неприятелем. Это было невеселое чтение. Дела везде обстояли невесело. Я сидел в уголке с большой кружкой темного пива и вскрытым бумажным пакетом pretzeis (1) и ел pretzeis, потому что мне нравился их солоноватый привкус и то, каким вкусным от них становилось пиво, и читал о разгроме. Я думал, что Кэтрин зайдет за мной, но она не заходила, и я положил газеты на место, заплатил за пиво и пошел искать ее. День был холодный, и сумрачный, и зимний, и камень стен казался холодным. Кэтрин все еще была в парикмахерской. Хозяйка завивала ей волосы. Я сидел в кабинетике и смотрел. Это меня волновало, и Кэтрин улыбалась и разговаривала со мной, и голос у меня был немного хриплый от волнения. Щипцы приятно позвякивали, и я видел волосы Кэтрин в трех зеркалах, и в кабинетике было тепло и приятно. Потом хозяйка уложила Кэтрин волосы, и Кэтрин посмотрела в зеркало и немножко изменила прическу, вынимая и вкалывая шпильки; потом встала.

- Мне прямо совестно, что я так долго.

- Monsieur было очень интересно. Разве нет, monsieur? - улыбнулась хозяйка.

- Да, - сказал я.

Мы вышли и пошли по улице. Было холодно и сумрачно, и дул ветер.

- Ты даже не знаешь, как я тебя люблю, - сказал я.

- Ведь, правда, нам теперь очень хорошо? - сказала Кэтрин. - Знаешь что? Давай зайдем куда-нибудь и вместо чая выпьем пива. Для маленькой Кэтрин пиво очень полезно. Оно не даст ей слишком сильно расти.

--------------------------------------

(1) Род печенья (нем. ).

- Маленькая Кэтрин, - сказал я. - Вот лентяйка!

- Она умница, - сказала Кэтрин. - Она себя очень хорошо ведет. Доктор говорит, что мне полезно пиво и что оно ей не даст слишком сильно расти.

- Ты правда не давай ей расти, и если она будет мальчик, он сможет стать жокеем.

- Пожалуй, если уж родится ребенок, надо будет нам в самом деле пожениться, - сказала Кэтрин. Мы сидели в пивной за столиком в углу. На улице уже темнело. Было рано, но день был сумрачный, и вечер рано наступил.

- Давай поженимся теперь, - сказал я.

- Нет, - сказала Кэтрин. - Теперь неудобно. Уже слишком заметно. Не пойду я такая в мэрию.

- Жаль, что мы раньше не поженились.

- Пожалуй, так было бы лучше. Но когда же мы могли, милый?

- Не знаю.

- А я знаю только одно. Не пойду я в мэрию такой почтенной матроной.

- Какая же ты матрона?

- Самая настоящая, милый. Парикмахерша спрашивала, первый ли это у нас. Я ей сказала, что у нас уже есть два мальчика и две девочки.

- Когда же мы поженимся?

- Как только я опять похудею. Я хочу, чтобы у нас была великолепная свадьба и чтоб все думали: какая красивая пара.

- Но тебя это не огорчает?

- А отчего же мне огорчаться, милый? У меня только единственный раз было скверно на душе, это в Милане, когда я почувствовала себя девкой, и то через пять минут все прошло, и потом тут больше всего была виновата комната. Разве я плохая жена?

- Ты чудная жена.

- Вот и не думай о формальностях, милый. Как только я опять похудею, мы поженимся.

- Хорошо.

- Как ты думаешь, выпить мне еще пива? Доктор сказал, что у меня таз узковат, так что лучше не давать маленькой Кэтрин очень расти.

- Что он еще сказал? - Я встревожился.

- Ничего. У меня замечательное кровяное давление, милый. Он в восторге от моего кровяного давления.

- А что еще он сказал насчет узкого таза?

- Ничего. Совсем ничего. Он сказал, что мне нельзя ходить на лыжах.

- Правильно.

- Он сказал, что теперь уже поздно начинать, если я до сих пор не ходила. Он сказал, что ходить бы на лыжах можно, только падать нельзя.

- Он шутник, твой доктор.

- Нет, в самом деле, он очень славный. Мы его позовем, когда придет время родиться маленькому.

- Ты его не спрашивала, пожениться ли нам?

- Нет. Я ему сказала, что мы женаты четыре года. Видишь ли, милый, если я выйду за тебя, я стану американкой, а по американским законам, когда б мы ни поженились, - ребенок считается законным.

- Где ты это вычитала?

- В нью-йоркском " Уорлд алманак" в библиотеке.

- Ты просто прелесть.

- Я очень рада, что буду американкой. И мы поедем в Америку, правда, милый? Я хочу посмотреть Ниагарский водопад.

- Ты прелесть.

- Я еще что-то хотела посмотреть, только я забыла что.

- Бойни?

- Нет. Я забыла.

- Небоскреб Вулворта?

- Нет.

- Большой Каньон?

- Нет. Но и это тоже.

- Что же тогда?

- Золотые ворота! Вот что я хотела посмотреть. Где это Золотые ворота?

- В Сан-Франциско.

- Ну, так поедем туда. И вообще я хочу посмотреть Сан-Франциско.

- Отлично. Туда мы и поедем.

- А теперь давай поедем на вершину горы. Хорошо?

- В пять с минутами есть поезд.

- Вот на нем и поедем.

- Ладно. Я только выпью еще пива.

Когда мы вышли, и пошли по улице, и стали подниматься по лестнице к станции, было очень холодно. Холодный ветер дул из Ронской долины. В витринах магазинов горели огни, и мы поднялись по крутой каменной лестнице на верхнюю улицу и потом по другой лестнице к станции. Там уже стоял электрический поезд, весь освещенный. На большом циферблате было обозначено время отхода. Стрелки показывали десять минут шестого. Я посмотрел на станционные часы. Было пять минут шестого. Когда мы садились в вагон, я видел, как вагоновожатый и кондуктор вышли из буфета. Мы уселись и открыли окно. Вагон отапливался электричеством, и в нем было душно, но в окно входил свежий холодный воздух.

- Ты устала, Кэт? - спросил я.

- Нет. Я себя великолепно чувствую.

- Нам не долго ехать.

- Я с удовольствием проедусь, - сказала она. - Не тревожься обо мне, милый. Я себя чувствую прекрасно.

Снег выпал только за три дня до рождества. Как-то утром мы проснулись, и шел снег. В печке гудел огонь, а мы лежали в постели и смотрели, как сыплет снег. Madame Гуттинген убрала посуду после завтрака и подбросила в печку дров. Это была настоящая снежная буря. Madame Гуттинген сказала, что она началась около полуночи. Я подошел к окну и посмотрел, но ничего не мог разглядеть дальше дороги. Дуло и мело со всех сторон. Я снова лег в постель, и мы лежали и разговаривали.

- Хорошо бы походить на лыжах, - сказала Кэтрин. - Такая досада, что мне нельзя на лыжах.

- Мы достанем санки и съедем по дороге вниз. Это для тебя не опаснее, чем в автомобиле.

- А трясти не будет?

- Можно попробовать.

- Хорошо бы, не трясло.

- Немного погодя можно будет выйти погулять по снегу.

- Перед обедом, - сказала Кэтрин, - для аппетита.

- Я и так всегда голоден.

- И я тоже.

Мы вышли в метель. Повсюду намело сугробы, так что нельзя было уйти далеко. Я пошел вперед, протаптывая дорожку, но пока мы добрались до станции, нам пришлось довольно долго идти. Мело так, что невозможно было раскрыть глаза, и мы вошли в маленький кабачок у станции и, метелкой стряхнув друг с друга снег, сели на скамью и спросили вермуту.

- Сегодня сильная буря, - сказала кельнерша.

- Да.

- Снег поздно выпал в этом году.

- Да.

- Что, если я съем плитку шоколада? - спросила Кэтрин. - Или уже скоро завтрак? Я всегда голодна.

- Можешь съесть одну, - сказал я.

- Я возьму с орехами, - сказала Кэтрин.

- С орехами очень вкусный, - сказала девушка. - Я больше всего люблю с орехами.

- Я выпью еще вермуту, - сказал я.

Когда мы вышли, чтоб идти домой, нашу дорожку уже занесло снегом. Только едва заметные углубления остались там, где раньше были следы. Мело прямо в лицо, так что нельзя было раскрыть глаза. Мы почистились и пошли завтракать. Завтрак подавал monsieur Гуттинген.

- Завтра можно будет пойти на лыжах, - сказал он. - Вы ходите на лыжах, мистер Генри?

- Нет. Но я хочу научиться.

- Вы научитесь очень легко. Мой сын приезжает на рождество, он вас научит.

- Чудесно. Когда он должен приехать?

- Завтра вечером.

Когда после обеда мы сидели у печки в маленькой комнате и смотрели в окно, как валит снег, Кэтрин сказала:

- Что, если тебе уехать куда-нибудь одному, милый, побыть среди мужчин, походить на лыжах?

- Зачем мне это?

- Неужели тебе никогда не хочется повидать других людей?

- А тебе хочется повидать других людей?

- Нет.

- И мне нет.

- Я знаю. Но ты другое дело. Я жду ребенка, и поэтому мне приятно ничего не делать. Я знаю, что я стала ужасно глупая и слишком много болтаю, и мне кажется, лучше тебе уехать, а то я тебе надоем.

- Ты хочешь, чтоб я уехал?

- Нет, я хочу, чтоб ты был со мной.

- Ну, так я и не поеду никуда.

- Иди сюда, - сказала она. - Я хочу пощупать шишку у тебя на голове. Большая все-таки шишка. - Она провела по ней пальцами. - Милый, почему бы тебе не отпустить бороду?

- Тебе хочется?

- Просто так, для забавы. Мне хочется посмотреть, какой ты с бородой.

- Ладно. Отпущу бороду. Сейчас же, сию минуту начну отпускать. Это идея. Теперь у меня будет занятие.

- Ты огорчен, что у тебя нет никакого занятия?

- Нет. Я очень доволен. Мне очень хорошо. А тебе?

- Мне чудесно. Но я все боюсь, может быть, теперь, когда я такая, тебе скучно со мной?

- Ох, Кэт! Ты даже не представляешь себе, как сильно я тебя люблю.

- Даже теперь?

- И теперь и всегда. И я вполне счастлив. Разве нам не хорошо тут?

- Очень хорошо, но мне все кажется, что ты какой-то неспокойный.

- Нет. Я иногда вспоминаю фронт и разных людей, но это не тревожит меня. Я ни о чем долго не думаю.

- Кого ты вспоминаешь?

- Ринальди, и священника, и еще всяких людей. Но долго я о них не думаю. Я не хочу думать о войне. Я покончил с ней.

- О чем ты сейчас думаешь?

- Ни о чем.

- Нет, ты думал о чем-то. Скажи.

- Я думал, правда ли, что у Ринальди сифилис.

- И все?

- Да.

- А у него сифилис?

- Не знаю.

- Я рада, что у тебя нет. У тебя ничего такого не было?

- У меня был триппер.

- Я не хочу об этом слышать. Тебе очень больно было, милый?

- Очень.

- Я б хотела, чтоб у меня тоже был.

- Не выдумывай.

- Нет, правда. Я б хотела, чтобы у меня все было, как у тебя. Я б хотела знать всех женщин, которых ты знал, чтоб потом высмеивать их перед тобой.

- Вот это красиво.

- А что у тебя был триппер, красиво?

- Нет. Смотри, как снег идет.

- Я лучше буду смотреть на тебя. Милый, что, если б ты отпустил волосы?

- То есть как?

- Ну, немножко подлиннее.

- Они и так длинные.

- Нет, отпусти их немного длиннее, а я остригусь, и мы будем совсем одинаковые, только один светлый, а другой темный.

- Я не хочу, чтоб ты остриглась.

- А это, может быть, забавно. Мне надоели волосы. Ночью в постели они ужасно мешают.

- Мне нравится так.

- А с короткими бы тебе не понравилось?

- Может быть. Мне нравится, как сейчас.

- Может быть, с короткими лучше. И мы были бы оба одинаковые. Милый, я так тебя люблю, что хочу быть тобой.

- Это так и есть. Мы с тобой одно.

- Я знаю. По ночам.

- Ночью все замечательно.

- Я хочу, чтоб совсем нельзя было разобрать, где ты, а где я. Я не хочу, чтоб ты уезжал. Я это нарочно сказала. Если тебе хочется, уезжай. Но только возвращайся скорее. Милый, ведь я же вообще не живу, когда я не с тобой.

- Я никогда не уеду, - сказал я. - я ни на что не гожусь, когда тебя нет. У меня нет никакой жизни.

- Я хочу, чтобы у тебя была жизнь. Я хочу, чтобы у тебя была очень хорошая жизнь. Но это будет наша общая жизнь, правда?

- Ну как, перестать мне отпускать бороду или пусть растет?

- Пусть растет. Отпускай. Это так интересно. Может быть, она вырастет к Новому году.

- Хочешь, сыграем в шахматы?

- Лучше в другую игру.

- Нет. Давай в шахматы.

- А потом в другую?

- Да.

- Ну, хорошо.

Я достал шахматную доску и расставил фигуры. За окном по-прежнему валил снег.

Как-то раз я среди ночи проснулся и почувствовал, что Кэтрин тоже не спит. Луна светила в окно, и на постель падали тени от оконного переплета.

- Ты не спишь, дорогой?

- Нет. А ты не можешь заснуть?

- Я только что проснулась и думаю о том, какая я была сумасшедшая, когда мы встретились. Помнишь?

- Ты была чуть-чуть сумасшедшая.

- Теперь со мной никогда такого не бывает. Теперь у меня все замечательно. Ты так чудно говоришь это слово. Скажи " замечательно".

- Замечательно.

- Ты милый. И я теперь уже не сумасшедшая.

Я только очень, очень, очень счастлива.

- Ну спи, - сказал я.

- Ладно. Давай заснем оба сразу.

- Ладно.

Но мы не заснули сразу. Я еще довольно долго лежал, думая о разных вещах и глядя на спящую Кэтрин и на лунные блики у нее на лице. Потом я тоже заснул.

Глава тридцать девятая

К середине января я уже отрастил бороду, и установились наконец по-зимнему холодные, яркие дни и холодные, суровые ночи. Снова можно было ходить по дорогам. Снег стал твердый и гладкий, укатанный полозьями саней и бревнами, которые волокли с горы вниз. Снег лежал повсюду кругом, почти до самого Монтре. Горы по ту сторону озера были совсем белые, и долина Роны скрылась под снегом. Мы совершали длинные прогулки по другому склону горы до Бэн-де-л'Альяз. Кэтрин надевала подбитые гвоздями башмаки и плащ и брала с собой палку с острым стальным наконечником. Под плащом ее полнота не была заметна, и мы шли не слишком быстро, и останавливались, и садились отдыхать на бревнах у дороги, когда она уставала.

В Бэн-де-л'Альяз был кабачок под деревьями, куда заходили выпить лесорубы, и мы сидели там, греясь у печки, и пили горячее красное вино с пряностями и лимоном. Его называют Gluhwein, и это прекрасная вещь, когда нужно согреться или выпить за чье-нибудь здоровье. В кабачке было темно и дымно, и потом, когда мы выходили, холодный воздух обжигал легкие и кончик носа при дыхании немел. Мы оглядывались на кабачок, где во всех окнах горел свет, и у входа лошади лесорубов били копытами, чтоб согреться, и мотали головой. Волоски на их мордах были покрыты инеем, и пар от их дыхания застывал в воздухе. На обратном пути дорога была гладкая и скользкая, и лед был оранжевый от лошадиной мочи до самого поворота, где тропа, по которой волокли бревна, уходила в сторону. Дальше дорога была покрыта плотно укатанным снегом и вела через лес, и два раза, возвращаясь вечером домой, мы видели лисицу.

Это был славный край, и когда мы выходили гулять, нам всегда было очень весело.

- У тебя замечательная борода, - сказала Кэтрин. - Совсем как у лесорубов. Ты видел того, в золотых сережках?

- Это охотник на горных козлов, - сказал я. - Они носят серьги, потому что это будто бы обостряет слух.

- Неужели? Вряд ли это так. По-моему, они носят их, чтоб всякий знал, что они охотники на горных козлов. А здесь водятся горные козлы?

- Да, за Дан-де-Жаман.

- Как забавно, что мы видели лисицу.

- А лисица, когда спит, обертывает свой хвост вокруг тела, и ей тепло.

- Вот, должно быть, приятно.

- Мне всегда хотелось иметь такой хвост. Что, если б у нас были хвосты, как у лисиц?

- А как же тогда одеваться?

- Можно заказывать специальные костюмы или уехать в такую страну, где это не имеет значения.

- Мы и сейчас в такой стране, где ничто не имеет значения. Разве не замечательно, что мы живем тут и никого не видим? Ты ведь не хочешь никого видеть, правда, милый?

- Да.

- Давай посидим минутку. Я немножко устала. Мы сидели на бревне совсем рядом. Впереди дорога уходила в лес.

- Она не будет мешать нам, малышка? Как ты думаешь?

- Нет. Мы ей не позволим.

- Как у нас с деньгами?

- Денег куча. Я уже получил по последнему чеку.

- А твои родственники не станут искать тебя? Ведь они теперь знают, что ты в Швейцарии.

- Возможно. Я им напишу как-нибудь.

- Разве ты еще не написал?

- Нет. Только послал чек на подпись.

- Слава богу, что я тебе не родственница.

- Я дам им телеграмму.

- Разве ты их совсем не любишь?

- Раньше любил, но мы столько ссорились, что ничего не осталось.

- Мне кажется, что они бы мне понравились. Наверно, они бы мне очень понравились.

- Давай не будем о них говорить, а то я начну о них тревожиться. Немного погодя я сказал: - Пойдем, если ты отдохнула.

- Я отдохнула.

Мы пошли по дороге дальше. Было уже темно, и снег скрипел под ногами. Ночь была сухая, и холодная, и очень ясная.

- Мне очень нравится твоя борода, - сказала Кэтрин. - Просто прелесть. На вид жесткая и колючая, а на самом деле мягкая и такая приятная.

- По-твоему, так лучше, чем без бороды?

- Пожалуй, лучше. Знаешь, милый, я не стану стричься до рождения маленькой Кэтрин. Я теперь слишком толстая и похожа на матрону. Но когда она родится и я опять похудею, непременно остригусь, и тогда у тебя будет совсем другая, новая девушка. Мы пойдем с тобой вместе, и я остригусь, или я пойду одна и сделаю тебе сюрприз.

Я молчал.

- Ты ведь не запретишь мне, правда?

- Нет. Может быть, мне даже понравится.

- Ну, какой же ты милый! А вдруг, когда я похудею, я стану очень хорошенькая и так тебе понравлюсь, что ты опять в меня влюбишься.

- О, черт! - сказал я. - Я и так в тебя достаточно влюблен. Чего ты еще хочешь? Чтоб я совсем потерял голову?

- Да. Я хочу, чтоб ты потерял голову.

- Ну и пусть, - сказал я. - Я сам этого хочу.

Глава сороковая

Нам чудесно жилось. Мы прожили январь и февраль, и зима была чудесная, и мы были очень счастливы. Были недолгие оттепели, когда дул теплый ветер, и снег делался рыхлым, и в воздухе чувствовалась весна, но каждый раз становилось опять ясно и холодно, и возвращалась зима. В марте зима первый раз отступила по-настоящему. Ночью пошел дождь. Дождь шел все утро, и снег превратился в грязь, и на горном склоне стало тоскливо. Над озером и над долиной нависли тучи. Высоко в горах шел дождь. Кэтрин надела глубокие калоши, а я резиновые сапоги monsieur Гуттингена, и мы под зонтиком, по грязи и воде, размывавшей лед на дороге, пошли в кабачок у станции выпить вермуту перед завтраком. Было слышно, как за окном идет дождь.

- Как ты думаешь, не перебраться ли нам в город?

- А ты как думаешь? - спросила Кэтрин.

- Если зима кончилась и пойдут дожди, здесь станет нехорошо. Сколько еще до маленькой Кэтрин?

- Около месяца. Может быть, немножко больше.

- Можно спуститься вниз и поселиться в Монтре.

- А почему не в Лозанне? Ведь больница там.

- Можно и в Лозанне. Я просто думал, не слишком ли это большой город.

- Мы и в большом городе можем быть одни, а в Лозанне, наверно, славно.

- Когда же мы переедем?

- Мне все равно. Когда хочешь, милый. Можно и совсем не уезжать, если ты не захочешь.

- Посмотрим, как погода.

Дождь шел три дня. На склоне горы ниже станции совсем не осталось снега. Дорога была сплошным потоком жидкой грязи. Была такая сырость и слякоть, что нельзя было выйти из дому. Утром на третий день дождя мы решили переехать в город.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.